Nothing else matters

— Я люблю тебя. Вот так я признался Брэдли Апперкрасту в любви. Пожалел ли я об этом? Возможно. Помню ли я при каких обстоятельствах это произошло? Тоже возможно. Много ли я выпил в этот вечер? Думаю да, раз мой язык так развязался. Он молчал, возможно все еще не поняв, что я ему сказал. Да и что он должен был ответить? Я еле держался на ногах и меня слегка потряхивало. Перед глазами все плыло. Как же все таки было отвратительно. В горле пересохло, и этот противный привкус дешевого виски смешивался с горечью от его молчания. Брэдли просто смотрел на меня. Его лицо, обычно такое открытое и живое сейчас казалось высеченным из мрамора. Секунды тянулись бесконечно долго, превращаясь в резину. — Шучу, — ляпнул я, и мой собственный голос показался мне чужим. Дурак. Какой же я дурак. Это прозвучало еще хуже, чем само признание. Я попытался изобразить кривую улыбку, но, кажется, у меня вышел оскал. — Спор... это был спор. Дурацкая игра. Я сделал шаг назад, надеясь, что стена примет меня в свои объятия раньше, чем пол. Брэдли моргнул. Один раз. Два. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он понял. Он всё понял. И от этого "шучу" ему, кажется, стало также паршиво, как и мне. — Я вызову тебе такси, — наконец сказал он. Голос звучал ровно, слишком ровно, как у ведущего новостей, читающего сводку погоды. — Ты слишком пьян, Макс. Пьян. Точно. Вот оно, спасительное слово. Списать всё на алкоголь. Я кивнул, и комната качнулась в ответ сильнее, чем следовало. — Ага, — согласился я, цепляясь за это слово, как за якорь. — Просто пьян. Забудь. Мы продолжили стоять друг напротив друга. Я смотрел в его голубые глаза. Они было слишком ясными. Слишком голубыми. Слишком прекрасными, чтобы вот так просто стоять и смотреть на них посреди всего этого бедлама. Вокруг орала музыка, басы долбили по вискам так, что я едва соображал, где нахожусь. Клубная мигалка выхватывала его лицо из темноты разными цветами: синий, красный, белый. Но глаза оставались голубыми всегда. Холодными. Трезвыми. Черт бы их побрал. — Брэдли... — вдруг позвал я его. Он моргнул, чуть склонив голову набок. В этом движении не было нетерпения или раздражения, только легкое недоумение и, кажется, готовность слушать. Я тонул в этом взгляде, проваливался все глубже, и мне совсем не хотелось, чтобы меня спасали. Мне хотелось раствориться в нем. Стать единым механизмом. Чтобы не было больше этого «я» и «ты», этого проклятого расстояния в полшага, которое сейчас казалось бесконечностью. Но он казался мне недосягаемым. Стоял здесь, в метре от меня, среди дыма, мигалок и десятков незнакомых людей, и все равно был где-то далеко. На своей планете. Со своими мыслями. — Ты знаешь, — начал я, и голос мой предательски дрогнул, — что если бы ты был песней... Я запнулся. В голове проносились обрывки мыслей: «зачем я это говорю», «остановись», «пожалей себя». Но язык уже не слушался, а сердце колотилось где-то в горле. — ...ты был бы «Nothing Else Matters». Я сказал это и замер. Потому что правда так думал. Всегда думал. С того самого дня, когда впервые увидел его не так, как видят просто знакомого, а так, как видят того, кто становится центром вселенной. В этой песне было все. Та же тихая мощь, та же нежность, спрятанная за внешней сдержанностью. Та же проклятая красивая грусть, от которой хочется одновременно жить и умереть. И эти слова nothing else matters, когда рядом есть кто-то один, ради которого весь остальной мир становится просто шумом. Брэдли молчал. Музыка в клубе вдруг сменилась. Какой-то техно-бит ворвался в уши, кто-то за соседним столиком засмеялся слишком громко, девушка в красном платье пробежала мимо, чуть не задев его плечом. А он стоял и смотрел на меня. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути. Я видел, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. Видел, как дрогнули ресницы. Видел, как в этих невозможных голубых глазах мелькнуло что-то... живое. Настоящее. — Ты... — начал он, но голос его потонул в очередной волне басов. Я шагнул ближе. Сам не заметил, как. Просто ноги сделали этот шаг, повинуясь чему-то более древнему, чем разум. — Я правда так думаю, — повторил я уже тише, хотя он все равно вряд ли мог меня расслышать. Но мне было все равно. — Ты — единственное, что имеет значение. Для меня. Вокруг продолжалось безумие. Клуб жил своей жизнью, громкой, яркой, бездумной. А здесь, в этом маленьком пространстве между нами, время будто остановилось. Брэдли смотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом его рука легла мне на плечо. Не чтобы оттолкнуть. Не чтобы удержать равновесие. Просто... легла. — Пойдем, — сказал он, и на этот раз я расслышал его сквозь любой шум. — Пойдем отсюда. Он не сказал «я тебя тоже». Не послал меня. Не сказал ничего из того, что я ожидал. Он просто взял меня за руку и повел к выходу, и в этот момент «Nothing Else Matters» заиграла у меня в голове так громко, что заглушила весь этот чертов клуб. *** Я чувствовал его каждой клеточкой своего тела. Казалось, даже сквозь пьяный туман, сквозь гул в голове и противный привкус во рту я ощущал его. Его тепло. Его запах. То, как он смотрел на меня сверху вниз, нависая надо мной, но ничего не делая. Просто смотрел. Просто сводил меня с ума. Его глаза, эти невозможные голубые глаза скользили по моему лицу, задерживались на губах, снова возвращались к глазам. В них было что-то такое... голодное. И в то же время нежное. Будто он боялся спугнуть. Будто ждал, что я сейчас скажу «стоп» и все это исчезнет. Я не собирался останавливаться. И потянул его к себе за футболку. Он поддался сразу. Будто только этого и ждал. Будто держал себя в руках все это время, все эти часы с момента нашего знакомства. Наши губы наконец встретились. Это был не просто поцелуй. Нет. Это было слишком глубоко для простого поцелуя. Это было изучение. Языки касались друг друга осторожно, пробуя, исследуя, запоминая. Это было слияние, когда перестаешь понимать, где твое дыхание, а где его. Когда границы между телами стираются, и вы становитесь одним целым. Я чувствовал его горячее дыхание на своих губах. Чувствовал, как его рука легла мне на щеку, осторожно, почти невесомо, будто я был чем-то хрупким. Чувствовал, как его пальцы зарылись в мои волосы, слегка сжимая, притягивая ближе. Ближе. Еще ближе. Я хотел быть внутри него. Не в пошлом смысле — хотя да, этого тоже хотелось до дрожи. Я хотел раствориться в нем целиком. Исчезнуть. Стать его частью. Я стянул с него футболку. Он помог мне, дернул плечами, освобождаясь от ткани, даже не прерывая поцелуя. И теперь я чувствовал его кожу под своими ладонями. Горячую. Живую. Настоящую. Мои пальцы скользнули по его спине, по лопаткам, ниже к пояснице. Он выдохнул мне в рот, чуть прогнувшись навстречу, и этот звук... боже, этот звук я запомню навсегда. — Макс, — выдохнул он, отрываясь от моих губ всего на секунду. Его глаза были мутными. Расфокусированными. Губы припухшими и влажными. — Я... — начал он. — Не говори ничего, — перебил я, проводя большим пальцем по его скуле. — Пожалуйста. Не сейчас. Он кивнул. И снова поцеловал меня. Жестче. Глубже. Почти отчаянно. Мы падали в эту постель вместе. Его квартира, его кровать, его светлое белье, его запах вокруг. Я чувствовал вес его тела на себе, и это было лучшим чувством в моей жизни. Голова все еще гудела. Но мне было плевать. Потому что Брэдли Апперкраст целовал меня так, будто я был его последним глотком воздуха. А я тонул в нем и не хотел всплывать. Я чувствовал его кожу под своими пальцами. Горячую. Живую. Дрожащую. Брэдли оторвался от моих губ всего на секунду, чтобы посмотреть мне в глаза. В них плескалось что-то такое... настоящее. Беззащитное. Таким я его еще никогда не видел. — Ты уверен? — выдохнул он. Вместо ответа я притянул его обратно. Мои руки скользили по его спине. Медленно, изучающе. Я хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб этого тела, которое так долго было для меня запретным. Которое я представлял в своих самых потаенных мыслях, но боялся даже мечтать, что однажды смогу касаться вот так по-настоящему. Брэдли ответил тем же. Его ладони пробрались под мою футболку и я выдохнул от контраста: прохладный воздух комнаты и жар его пальцев на разгоряченной коже. — Сними, — попросил я хрипло. Он помог мне стянуть футболку через голову, и на секунду мы замерли, глядя друг на друга. Без одежды. Без защиты. Только мы и свет от уличного фонаря, который лился в окно и рисовал золотые полосы на его плечах. — Красивый, — выдохнул я, не думая, что говорю вслух. Брэдли усмехнулся смущенно, почти по-детски. — Ты пьян — А ты? — ответил я, проводя ладонью по его груди, чувствуя, как бьется его сердце под моими пальцами. — И я, — Он накрыл мою руку своей. Переплел пальцы. А потом снова поцеловал. Его кровать принимала нас, обволакивала белым бельем, пахнущим им и чем-то цветочным. Я чувствовал его колено между моих ног, его дыхание на своей шее. Он целовал мою ключицу. Проводил губами ниже. Оставлял дорожку из поцелуев на груди, на животе, и каждый из них горел огнем. — Брэдли, — выдохнул я, зарываясь пальцами в его волосы. Он поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько обожания, что у меня перехватило дыхание. — Я тоже, — сказал он тихо. — Помнишь, я не ответил тебе в клубе. Я тоже. Я моргнул, пытаясь понять, о чем он. — Тоже что? — Тоже люблю, — его голос дрогнул. — Глупо. Давно. С первого дня, наверное. Воздух застрял в легких. Я смотрел на него, растрепанного, с припухшими от поцелуев губами, с этой проклятой нежностью в голубых глазах и не верил. — Ты серьезно? Вместо ответа он поднялся выше и поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Так, что я забыл, как дышать. Он потянулся к тумбе и достал оттуда смазку. Я замер, глядя на его пальцы. Длинные, уверенные, которые еще минуту назад перебирали мои волосы, гладили щеку, сжимали плечи в этом бесконечном, нежном поцелуе. А теперь они сжимают маленький тюбик, и от этого зрелища по телу пробегает дрожь — предвкушающая, жадная, почти болезненная. Брэдли поймал мой взгляд. Улыбнулся краешком губ. — Не бойся, — шепнул он. — Я не боюсь, — выдохнул я. — Я просто... никогда не думал, что это будет так. — Как? — Правильно. Он наклонился и поцеловал меня в уголок губ, легко, почти дразняще. А потом открыл тюбик. Холодная капля коснулась меня. Я вздрогнул. Не от боли, не от страха, а от контраста. Его пальцы были такими горячими, такими живыми, а смазка обожгла холодом. Я выдохнул сквозь зубы, вцепившись в его плечи. — Тихо, — его голос звучал у самого уха, низкий, успокаивающий. — Я осторожно. — Я знаю. Он двигался медленно. Невероятно медленно. Будто у нас была вся вечность мира, и он не хотел тратить ни секунды впустую. Его пальцы касались меня с такой бережностью, с такой любовью, что у меня перехватывало дыхание. Я смотрел в его глаза, эти невозможные голубые глаза, которые сейчас потемнели от желания, но оставались такими же ясными, такими же чистыми. В них не была только похоть. В них было что-то большее. — Брэдли, — выдохнул я. — М? — Я люблю тебя. Он замер всего на мгновение. А потом улыбнулся, той самой улыбкой, ради которой хотелось жить, дышать, просыпаться каждое утро. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже. И поцеловал меня, глубоко, медленно, обещая все на свете. А его пальцы продолжали свое дело. Осторожно, нежно, сводя с ума, пока я не начал выгибаться навстречу, шепча его имя в перерывах между поцелуями. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Пожалуйста, Брэдли... — Что? — он чуть отстранился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах плясали чертики. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — я провел ладонью по его груди, чувствуя, как бьется сердце. — Я хочу тебя. Всего. Он кивнул. И мир перестал существовать. Мы двигались вместе. Сначала осторожно, изучая, привыкая к ритму друг друга. Потом быстрее, отчаяннее, сбивая дыхание и срывая голоса. Я чувствовал его пальцы на своих бедрах, чувствовал, как он притягивает меня ближе, как шепчет мое имя в перерывах между поцелуями. — Макс, — выдохнул он мне в губы. — Макс, я... Я знал, что он хотел сказать. Я чувствовал то же самое. Когда все закончилось (или только началось?) мы лежали, переплетенные друг с другом, тяжело дыша. Я смотрел в потолок и чувствовал, как его пальцы лениво вырисовывают узоры на моем плече. — Я тебя люблю. — А я люблю тебя. Вот так я признался Брэдли Апперкрасту в любви. Пожалел ли я об этом? Ни капли. Помню ли я при каких обстоятельствах это произошло? Частично. Много ли я выпил в этот вечер? Думаю да, раз мой язык так развязался.