Шлангстори

      Феликс смотрит на разгорающийся где-то за деревьями розовый рассвет и думает, что жить всё-таки невероятно хорошо.       Хорошо вдыхать влажный, но свежий осенний воздух полной грудью.       Хорошо видеть вместо непроглядной тьмы неизвестности красочный и яркий, приветливый мир.       Хорошо, что благодаря уговорам Хёнджина на этот мир можно пялиться, стоя в сухих джинсах.       Плохо, правда, что от страха за него у Феликса чуть сердце из груди не выпрыгнуло, но очень хорошо, что они не стали поднимать улетевший куда-то на пол подвала нож, иначе бедный сосед Хёнджина вполне мог этой ночью лишиться жизни.       Кстати о нём.       Нет, не о том любвеобильном маньяке, что искал своего Ханни, а об этом самом Ханни.       Судя по сбивчивому матерному рассказу, назвавшийся Хан Джисоном парнишка натерпелся за эти сутки даже больше, чем Феликс с Хёнджином.       Началось всё с того, что Джисон и его лучший друг Минхо решили сходить за грибами. Кончилось тем, что в том самом ближайшем перелеске они набрали полное ведро шиитаке, оказавшихся, судя по всему, совсем не шиитаке.       Дальше память парня начала отказывать. Джисон помнил, как заливисто они с Минхо хохотали, готовя обед и разглядывая внезапно поплывшую по потолку кухни радугу. Помнил, как он сам, ведомый внезапной болью в животе после поедания жареных грибочков, искал запасной ключ от участка госпожи Хван, чтобы поискать в домике любимой соседки аптечку. Потом провал. Следующим воспоминанием было то, как он, уже достав походный ножик, дрался с гигантской серебристой змеёй, оккупировавшей соседский участок.       Победил или нет — Хан не помнил, зато сразу после битвы телепортировался в лес. Пока он пытался выбраться и вернуться к наверняка страдающему Минхо, поскользнулся на чьей-то лепёшке, упал в грязную лужу, собрал на липкую одежду листву, труху, обломанные ветки и мотки паутины. В конце концов обессиленный Джисон не смог сориентироваться, завалился на поваленное дерево и уснул, ловя очередные глюки о летающих грузовиках и ограблении казино.       Проснулся он, когда в сумеречной тьме леса в глаза вдруг ударил слепящий свет. Естественно, Хан не сразу понял, где он и что происходит. Заорал. Попытался убежать от неизвестности. Потерпел поражение, зацепившись за коварный куст жимолости. Снова отрубился.       Вновь очнувшись, теперь от сковавшего тело холода, Джисон уже окончательно пришёл в себя после грибного трипа и примерно понял, где находится. Чей-то светящийся мобильник, валявшийся неподалёку и чудом сохранивший целых десять процентов заряда, помог выбраться из леса, не свалившись в очередную яму. Но ни позвонить, ни написать кому-нибудь Джисон, конечно, не мог. Ковыляя по тропинке на слабых ногах с чужой трубкой в кармане, он кое-как добрёл до собственного участка.       Ворота были открыты, однако Минхо в домике не оказалось. Прождав его около получаса, голодный, холодный, заебавшийся и проебавший собственный телефон, Джисон решил, раз уж ключ от соседской дачи каким-то чудом всё ещё был с ним, снова наведаться на участок Хванов. Попытаться найти злосчастную аптечку, чтобы обработать исцарапанные в лесных приключениях руки, и, возможно, разжиться чем-то съестным.       Вместо этого Джисон разжился ещё парой синяков и ссадин, подаренных ему отчаянно бросившимся в бой с мифической нечистью Хёнджином, однако его истошные крики «да ёбаный в рот! Какого хуя, Хван?! Отъебись!» и меткий удар в лицо остановили подвальную потасовку почти сразу.       Выбравшись наверх, все трое ещё долго успокаивались, обрабатывали раны и объяснялись друг с другом, пытаясь уложить куски произошедших событий в единое полотно. И хотя речь Джисона состояла в основном из недовольного — сукнахуйблядь — мата и болезненно-заёбанных стонов, вроде бы всё наконец сошлось.       Грибная лихорадка объясняла и внезапные приставания Минхо к Хёнджину, и хаотичные путешествия Джисона с превращением в лешего. До сих пор валявшийся на земле раненый шланг и правда слегонца напоминал змею. А возвращённый мобильник действительно принадлежал Хёнджину и даже сохранил остатки батареи.       Связь, правда, всё ещё не ловит, потому, оставив Феликса дежурить рядом с отрубившимся на диванчике Джисоном, Хёнджин отважно отправился ловить её за пределами посёлка, чтобы вызвать помощь, но эта проблема уже не кажется сколько-нибудь весомой.       Главное, что они сохранили рассудок и почти все конечности целыми, убедились в том, что ни маньяки, ни нечисть за ними не охотятся, и наконец могут спокойно вздохнуть.       Теперь даже то, что ворота за спиной Феликса тихонько хлопают, а на мощёной дорожке раздаются шуршащие шаги, не пугает.       — Ты чего мёрзнешь? — шёпотом спрашивает остановившийся в полуметре Хёнджин.       — Любуюсь, — пожимает плечами Феликс, слегка улыбаясь ему. — Красиво тут у вас.       Перед ними небольшой ухоженный участок. По периметру забора высятся ещё покрытые жёлто-зелёной листвой деревья и кусты. Рядом с домиком аккуратная двойная пристройка, в одной части которой туалет, в другой место для хранения садового инвентаря. С правой стороны несколько уже пустых грядок. Отходя от них, по всему участку вьётся гравийная дорожка.       Пестрят густыми шапками последних цветов, название которых Феликс забыл, ухоженные клумбы. Между ними серебрится брошенный шланг. Наконец в левом углу у забора стоят качели. Такие же, как те, которые Феликс накануне не продал неизвестной бабуле. И это было только вчера, но кажется, что целую жизнь назад.       С тех пор он успел поверить в существование потусторонщины и разувериться в нём, примерил на себя роль полевого доктора, чуть не сгорел от стыда, почти умер от страха и, кажется, наконец встретил свою судьбу.       Она, несуразная, но непередаваемо милая, кутается в запылившееся пальто, мягко улыбается, смотрит одним глазом — второй заплыл фингалом, оставленным обороняющимся Джисоном, — и несмело кивает в сторону.       — Не хочешь в домик пойти? Тут всё-таки прохладно.       — Прохладно, — подтверждает Феликс и добавляет слегка ревниво: — Но в домик не хочу. От твоего дорогого Джисона слишком уж пахнет лесными приключениями.       — Тогда пойдём на качели? — пропустив намёк, интересуется Хёнджин. Феликс вздыхает:       — Пойдём.       Когда они усаживаются на небольшом расстоянии друг от друга, Феликса так и тянет схватить чужую ладонь. Но он медлит, не вполне понимая, может ли. Наверное, стоит спросить, правда ли Хёнджин имел в виду всё то, о чём признавался в тесных объятиях подвальной тьмы, но отчего-то боязно услышать, что слова о влюблённости на самом деле диктовал охвативший разум Хёнджина ужас, а страстные поцелуи были лишь последней возможностью сделать глоток утекающей жизни. А ведь Феликс действительно поверил тому признанию.       И сам, кажется, немножечко влюбился.       Ну а кто бы нет, если прекрасный незнакомец сперва страстно, но уважительно тебя засосал, а после ринулся героически спасать от гибели ценой своей жизни?       — Ты смог до кого-нибудь дозвониться? — вместо уточнения статуса их отношений наконец хрипло и излишне серьёзно спрашивает Феликс. — Или вызвать такси? Попросить хоть кого-нибудь о помощи?       — Нет, дозвониться не смог. Оказалось, у меня деньги на счету кончились, и исходящие не работают. Но мне прогрузились все входящие сообщения. Кажется, помощь прибудет к нам сама.       — Сама — это как?       Хёнджин не отвечает, но открывает диалог с контактом «Чанбин такси» и, пролистнув полученные сообщения к началу, отдаёт мобильник Феликсу. Тот, слегка залипнув, но решив, что до приезда помощи всё-таки стоит обговорить статус их с Хёнджином отношений, смиренно читает текст, словно драму в нескольких актах. [Ребят, как обстановка, всё по плану?] [Сорок минут прошло, вас ждать или как?] [Ну вы где?] [Где вы?] [Вы где?] [Ау?] [Я не буду брать с вас денег за простой, если у вас вдруг поменялись планы. Просто отпишитесь, надо вас ждать, или я могу ехать.] [Короче, парни, мы так не договаривались. Жду ещё пять минут и уезжаю.] [Ладно, ещё пять минут.] [Последние-последние пять минуточек!] [Почему мне кажется, что с вами что-то случилось?] [На всякий случай пройдусь до вашего посёлка. Если что, кричите.] [Не знаю, как такое возможно, но я встретил одного из своих посетителей. Моей качалки в смысле. Минхо тут отравился грибами. А ещё друга потерял. Вы случайно не встречали, парня Хан Джисон зовут? Если что, я пока помогу ему его искать. Встретимся у машины.] [Тут Минхо говорит, что больше часа назад видел двух парней, которые кинули что-то на один из участков и убежали. Это же были вы? С бордовым забором.] [Мы слышали крики, но не поняли, откуда они были. Парни, если это вы, кричите ещё!] [Да что такое случилось, что вы все куда-то провалились?! На вас кто-то напал? Или куда-то заманил?] [Короче, чтобы вы не думали, что мы вас кинули, мы сделали три круга по территории и подолбились в тот самый забор. Минхо всё ещё нехорошо после грибов, и Хана мы так и не нашли, так что пока покатим в город. Там посмотрим, что делать, вызовем помощь. Вы только держитесь!] [Мы доехали до больницы. Сейчас Минхо осмотрят, и дальше поедем в полицию.] [Подайте хоть какой-то знак, что живы.] [Полиция заявление на розыск пока не приняла, потому что прошло меньше суток с пропажи. Но вы не думайте, мы вас не бросим! У меня есть знакомые в армии, скоро двинемся обратно. Будем прочёсывать лес и осматривать участки, где возможно.] [Ни на что особо не надеемся, но я нашёл спеца, который обещался усилить приём мобильного сигнала в вашей зоне. Если вдруг мои сообщения дойдут, напишите или позвоните мне! Попытайтесь прислать геометку! Сообщите, где и что видите! Подайте хоть какой-то знак!] [Со звонками всё плохо, потому что у вас на районе сломалась сотовая вышка. Это потребует больше времени, но мы уже занимаемся вопросом.] [Вышку почти дочинили. Держитесь, парни. Я собрал три машины с добровольцами для поисков. Скоро выдвигаемся. Помощь уже и…]       На последнем сообщении, мобильник в руке Феликса внезапно вздрагивает, а на экране светится фотография красивой женщины с подписью «мама🤍». Дёрнувшийся от неожиданности Хёнджин сперва вглядывается в развёрнутый к нему экран, затем бьёт себя по лбу, после болезненно шипит: «Какой же я идиот», — и спешно забирает мобильник.       — Ох, мам, — начинает Хёнджин страдальчески, — прости, пожалуйста, я…       Он зависает, вслушиваясь, и посекундно то хмурится, то моргает, то мычит и кивает. В конце концов он шепчет смиренное «понялладнохорошо» и сбрасывает вызов.       — Сильно расстроилась, что ты её не встретил? — уже потирая его плечо, осторожно уточняет Феликс.       — Нет… она… — слепо глядя прямо перед собой, Хёнджин вдруг нервно хихикает. — Она вылетит в лучшем случае через несколько часов, в худшем — вообще завтра. Там какой-то тайфун. Рейс перенесли, но на время ожидания маму поселили в хорошую гостиницу, так что, судя по голосу, она скорее довольна задержке, чем расстроена. Отругала только за то, что я долго был вне зоны доступа.       — М. Интересно. Получается, мы даже успеем сменить этот несчастный шланг и замести все следы джисонова преступления, — размышляет Феликс, пытаясь приободрить. — Кстати, хорошо, что я набрал разных запчастей. Пока ты ходил ловить связь, я проверил крепление. Выходная труба действительно нестандартная, не знаю, кто устанавливал, но нахуевертили там знатно, и мне придётся повозиться.       Хохотнув и обернувшись, Феликс расслабленно улыбается Хёнджину, а тот долго и нечитаемо смотрит в глаза и не двигается. Сперва это кажется милым, затем начинает пугать.       — Хёнджин, ты чего? — наконец уточняет совершенно растерявшийся Феликс.       — Ты же… детали купил, — до странного заторможенно шепчет Хёнджин. — Это… так… дорого.       — Да ерунда, совсем нет. И вообще не переживай, я не возьму с тебя денег.       — Не возьмёшь?.. Конечно, нет… Ты же теперь…       Когда Хёнджин — с совершенно неописуемым выражением лица — осторожно касается его ладони, растерянность сменяется внезапной паникой. Сейчас он наверняка скажет что-то такое, после чего Феликсу станет плохо. Наверное, он сообщит, что Феликс вообще-то уже может валить домой. Скажет, что со шлангом ему теперь будет помогать друг детства Джисон. Быть может, Хёнджин благородно пихнёт Феликсу денег в откуп за доставленные неудобства, но непременно заберёт свои пьяные слова о влюблённости обратно. И подтвердит, что всё, что было в подвале, остаётся в подвале.       Только вот Хёнджин сжимает свою ладонь крепче и шепчет едва ли громче, чем шумит листва в кронах полуголых деревьев:       — Наверное, я очень спешу, но поедешь со мной в аэропорт? Ну то есть с мамой знакомиться. Я бы очень хотел скорее представить тебя ей официально. И, если я правильно помню, ты ведь где-то в съёмной комнатке ютишься? Может, переедешь ко мне? Или, если тебе будет неудобно в моём районе, можем поискать что-нибудь, что устроит нас обоих. А вообще, есть ли у тебя загранпаспорт? И если да, как надолго тебя могут отпустить с учёбы-работы в свадебное путешествие? И когда? И в какой стране ты хотел бы, ну, сочетаться?..       «Чем сочетаться? Чьё путешествие? В каком районе неудобно? Зачем официально представлять?»       Слова Хёнджина такие проникновенные, но такие непонятные, что Феликс морщится, становясь похожим на курагу. Когда до него наконец доходит, о чём речь, действительно становится плохо. Сердце снова рвётся из груди. Пульс отдаёт в пальцы. В горле пересыхает. Глаза загнанно мечутся по чужому лицу, пытаясь отыскать в изломах мимики признаки насмешки. Находят, впрочем, лишь кристальную чистоту и открытость смущённого взгляда.       Хёнджин не забирает свои слова назад. Наоборот, подтверждает серьёзность своих намерений. И явно ждёт ответов, которых у Феликса нет.       У Феликса теперь одни лишь бешеные бабочки в животе, радужные разводы перед глазами и тупейшее «э-э-э» на губах. А Хёнджин снова мертвенно бледнеет, становясь печальным и каким-то чересчур трогательным.       — Ты же… — блеет он, — ты что, не всерьёз про «пожениться» говорил, да?       — Я, нет, я… — слабым голосом наконец хрипит плохо соображающий Феликс.       Отдёрнув свою руку, словно обжёгшись, Хёнджин тут же оказывается на ногах и в несколько шагов преодолевает сразу пару метров. Бормочет, отвернувшись и часто дыша:       — Понятно. Извини. Я не понял. Ладно. Это шутка, да. Ясно. Прости, протупил, просто…       — Нет-нет, подожди! — Феликс бросается следом и разворачивает Хёнджина к себе, даже не зная, что собирается сказать.       Его руки на чужих плечах дрожат. Рот приоткрыт, горло сипит, а когда Феликс замечает внезапную красноту на глазах Хёнджина, его разум вовсе отказывает.       Феликс вмазывается в обиженно поджатые губы. Обвивает крепкими объятиями вздрогнувшие плечи. Грудной клеткой прижимается так близко, что ощущает, как пуговицы чужого пальто больно давят на рёбра. Затем, правда, боль испаряется и остаётся лишь…       Жар. Мягкость. Нежность чужих губ.       Феликс льнёт к ним ещё ближе и чувствует, как волна тепла окатывает тело от головы до пяток. Даже с фингалом на глазу Хёнджин такой идеальный, такой мягкий, вкусно пахнущий, тактильно приятный, что кружит голову от одной только мысли, что это всё — только для него, Феликса.       Ради Хёнджина он уже готов ко всему, и даже тому, к чему не был.       Свадебное путешествие? Хоть завтра! Познакомиться с мамой? Да Феликс, не рискнувший сообщить предкам об ориентации, готов всем своим и чужим родственникам сообщить, что женится на этом охренительном парне. Переехать к Хёнджину? Пф, плевать на район, они займутся этим сегодня же! Возможно, сразу после того, как закончат целоваться.       Если закончат. Так-то они только начали!       Разгоревшийся рассвет красит всё вокруг в неоновый розовый. Косые солнечные лучи начинают припекать макушки и слепят, вынуждая погрузиться в туманное марево за закрытыми веками. При этом неспешно, почти лениво впиваться на ощупь в чужие мягкие губы оказывается так приятно, что вес собственного тела перестаёт ощущаться, а земля под ногами будто размягчается. Щекотка в мозгу заставляет наркомански лыбиться. Сам мозг в голове Феликса, по ощущениям, заменяет сахарная вата.       Кажется, они оба, застывшие в пространстве и времени, плывут в танце без мелодии и даже ритма. Руки живут своей жизнью, тела под ладонями извиваются, зеркаля друг другу взаимностью. И это всё так странно, так неправильно и так… единственно верно, будто всё это — правда судьба.       Феликсу непередаваемо хочется провалиться в происходящую между ними глупость ещё глубже, и он уже совсем несдержанно и пошло облизывает чужие губы, каждым движением прося открыться.       И пусть Хёнджин от столь откровенных ласк не отстраняется, ловит касания, мычит в поцелуй какие-то слова — он не разжимает челюсти, отчего Феликсу вмиг становится так обидно, что он, ещё раз проскользив языком, но так и не добившись цели забраться Хёнджину в рот, начинает кусаться.       — Ты что?! — тут же обиженно шипит отстранившийся Хёнджин.       — А ты что?! — фыркает недовольный Феликс. — Я вот тебя нормально поцеловать пытаюсь, а ты…       — Так я зубы не чистил! Неудобно как-то.       — Ах, неудобно! Чего тогда в подвале тебя это не смущало?!       — В подвале я думал, что умру! А теперь буду жить. Представь, каково делать это, сразу же опозорившись перед тем, в кого влюблен?!       — Вот именно. Влюблён! — рявкает Феликс, хватаясь за лацканы пальто. — Ты ещё пять минут назад собирался быть моим мужем! Ты вообще в курсе, что это предполагает любить друг друга в богатстве, бедности, болезни, здравии, с чищенными зубами и не очень — тоже?!       — Но… ты… — непонимающе моргает Хёнджин. — Ты же сказал, что… Теперь я совсем запутался.       — Да в чём тут можно запутаться?! — закатывает глаза Феликс. — Да, в первый раз я ляпнул про женитьбу просто в шутку. Но это же не значит, что я не хочу. Я совсем даже за. В смысле не очень против. То есть… Да чёрт! У меня от тебя просто крыша едет! Короче, я бы хотел быть с тобой, просто это всё и правда очень быстро и неожиданно случилось. Я растерялся. И мало осознаю происходящее. Очень хочу есть и спать. Но и с твоей мамой познакомиться тоже хочу, очень. Только давай как типа взрослые, мудрые и приличные люди до свадьбы повстречаемся хоть немного?       — А можем мы… встречаться как неприличные люди? — вкрадчиво уточняет Хёнджин, на секунду прикусив губу. — Потому что моя крыша из-за тебя отъехала ещё в магазине. А уж когда ты облизал мой палец…       Искры на дне его глаз зажигают в Феликсе что-то такое, отчего договорить Хёнджину он не даёт. Снова целует. Снова жмётся. Снова лезет языком в рот и теперь, наконец, получает то, чего хотел. То, по чём успел соскучиться меньше чем за час времени, прошедшего с момента их первого сладко-пьяного поцелуя.       Страсть, обожание, нужда, выраженные в мокром и несдержанном, но таком взаимном прикосновении.       Феликс не знает, почему всё ощущается так эйфорийно. Не отдаёт себе отчёта в том, что лапает Хёнджина слишком уж развратно и откровенно голодно. Но позорно — довольно — стонет, когда чужие пальцы сжимаются на его уставшей за эти бесконечные сутки заднице. После такого Феликсу в принципе становится глубоко плевать на собственное «повстречаться», и жениться он готов прямо сейчас.       Из насущных, но фоновых вопросов остаётся лишь один: всех ли друзей Чанбина, который в этот самый момент начинает выкрикивать их с Хёнджином имена где-то в дальнем углу посёлка, придётся позвать на свадьбу?