Демон АУ

— Да чтоб мне рога в копыта, ё-моё, — сам себе под нос гундосит Миха, перебирая плотные листы бумаги с собственными портретами.  Он уже по третьему кругу пошёл всё пересматривать, и не только потому, что самолюбование сладчайший из грехов, а гений художника бьёт в глаза точностью и плавностью линий. К работам, нихерово так обласкивающим эго, где Миха, как по завету сущий дьявол воплоти — свирепый, жестокий и неумолимый в багровых тонах, следами крови на лице и мертвенно бледный, но с тонкой ухмылкой, от которой бросает в дрожь, — вопросов нет. Какие могут быть вопросы к безусловному таланту и собственной опиздуительной грешности? Местами, конечно, Андрей приукрасил и кое-где и кое-чего явно домыслил — ну там, с порочностью и распутностью — Миха ж знает, что его облик больше про свирепость и дикость, чем про разврат, но глазам, несомненно приятно наблюдать насколько Андрей в действительности в него того-сего.  Но всё же ни пугающие кровожадностью, ни соблазняющие непотребством наброски не баламутят тёмное нутро так, как несколько, будто случайно оказавшихся среди остальных, зарисовок. На них вообще, как будто кто-то другой, и не будь Михиной рожи и амуниции, подумалось бы об ангелах — тех самых, первых падших, которые только-только получили своё наказание за неповиновение и ещё не сумели осознать приговор Отца. Тонкие, пока не нацеплявшие на себя толщи скверны, оступившиеся в гордыне существа — один взгляд чего стоит: раненый, потухший. Михи тогда и в помине не было, но неужели боль и тоска первых передаётся по наследству вместе с кожаными крыльями? Иначе откуда бы Андрей мог её уловить, дар у него что ли — видеть незримое? Или просто слишком много проводит времени с нечистью, что начал шарить в хитросплетениях сущности тёмных?  — Андрюх, а ты это, человек вообще? — своевременно спрашивает Миха. Он, конечно, уверен, но мало ли, кого только не бывает в их мере — вдруг что не учёл.  — Да, вроде, с утра им был.  — И чё никаких там нефилимов или ещё кого?  — Мих, какие нефилимы? Человек я, и родители мои люди.  — Ну мож, бабка какая где затесалась, — бормочет Миха.  — Тебе рисунки как? — спрашивает Андрей, нетерпеливо на него поглядывая. Миха уже минут двадцать над ними медитирует, конечно, устал ждать.  — Вот эти — прям охуенные, — со знанием дела откладывает большую часть. Конечно, где кровь, ужас и жуть. С блядством тоже охуенные, но Миха решает не потворствовать, а то, зная Андрея, тот ещё хлеще чего исполнит — комикс какой-нибудь порнушный с ними выдаст. Тема, конечно, но Миха всё ещё свирепое зло, а не похотливое. А вот наброски с падшим ангелом, хочется просто спрятать и никому больше не показывать, им даже оценку тяжело дать, слишком личное.  — В художке ещё несколько полотен и так по мелочи, они в таком же стиле, — тараторит счастливый Андрей. — Я тебя спросить хотел, про выставку.  — Только вот с этими? — хмурит брови Миха.  — Да-да, только с ними. Я тебе все покажу, а там отберёшь, которые можно, — усердно кивает Андрей, выдыхая.  Ты гляди, какой послушный.  — Тогда ладно, — великодушно разрешает Миха. — А выставка в честь чего?  — Во славу Сатане, конечно, — хмыкает Андрей, и смеётся вместе с хохочущим демоном.  — Это хорошо, — отсмеявшись говорит Миха, но внезапно сбрасывает веселость и серьёзно спрашивает: — Андрюх, а это... Ну вот, допустим, да? Вот не будет у меня больше крыльев, и хвоста с рогами тоже, то чё?  Улыбающийся Андрей, серьёзного настроя не разделяет, и, подумав несколько мгновений, выдаёт: — А если у меня, допустим, хуя не будет, то чё?  Не ожидавший подставы в виде встречного вопроса Миха, теряется, чуть не спизданув первое пришедшее в голову «ну рот с пальцами ж на месте останутся», но быстро улавливает подъёбку. Самому почти стыдно, что про чужую жопу он даже и не сразу вспомнил.  — Да я ж серьёзно, блин!  — Так и я, — тоже берёт серьёзный тон Андрей, откидываясь на локти на кровати. — Чё интересно со мной тебе тогда будет?  — Да с тобой, бля, хер соскучишься, — теперь без лишних переживаний выдаёт первое пришедшее в голову Миха. Потому что правда. — Я ж найду чё с тобой делать в любом случае, ё-моё.  «Или скорее всего ты придумаешь, и я охерею», — и этого уже, конечно, не говорит. Из демонической гордости — должно же у него хоть что-то остаться, как-никак.  — Так и что за тема с крыльями? Куда они у тебя там денутся вдруг?  — Да не вдруг, — вздыхает Миха и пересказывает трагичные знания о причинах возможной утери самоуважения.  — Чё то в первый раз о таком слышу, — задумчиво тянет Андрей, подозрительно косясь на Миху. — Звучит как наёбка для уёбка. Ты меня так по тупому развести решил, чтоб свалить?  Миха в шоке, а точнее просто в дьявольском ахуе, открывает рот, но впервые, наверно, ничего путного выдать не в состоянии. Так и замер дебилом. Как Андрей до такого только смог додуматься? Чтобы Миха начал какие-то тупые отмазки придумывать, вместо того, чтоб послать или даже просто свалить молча? Даже сама идея об этой, трижды Асмодей её выеби, потери амуниции, теперь действительно кажется тупой.  — Ну ты ж это... С ума сбрендил от крыльев там, от хвоста, ё-моё... Постоянно ж балаболишь, как нравятся они тебе, я и подумал, вот... — бормочет Миха, натужно соображая, как у Андрея постоянно так играючи получается всё переворачивать, чтобы ввести его в ступор. Уж больно многовато талантов на одного людишку было отсыпано.  — Ну, во-первых, если бы дело б только в крылато-хвостато-рогатой комплектации, то среди моих работ, по любому бы затесалась пара-тройка других харь, но, как ты уже успел увидеть, вдохновляет меня только твоя, — как будто не очень уверенно заявляет Андрей. Это чего это он, в Михиной харе всё-таки сомневается или чё?  — А во-вторых?  — А, во-вторых, — Андрей поджимает губы, отводя взгляд и тянет с ответом, словно жалеет, что сам же начал перечислять.  — Ну чё там? — Миха подгоняет в нетерпении, хвостом обвивая запястье главного ценителя демонической атрибутики.  — Я только когда к тебе уже на баре подкатил и увидел рога, то срастил, кто ты, — Андрей легонько гладит хвост на запястье свободной рукой. — А пока ты чечётку свою выплясывал и носился от картины к картине — просто наблюдал за интересным мужиком. Ты большой, громкий — внимание к себе быстро притягиваешь. Крылья с плащом сливались, хвоста не видно, а рога в полутьме только близко разглядеть можно, так что... Не в том оно вообще дело было с самого начала, — у Михи от тихого голоса искрит от шеи к лопаткам. А может и не от голоса, может от слов, которые подозрительно около признаний, да?  — Ничё и не чечётку, — ворчит Миха на автомате, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. А то нихера себе тут перед ним объясняются в чувствах-хуюствах. — Ты мне это, таких слов не говори, ё-моё. Ну, таких вот. И этих самых, ну, которые того-сего, — блеет Миха, и едва ли язык себе не прикусывают от досады, потому что такого жалобного тона даже от опиздюленных им же хтоней не всегда слышал.  — А то чё? Расплавишься от негодования, потому что мы только трахаемся? — ухмыляется Андрей. Как-то нерадостно ухмыляется, и как-то не по себе, что Миха уже научился замечать за ним и такие вещи.  — Не только.  — Не только расплавишься? Ещё и развоплотишься? Жалко, жалко. Тогда не буду.  — Не только трахаемся, — через силу выговаривает Миха, зажмурившись. Ещё и уши надо было закрыть, чтоб самому этого непотребства не слышать. 

***

— А почему меня Саня распечатником называл? Я, вроде, с типографией не связан.  Умученный за день вискарём и повышенным вниманием к собственной персоне Миха, замирает с тлеющей сигаретой в руке, так и не донеся её до рта. Ну, Саня, бля, трепло ты сатанинское, чтоб ещё раз Миха тебя куда-то позвал! И так заткнуться не мог, когда узнал, что ни «ню», ни ещё какой порнухи Андрюхина выставка не предусматривала. Идей зато накидал — Люцифер не кашляй, и, если бы большинство из них уже не было бы реализовано (только для личного Михиного обозрения!), то Миха может и напрягся бы. Но Андрюха лишь кивал и улыбался на Санины фантазии, только однажды заинтересованно уточнив про какие-то тентакли. Миха спалился к ебеням, услышав «пентакли» и заявив, что их они уже на Андрее рисовали. Послав нахуй Саню за вопрос о том, в каких именно обстоятельствах и местах они расписывали Андрея, дальше решил даже не вникать — что взять с извращуг.  Теперь оказывается этот ходячий рупор преисподней, ещё и им же выдуманную кличку разболтал, о причинах происхождения которой Миха распространяться не планировал. Это вообще значения не имеет, будет он тут ещё отчитываться какой у него Андрей по счёту в какой позиции. Если в одной — первый, а в другой — тыща первый, то в среднем выходит около пятихатки, а, значит, уже и не так важно — после сотки вообще уже не считается.  — Да чё он шарит что ли, от искусства далёк также, как инкуб от целибата. Для него что фото, что живопись, что макраме — всё одно и то же, ё-моё, — а потому что нехуй, Саня, так друзей подставлять, тогда может и не придётся выставлять тебя неотёсанным чурбаном.  — Да? А так и не скажешь, за эротизм в искусстве ещё как шарит, хотя может, потому что тематика интересна...  — Потаскун потому что, вот и интересно, — бухтит Миха, наконец, уделив внимание сигарете.  — Он меня, кстати, про индивидуальный заказ спрашивал. Ну, особого характера. Ты ж не против?  — Это чё за «особый» характер такой? Письки рисовать?  — И сиськи. Но скорее просто эротическое слияние тел, вряд ли им прям порнуха нужна — это они и на камеру снять могут.  — Они прям трахаться при тебе что ли будут? — таращит глаза Миха. Он пока сам не понял как к этому относиться и относиться ли вообще как-то. Вроде и ничего такого — ну, искусство там, тем более Саня друг и всё прочее. А с другой — ревность тоже грех, только вот, когда она с обратной стороны, как-то поприятнее выходит.  — Ну, это уж как пойдёт... — Андрей ловит Михин взгляд, и перекатывается с пяток на носок, небрежно засунув руки в карманы. Подлюка такая, ещё и лыбится довольно в пол уставившись, чё он радуется? — Да я, на самом деле, отказался сразу — не мой профиль. Посоветовал знакомого художника, которому точно будет интересно.  — А тебе типа сиськи-письки неинтересны? — рычит Миха, досадуя на Андрюхин манёвр и на себя за то, что повёлся.  — Если только твои. 

***

Согласиться с тем, что Андрей для тёмной сущности, дьявольской натуры и зла воплоти стал кем-то значимым, оказалось не так уж и сложно. Особенно молча и где-то там на задворках с самим собой. Вслух же никто и не просил, за что отдельная благодарочка и уважение. Миха принял случившийся казус с честью, и при этом оставаясь по сей день с гордостью и дьявольской амуницией. Наебала, видимо, всё же древняя мудрость, ну хер бы с ней.  Сильно печалиться от того, что теперь у него имеется свой собственный человек Миха целесообразным не считает, это, как раз таки, наоборот очень даже не богоугодно — кем-то обладать, особенно на всех уровнях: от тела до бессмертной души. А уж то, что Андрюха ему и душой принадлежит сомнений нет. Не демонское это дело — сомневаться, если только самому эти сомнения сеять в смертных.  Однако же, Миха, хоть и существо раздрая и перманентного хаоса, а всё же в том, что нарекает своим, предпочитает быть полностью уверенным и просвещенным. И раз уж Андрюха его, то и быть ему изученным Михой вдоль и поперек, до атома, до мельчайшей частицы.  Вообще ноль сомнений откуда прилетела идея с массажем — ещё бы Шура внезапно разучился пиздеть. Но пиздел красиво, Миха аж заслушался про всякое там расслабление, связь тел, эмоциональный контакт и ещё очень много слов, которые в приличном обществе демонов и знать стрёмно. Но это ж Саня, ему вообще ничего не стрёмно. Проблемы сделать массаж не было, проблема с местом обозначилась. Надо же, чтоб по красоте, а не на диване, задохнувшись в подушке, да и терялась как будто “сокральность” момента, откуда Саня эту сакральность только выудил, антихрист, чтоб его. Всякие дрочсалоны под задачу не подходили: чужие руки Андрюху намассируют во всяких там интересных местах, а Миха как будто бы и не причем. А ему Андрюхины места самому нужны и очень интересны.  Миха, уже согласный припереть к Андрюхе массажный стол и в душе не ведающий куда его потом девать (он на разик-другой рассчитывал, а не массажный кабинет на постоянку открывать, хотя, если меняться, то идея в целом годная), снова стал жертвой гениальной мысли Шуры, хвала подземному Царству, что тот ему дан. Во всяких там банях и саунах (не только где шлюшарни) предусмотрены процедуры и массажи, соответственно есть и кабинет с нужным инвентарем.  Приятный нежданчик Андрея ждёт сразу после парилки. Распаренного, чистенького и главное ничего не подозревающего, Миха отводит его в кабинет со всеми прибамбасами и деловито предлагает прилечь на массажный стол.  — Так, а может я тебя помассирую? — играет бровями Андрей.  — Эт потом, ложись давай. — Да давай правда я.... —  такая чрезмерная инициатива Миху не устраивает, и он стягивает с неугомонного тела халат и просто укладывает Андрея сам.  Так массаж. Не то что бы он умел, но он же демон, да и вообще чё там сложного-то может быть? Оглянувшись, Миха находит масло, которое льёт на руки, а потом и щедро поливает спину, руководствуясь правилом: много — не мало. Размазать, погладить, чуть нажать — действительно ведь ничего сложного. Трусы мешают — нечего на них масло тратить — значит вообще стянуть.  — Андрюх, ты чего напрягся-то? Расслабься, блин, — Миха настойчиво, но легонько мнёт спину, которая почему-то каменная, хотя они в парной провозились не меньше часа, а то и все два.  — Мих, давай я лучше, а? Я как будто бесполезный. Непривычно мне.  И реально встать, поганец, вознамерился.  — В смысле непривычно? А ну лежать! — возмущенно давит Миха на его лопатки. Он тут целую программу придумал и организовал, а этому, видите ли, непривычно! — Привыкай, ё-моё! — К массажу? — хмыкает Андрей, повернувшись.  — И к массажу тоже! — усиленно прожимая трапециевидную мышцу, фыркает Миха. — И чё это вообще за хуйня про “бесполезный”?  — Ну, типа, — Андрей, наконец-то, выдыхает с наслаждением, и Миха едва ли не пританцовывает на месте, берясь за дело ещё основательней. — Обычно же я вот это вот всё: придумываю, жамкаю, тискаю. Забочусь там. Это мой язык.  — Какой язык ещё?  — Взаимодействия, — спустя долгую паузу бормочет Андрей. Походу, совсем другое что-то сказать хотел.  — C кем?  Мысли скользят быстрее пальцев по румяной коже. Миха пока не особо понимает о чём Андрей говорит, но точно знает, что там важное что-то зашифровано в его этих ужимках. Шифровальщик, блин, хренов, нет чтоб прямо сказать.  — Ну, эт самое, как это с кем? Со всеми, ну, получается, с кем был. И раньше, и сейчас.  — С кем ты, бля, там ещё был, — тихо бубнит Миха, спускаясь к пояснице. — Так и чё? Бесполезность-то тут причём, ё-моё? Нивкуриваю нихрена, нормально говори уже.  — Ну так ты демон, конечно, ты не вкуриваешь, — лениво урчит Андрей и замолкает, пока его легко не щипают за бок, чтоб расслаблялся, но мысль по дороге не терял. — Ты выносливый, любишь многое, что для людей обычно “слишком” и быстро надоедает. — Ты про еблю? — И про неё тоже. У меня ж, эт самое, либидо-то кроличье, — оба одновременно прыскают — что то правда, то правда. — Такое не всем заходит. Я вот и компенсировал всякими другими щтуками — ласковым стал, заботливым, чтоб хорошо со мной было. Правда, оказалось, что это тоже не очень нравится и воспринимается, как навязчивость, поэтому я стараюсь не борщить и быть хотя бы полезным. С одним кем-то мне лично интереснее, чем постоянно кого-то нового снимать, я привязчивый больно. И вздыхает довольно, как будто не обрушил только что на Миху котёл кипячёной искренности. Нет, Миха, конечно, рад, он, в принципе, об этом и просил, только что-то совсем не ожидал, что та будет именно такой. Уже не болезненной, но горчащей. Настолько горчащей, что хочется найти всех этих, с кем “раньше” и на недельку прописать горящую путёвку в ад в лечебных и профилактических целях, чтобы неповадно было хорошими человеками разбрасываться и душу им отравлять. Такое вообще только демонам можно и то — исключительно приятными грехами. — Погодь, ё-моё, — хмурится Миха от внезапной догадки. — То есть, если ты не полезен или тебе кажется, что не полезен — я хер знает, что ты ещё там под своей полезностью понимаешь — то тебя нельзя... — бля, у Михи от массажа у самого язык с мозгом расслабились, чуть не пизданул лишнего. — В смысле, с тобой нельзя быть? Ну, типа, выкрутился, красавчик. — Да не знаю, можно, наверно, — чуть подумав, вздыхает Андрей. — Просто никто не был. Люди вообще не любят бесполезных. — Люди вообще лохи, и про любовь нихуя не знают, — брюзжит Миха, осторожно нажимая на крестец. — Эй, я тоже, человек, вообще-то! — возмущается Андрей. — Демоны, хочешь сказать знают? Ты ж сам постоянно твердишь какое ты ужаснейшее зло, а любовь — это уж точно про противоположную сторону. — Да вот именно, Андрюх, что демоны, конечно, знают, — Миха бросает взгляд на мягкие половинки, но пока скользит к ногам, чтобы не отвлечься и сформулировать мысль. — Как бы мы иначе совращали вас, боролись с тем, чего не знаем? И не забывай, что мы-то тоже, ё-моё, Им созданы, и тоже были Его любимыми детьми, понимаешь, да? Поэтому, я хоть и только за коверкание простых истин, но, блин, всё же понимаю, что оно — это вообще вот не про пользу, ё-моё.  — А про что? — тихо спрашивает Андрей спустя несколько минут: то ли от массажа разомлел совсем, потому что сильные пальцы успели до стоп добраться, то ли от демонического менталитета прихерел. Ох, бля, как же сложно с этими людишками, и зачем их создали с такой вот думалкой — абсолютно дурацкой и неугомонной? Столько им всего дано, а они только ею горазды пользоваться, считая, единственным своим инструментом. Лохи, как есть, лохи. Андрей вот тоже в эту ловушку попался, хотя уже сам всё знает, всё чувствует — а всё ему надо через голову дурацкую профильтровать. Миха не обременяет себя ответом, а, наконец, переходит к десерту — плавно скользит ладонями от ступней вверх и возвращается к ягодицами, удовлетворённо их сжимая в широких ладонях. Ну как под него Андрюху делали, прям тешит эта банальная мысль тёмное нутро. Объяснять простые истины, сотканные из тончащей материи, грубым человеческим языком (который Михе, кстати, не так-то и хорошо даётся, чё пиздеть) — значит исковеркать снова весь смысл. Они (демоны, в смысле) этим с начала падения занимались, хотя и сами люди неплохо справились, что уж себе все лавры забирать. Конечно, Миха знает, что такое эта дурацкая любовь, о которой людишки столько говорят и так грезят, у него это знание в ДНК вшито. Видел даже, правда, ничтожно мало среди них, всё больше гормональных фантазий. Между демонов встречалось тоже, но ещё меньше (там всё-таки больше про взаимовыгоду и удобство), а вот между демоном и человеком, точнее людьми... Саня уником, чтоб его, конечно. Миха потому и бесился из-за Иры, а потом, когда ещё и Борю в этом тандеме воочию увидел, то паззл сложился. И, вроде, даже не так оно и страшно, на самом деле. Наминая упругие мышцы, Михе думается, что с этой Андреевской “бесполезностью” надо бы чё-то делать. Не, для его демонической сути, конечно, самое оно — поклонение без претензии на обратку, кроме как просто околачиваться рядом. Но, как тот же Саня однажды выразился: уже другой уровень, чтобы безразличие отыгрывать, тем более, когда уже увяз по самые рога. Выебоны, конечно, никуда не денутся — ну чисто профдеформация, потерпит уж, а вот взаимности можно и добавить: Андрюха хороший, охуевать не станет. Намассированные, розовые, блестящие от масла ягодицы радуют глаз и повышают слюноотделеление. Язык нежно проскальзывает между, двигается сначала короткими мазками, а потом длинно скользит от мошонки почти до копчика. Начавшееся было егозение взбалмошного десерта, тут же усмиряется пальцами, впившимися в не менее вкусные бёдра, до которых Миха тоже как-нибудь доберётся. Частично взятый в плен Андрей, хныкает едва слышно и вертится уже не так активно, но подключает ещё и руки, что вплетаются в волосы и тянут — с абсолютно непонятной целью. Миха прерывается, прижимает неугомонные конечности на пояснице и обматывает хвостом. Нашёл с кем спорить, ну. С удовольствием погладив уже значительную твёрдость, Миха возвращается к своему занятию: кончиком языка путешествует от намокшей головки в самый вверх под громкий стон. Потому что напросился, строптивец, блин. Развлекается несколько кругов, наслаждаясь разной тональностью звуков и подрагивающими бёдрами. Вот как оказывается его нужно затыкать, чтоб он и слова выговорить не мог, а то обычно разливается соловьём похабным. Когда язык снова поднимается чуть выше и поступательными движениями прямо демонстрирует дальнейшее будущее захваченного тыла, Миха затевает спор с самим собой о том, как ему всё-таки нравится больше: пиздящий или растерявший всю свою говорливость Андрей. Бля, и так, и так охерительно. Миха сам восторженно гудит, когда навстречу его языку неконтролируемо толкаются, уже даже не выстанывая, а откровенно попискивая, и горячо пульсируя в нежных местах. Хорош, всё-таки, его человечишка, очень хорош! Особенно греет, что это только первая разрядка и на следующий раунд много времени не понадобится. — Попиздунчик, ты мой, — внезапно пробивает на нежности Миху, когда он освободив чужие руки и шлёпнув напоследок по ягодице, наваливается сверху на дрожащего Андрея и зарывается носом во влажные волосы. — Всё чё-то упирался, оттягивал, а оно вон как... Голос хриплый, губы скользят по мокрой коже, а притираться к разомлевшему, все ещё подрагивающему в остаточном удовольствии телу, просто замечательно. Особенно приятно прижиматься горячим и твёрдым членом ко всё ещё влажной от языка области. Андрей только тяжело дышит под ним — вот оно демоническое заклятие немоты, насколько хватит теперь интересно. А впрочем, пока Миха занят вылизыванием шеи и плеч, резона говорить никакого нет — всё плавно перетекает в следующую главу. Если бы ещё кто-то был против. Всё же Миха приподнимается, садясь на ноги, чтобы и воздуха дать, и спине внимание уделить. Хвост тут же принимается вытанцовывать свои “па” на влажной коже, чуть царапая пикой живое полотно. Картина в Михином мировоззрении ебейшая — из пары отметин быстро набухает несколько капель крови, которые грех не слизать. И красиво, и вкусно, и как бы Андрюху просто выебать, а не сожрать, а то жалко себя самого такого наслаждения лишать. Хвост тем временем принимается разрисовывать ягодицы, шлёпает по ним плашмя до красноты. Потом и ладонь отпечаток добавляет, чтобы скулёж в программу добавить. Масло льётся также щедро, пальцы также настойчивы, но гораздо аккуратнее — Андрюху можно мучить только удовольствием, по-другому вера запрещает. Новая, пока ещё не оформившееся, но вполне зарождающаяся вера. Возможно, в людей, возможно, только в Андрюху. Мучить удовольствием выходит отменно: на втором пальце Андрюха начинает уже ёрзать, а на третьем подаётся назад, выламывается в пояснице так, что Миха всё же задумывается о массажном столе на постоянной основе и не только в низменных целях. Если уж берёшь себе человеков, то надо о них заботиться. Но перед самым главным Миха опять медлит — снова нападает языком на расцарапанную спину, что-то в ней есть, однако, что не удержаться. Зато, когда одним плавным толчком входит в хорошо подготовленное тело, замирает, наваливаясь, и даже глаза прикрывает. Сам же фыркает от абсолютно тупой мысли — ощущение, как домой вернулся. Андрей под ним не шевелиться, он вообще перестал реагировать на внешний мир, как только его пришпилили — по-другому не скажешь. Надо легонько, но чувствительно куснуть его за плечо — ну мало ли, он там сознание от впечатлений потерял. Под короткое мычание, Миха лениво приподнимает таз и делает первый толчок. Потом ещё раз. И ещё. Потом чуть двигает бёдрами и толкается снова. Водит тазом по кругу. На восьмерке рука Андрея хватается за рог, тянет к шее, а сам он снова прогибается в пояснице до звонкого шлепка ягодиц о бёдра. Миха рычит, но всё же подчиняется: кусает за шею и добавляет мощности фрикциям, не то его этот кроличий командир реально перевернёт и оседлает. Иногда можно своему человечишке и уступить, тем более в таком важном деле. Кусая то шею, то плечи, то холку — как заказывали, как говорится, Миха едва ли не теряет связь с реальностью, но надо себя контролировать, чтоб не сгрызть, а это сложно, потому что такого безумного и благозвучного этого самого у Михи ни с кем не было. И секса, в том числе. Хоть самого себя в ад сдавай на переподготовку за профнепригодность — так переться от смертного. Ладно, поздно уже пить боржоми, всё давно уже отказало, не устояв перед ебанутой Златовлаской-художником. Когда скулеж начинает прорываться чаще, обрываясь на высокой ноте, Миха старается подлезть рукой под Андрея, хотя сам же его придавливает собой, но попыток не оставляет, ещё и темп умудряется держать. Но тот справляется сам, без помощи руки, но с помощью твердости стола, как-то совсем жалобно всхлипнув напоследок, и упав лицом в свой согнутый локоть. Миха удовлетворённо ловит последние беспорядочные сокращения чужого оргазма и тоже через пару-тройку движений догоняет свой. Слезать с Андрея даже не думает, распластавшись на его тяжело дышащей спине. Человекам о демонах тоже надо заботиться, вообще-то, они тоже, между прочим, устают. — Кажись, понял про что, — внезапно хрипит Андрей. Миха на мгновение отлетает, соображая чё этот думальщик в своём трансе там понять успел, а потом мысленно хмыкает: то ли ещё будет, родной.