Разрушить любой ценой

Если это снова мой кошмар, я не хочу просыпаться.

Если это снова волна накрывающей меня агонии яда, я не хочу просыпаться.

Если это мой собственный бред, я не хочу просыпаться.

Я не хочу… не хочу просыпаться….

***

      Я ощущал, как нежность ее губ, с жадностью целует меня. Я как марионетка, поддаюсь на встречу этой ласке, не замечая, как ловкие ниточки кукловода, привязывают меня сильнее, лишая возможности трезво думать, трезво рассуждать. Я отвечаю на ее новый поцелуй, обнимая ее сильнее, я ощущаю, как мое собственное сердце, делает бешенные скачки в груди. Мне не хватает воздуха, мне не хватает сил оторваться, разрушить этот поцелуй. Мне не хватает желания противится этой нарастающей силе ее власти. Именно — власти. Харука никогда не позволит ей помыкать, ей управлять. Она должна быть лидером во всем. Даже здесь, ведь это именно она уже два раза целовала меня сама. А я? Я не противился ей. Меня никому и никогда не получалось приручить, поймать в агонию ощущений. Ни разу за эти десять долгих лет, я не повиновался, не позволял себя любить.       Мои чувства к Усаги, закрыли любые попытки чужих речей окутать меня, покорить, привязать. Я никогда не позволял себя целовать, лишь отдаваясь на волю звериных инстинктов тел. А здесь, я словно покорялся ей, углубляя вначале совершенно легкий, а потом и страстный поцелуй.       Я обнимал ее за талию, как в большом зале, лаская ее спину, касаясь горячими ладонями ее талии. Я, не замечаю, как ладони сползают ниже, властно сжимая ее ягодицы, притягивая на себя как можно ближе. Я знаю, она прекрасно чувствует сейчас, какую волну возбуждения прорывает в моем теле. Но она не отстраняется, наоборот, ей это нравится. Нравится чувствовать, что я с силой сдерживаюсь, чтобы не овладеть ей сию же минуту. — Харука… зачем ты это делаешь? — у меня хватает воли, оторваться от ее губ, и выдохнуть это, не скрывая сбившегося дыхания. — Что именно? — Она словно издевается надо мной, делая несколько шагов взад себя, упираясь в письменный стол, заваленный всевозможными пергаментами, исписанными ровным почерком Творца. Она даже не поворачивается рассмотреть эти записи, просто скидывая их одним движением руки на пол. — Это… Ты делаешь вид, что меня не существует, не замечаешь меня, злишься, из-за детской шалости, злишься из-за этого долбанного контракта, и одновременно соблазняешь меня? — Я не понимал ее, не соображал, не мог прочесть не состыковки ее поступков.       Она ведь ненавидит меня, презирает. И она улыбается, легким движением руки, скидывая с себя такую же новогоднюю карнавальную маску. — А тебе не все равно, — Она лишь качает головой, не сводя своего взгляда с моего напряженного лица. — Не все равно… — Отрицательно шепчу я, поддаваясь вперед. Я запинаюсь об эти разбросанные свитки, об резную корзинку с фруктами, повинуясь ее гипнотическому взгляду. Я вновь оказываюсь около нее, обхватывая в плен. Мои руки на столешнице, с двух сторон от нее, я ловлю ее в плен, прижимая спиной к дубовой поверхности старинного стола. Еще мгновение, я резко приподнимаю ее, садя на эту поверхность, не размыкая зрительного контакта. Не желая пропустить хоть один необдуманный шаг. — Тогда, просто забудь обо всем сегодня… — она указательным пальцем проводит по моим губам, облизывая кончиком своего языка, собственные губы. Манящего блеска губной помады на них уже нет, я знаю, я успел распробовать его, ягодный, все с тем же привкусом вишни и морозного ветра. — Не пожалеешь, потом. — Не знаю, кого я спрашиваю сейчас, самого себя, или ее. Но ощущая, как ее ладони, спрятанные за бархатными перчатками, начинают расстегивать неудобные крючки моего кителя, осознаю — она давно все решила для себя. — Замолчи уже…       Но ответа я ей не даю, как и не даю опомниться, с жадностью целуя теперь сам. Она вздрагивает, ощущая, как я кусаю ее нижнюю губу до крови, тут же зализывая металлический вкус ее крови. Она возбужденно вздыхает, отдаваясь на трепет ощущений. Ее пальцы, наконец-то справляются с последним крючком, распахивая парадный китель. Она ловко сбрасывает его с моих плеч, переходя на мучительные пуговицы белоснежной рубашки.        Одна пуговка, две, три… Я не выдерживаю этого, чуть отстраняясь от нее, не размыкая поцелуя, с силой вырывая эти пуговицы. Они срываются с ниток, опадая с глухим эхом на пол. Я сбрасываю ее куда-то на пол, не желая сковывать своих движений. Теперь я вновь зависаю над ней, переводя свои губы на ее шею. Я вновь кусаю нежную кожу, тут же зализывая укус, и вновь кусая… Я ощущаю власть над ней, ведь от каждого укуса, по ее позвоночнику проходит словно электрический удар. Еще мгновение, и мои руки стягивают с ее ладоней эти чертовы перчатки, и они ненужной тканью падают на темный пол. — Сейя… — еле неуловимо шепчет она мое имя, стоит моим рукам перейти на молнию ее платья. — Ох… — еще один вздох, а я одним рывком расстегиваю эту молнию, и платье, просто соскользнет с ее плеч. Я не желаю медлить, и стягиваю с нее эту тонкую ткань, и она, скользя, бесшумно спадает по ее длинным ногам… Туда же летят и туфли на высоком каблуке, которые с грохотом и эхом, падают на пол.       Сейчас, она одета лишь в таком же темном кружевном белье, синих оттенков, которое предательски скрывает ее от меня. Я слишком увлекаюсь ее платьем, что не замечаю, как ее руки уже расстегнули пояс моих брюк, вытянули его из петелек. За ремнем следует и молния ширинки. Она слишком властно, помогает стащить их с меня. Она вытягивает этот грёбанный ремень, набрасывая его мне на шею, притягивая и меня на себя еще ближе.       Властная. Я попадаю в плен ее касаний, ее манящий, немного грубой ласки, укладывая ее спиной, но резную поверхность все того же письменного стола. Я коленкой раздвигаю ее ноги, наваливаясь на нее, чтобы она прочувствовала, какую тягу и возбуждение вызывает сейчас. Сквозь тонкую ткань нижнего белья. Блондинка лишь вновь протяжно выдыхает ладонями теперь касаясь моей груди, моей спины… Она чуть надавливает, ногтями царапая разгоряченную кожу. Она не меньше меня возбуждена сейчас. Ее грудная клетка поднимается и опускается очень быстро, и я слышу, как ее сердце стучит в разы быстрее моего.       Мои губы вновь нападают на ее уста. Я властно захватываю влажность ее рта своим языком, вступая в этот танец двух лидеров, не замечая, как пальцы, уже просто срывают с нетерпением ее бюстгальтер, вырывая крючки застежки так же с корнем. Я сбрасываю его с нее, наконец-то открывая своему взору ее грудь… Мне хочется коснутся губами сладости бусинки соска, мне хочется играючи провести по нему языком. Одно касание, два, я, кусаю эту бусинку, отчего она выгибается как кошка, оставляя уже царапины на моей спине.       Я доволен, доволен такой охватившей ее нетерпимой агонии, с жадностью теперь касаясь своими губами и другой груди, оставляя влажные дорожки своих поцелуев. Но этого становится мало, и я пробираюсь захватывающими движениями до внутренней поверхности ее бедра.       Хищная похоть накрывает меня, когда я стягиваю с нее последние крохи ее вещей. Теперь она полностью в моей власти, раскрытая, словно захватывающая книга. Мои губы рисуют все те же узоры на ее груди, вновь переходя на шею. Я знаю, я оставляю горячие отметины, которые не срыть на утро от чужих глаз. Но мне отчего-то плевать, сейчас существует лишь я и она.        Девушка плавится в мох ладонях, словно свеча… Она тает словно воск, шепча и шепча мое имя, ощущая, как пальцы моей руки, проникают в нее… я касаюсь влажности ее женского естества, ощущая ее манящее возбуждение. Так узко, так влажно, и так маняще…       Я не могу держать себя, скидывая с себя остатки вещей, нависая над ней. Я целую ее губы, вновь кусая их до крови, ощущая ее новый вздох. Я не сдерживаюсь, наконец-то соединяя воедино наши тела. Я не медлю, не даю ей опомнится, привыкнуть ко мне, со звериным рыком вступая в ритмичные движения. Я, чувствуя, как она выдыхает часто-часто, ловя своими губами спасательные мгновения вдоха… Я впиваюсь вновь в ее шею, с болью сжимая своими руками ее бедра, притягивая на себя как можно ближе. По моей спине бежит дорожка пота, волосы противно прилипают.       Я закрываю глаза, отдаваясь на волю инстинктов, не сбивая темпа. Одно дыхание на двоих, стук ножек бедного стола, нескрываемые движений теней на стенках, да свет от одной единственной масляной лампы на полу.        Наши стоны эхом отдаются от пустынных верениц книжных шкафов, от каменных статуй, от раскатов фейерверков за окнами. Ее ладони на моей спине. На моем затылке. Она практически вырывает мои вихри черных волос, при самых заветных толчках. Она хрипло стонет, не скрывая волну подступающего оргазма.       Еще один толчок, я чувствую этот жар, меня накрывает пришедшая разрядка, я лишь успеваю рассоединить наши тела, и излить горячее семя на ее плоский живот. Мне нечем дышат, я делаю вдох за вдохом, но горло обжигает. Я чувствую металл собственной крови. В висках стучит адреналин. Мои глаза заливают капли струившегося с волос пота. Он ледяными каплями капает на ее живот, смешиваясь с белыми следами этой ночи. — Хвост… — Хриплый, осевший голос, разрывает тишину. Девушка приподнимается на локтях, стараясь выровнять свое дыхание. — Что? — Я сам не могу перестать тяжело дышать, смотря на нее искоса, сквозь пелену собственных волос. Я даже не заметил, как лента держащая мои пряди, срывается с них, и они черным водопадом струятся по моей спине. — А новый год-то наступил… — Хриплый голос, с нотками изумления. — Точно! С новым годом, Тено… — С новым годом, Коу.       За окном можно было увидеть поднимающих бокалы гостей, радостно гуляющих по наряженному саду. Главные часы на башне, уже показывали десять минут первого. Новый год и правда наступил, только мы этого и не заметили. Придя наконец-то в себя, я помог девушке привести себя в порядок. Во внутреннем кармане кителя, всегда находился шелковый платок. Смущенно, протянув ей его, я стал одеваться сам. Всего каких-то пару минут, а на мне уже был не застегнутый парадный китель, на голый торс. Моя рубашка была накинута на ее плечи, и застегнутая на верхние пуговицы, так как молния платья тоже оказалась надломлена, и платье было застегнуто на ней только наполовину. А крючки верха нижнего белья, вырваны. Я кое-как нашел ремень от брюк, который в порыве, вообще улетел под подоконник, а в полумраке помещения, был не заметен. — Коу, ты варвар… — Она лишь покачала головой, принимая факт испорченной своей одежды. — Прости… — Я лишь улыбнулся ей, поднимая с пола всё ту же корзину с провизий.              Мгновение, и с громким хлопком, я откупорил бутылку с шампанским. Я налил его в два бокала, забрасывая туда пару кубиков льда. К моему удивлению, блондинка бокал приняла. Она так и сидела на столешнице, отрывая теперь по одной ягодке зеленого винограда, все так же, не сводя с меня заинтересованного взгляда. Ее губы пылали, если приглядеться, можно было увидеть следы от моих укусов. Я хотел вновь прикоснуться к ним своими губами. Она манила меня до сих пор. Я был уверен, стоит мне наклониться, и снова поцеловать ее, и я не смогу остановиться вновь. Слишком притягательно это было. Слишком притягательна она стала для меня.       Я выпил свой бокал почти залпом, щурясь от противных пузырьков, которые попадали в нос. Я терпеть не мог эту кислятину, но почему-то именно ее девушка притащила сюда. — Как ты это провернула? — Я поставил бокал на стол, просто отпивая теперь из бутылки. — Что провернула? — немного нахмурившись проговорила она. — Ну, принесла все это в библиотеку? Или тебе помогли? — Я сделал еще один глоток, тоже присаживаясь рядом с ней на этот стол. — Я не… не приносила ничего сюда. — Как-то с еще большим удивлением, проговорила она. К шампанскому, девушка так и не притронулась, держа бокал обеими руками, смотря в пустоту. Сейчас ее взгляд становился серьезнее, совсем не такой, какой был примерно час назад, когда она практически сгорала в моих объятиях. — Хвост, у тебя амнезия? — она вновь смотрела на этот бокал, сдвигая брови. — Почему? — Я не понимал ее изменения. Голос уже не приносил теплоты, снова какое-то пренебрежение, отвращение. — Я говорила тебе, по-моему, я не пью алкоголь. Ни в каком виде…. — Я только сейчас начинаю замечать, что она дрожит от холода. Пальцы, сжимающие бокал, нервно подергиваются. — Хвост… Что это было? — В смысле? — я не понимал ее. Не понимал совершенно. Она ставит нетронутый бокал на стол, с каким-то остервенением вынимая после этого из своих волос украшение. Я вижу, как ее передергивает, как ее глаза расширяются от ужаса. — Только не говори мне, что мы переспали… — Она хрипло шепчет это, с отвращением смотря на свое платье, на мой полу-застегнутый вид, на мои распущенные влажные волосы. — Ты сейчас шутишь так? — А вот мне не смешно. Совершенно не смешно. — Ты же сама меня соблазнила… — Я? — В ее глазах теперь читается гнев, ненависть, раздраженность и обреченность. Она начинает раздраженно смеяться, смеяться практически бесшумно. Горько. — Я тебя не понимаю. — Такое ее поведение, начинает больно бить по самолюбию. Я же ее предупреждал, именно об этом и говорил в самом начале, когда она только начинала меня манить к себе. Я смотрел на нее, не видя в ней сострадания. Лишь разочарованность. — Знаешь, Коу, что последнее я помню, перед тем, как оказалась сейчас здесь с тобой. — Она снова горько усмехнулась, сжимая трясущимися ладонями эту ветку незабудки, украшенную переливающимися сапфирами. — Что? — До меня начинает доходить, что она не смеется надо мной. Что она не делает вид, что сожалеет об случившимся. Она вообще не понимала, что произошло. — Около полудня, у меня очень сильно разболелась голова. У Мичиру земные таблетки закончились, она отправила меня к вашему белобрысому в больничное крыло. Я попросила его дать мне что-нибудь, чтобы я могла выпить и уснуть, пока лекарство подействует. — Он что тебе дал одурманивающее зелья? Хорек белобрысый… — Теперь начинал злиться я. Ятен не мог так поступить. Он бы точно не стал так поступать со мной. Ятен бы никогда… — Нет… — Она покачала отрицательно головой. — Лекарство мне подала ваша Принцесса.       Ну, собственно теперь все вставало на свои места. Только я поверить в это не мог. Я с силой пнул по одному из резных стульев, стоящих возле этого чертова стола, а в страсти, мы просто их отбросили так же на пол. — Не понимаю… Не понимаю ее…. — Хвост, а я как раз понимаю. — Горькая усмешка, блондинка снова поежилась, здесь в отличие от других помещений, камин не топили, и холод пронизывал насквозь. Просто раньше, мы этого даже не замечали. Я поднял с пола один из теплых пледов, накидывая его ей на плечи. Девушка даже не заметила этого, злясь на саму себя. — Что здесь можно понять? Она лезет в мою жизнь, она играет мной как марионеткой. А теперь и играет тобой. — Скорее всего, она желала, чтобы мы сыграли влюбленных по-настоящему. Я не думаю, что Какю хотела, чтобы мы переспали. Это скорее сработало как триггер твоих бредней. — Моих бредней? Тено, о чем ты говоришь… — Ни о чем… — Она поджала губы.        Все ведь вставало на свои места, под властью дурмана, мысли, которые терзали ее с той самой ночи, просто взяли верх над разумом. И, наверное, она может себе даже признаться, что не особо и сожалеет об этом. Вот только она этого не помнила… Помнило ее тело, мои засосы на ее груди, на ее шее. Помнили горящие губы, но разум нет. И это, и было больнее. — Ни о чем? Тено, что ты делаешь со мной?! Что в конце концов происходит! Вначале этот долбанный брак, потом ваши объяснения с Оливией наедине, теперь это! Что вы со мной делаете! Я вам кто?! У меня нет чувств? Я бесчувственная глыба льда, которой можно помыкать! Надоело! Все это надоело! — Я снова срываюсь, с силой зашвыривая полупустую бутылку в один из книжных шкафов.       Шампанское разливается бурлящей влагой. Осколки каленого стекла осыпаются на пол. Они с звонкими трелями падают, разлетаясь по всему периметру этого полумрачного помещения.       Мои нервы подорваны окончательно. Я устал! Устал, что надо мной издеваются, меня используют, мной помыкают. Надоело! Все надоело! И эта чертова фурия надоела! Я ведь ей поверил, я поверил впервые за эти долбанные десять лет, реально что-то почувствовав к кому-то… Меня ведь реально тянуло к ней! И вот такой итог?! Как они могли со мной так поступить!       В этот момент, я ощущаю, как моей щеки касаются ее ладони. В порыве своего гнева, я не замечаю, как гонщица почти бесшумно спрыгнула со стола, подходя ко мне. Она с силой ударяет по моему лицу. Она размахивается снова, и я не замечаю тот момент, как мои губы оказываются разбиты. Ее тяжелый удар, словно вырывает меня из этого яростного гнева. —Прекрати! Разнылся! Ведешь себя как баба! Бедненький и несчастненький, использовали его! Достал! Используют здесь как раз меня! Лишь бы спасти твою неблагодарную шкуру! — Вырывается у нее вперед, чем она понимает, что сказала. Но знаете, в порыве моего гнева, я пропускаю это мимо ушей. Сейчас пропускаю, смотря на нее с гневом. Она снова размахивается, собираясь похоже вправить мне мозги, но я перехватываю ее руку, прижимая резко к своей груди.       Она злится, она поджимает губы, как тигрица перед броском. Вот эта она настоящая, готовая придушить меня собственным хвостом. Да только почему-то, мне она такая нравится. И вместо криков и выяснений отношений, я просто целую ее снова. И пусть будет что будет, пусть убивает потом, я не мог скрыть того факта, что она мне начинала нравится.