Один взгляд назад

Дело "женщины в чемодане" — такое оно успело получить кодовое название, — успешно закрыто. Затишье вновь воцарилось в следственном отделе, в прокуренном кабинете, где теперь не было слышно криков и ругани: кричать не на кого и не за что, ругаться — тоже. Благодать. Никто и никого не трогает, каждый разгребает бумажки и молча заполняет тысячные протоколы. Так и тянулась следующая неделя: спокойно, размеренно, без потрясений. Все разом устаканилось, и Лена во всю занялась своим обустройством в новом городе, чего до этого момента ей сделать не удавалось. Метельская наконец-то разложила все вещи из чемодана по полкам, помогла матери разобраться с починкой некоторых вещей, вызвала мастера — тот починил ей кран в кухне и вытяжку. Потом отгенералила всю квартиру до блеска; вроде маленькая уютная однушка, а грязи — тьма тьмущая. Да и кошачьей шерсти, хоть заройся, но девушка безропотно вычищала все, что видела, ведь мама вряд-ли когда-то принялась бы за такую уборку в силу возраста.

***

Осень не заставала местных врасплох. Она приходила постепенно, принося с собой серость и уныние, а вот Лена ворвалась в этот процесс по привычке. Холодный и влажный Петербург все манил обратно своими изящными проспектами, небом, вечно затянутым тучами, прошлой работой, но она отпиралась от собственных мыслей, навязывая себе, что обязана оставаться здесь до последнего, пусть сердце и рвалось обратно. Она чувствовала себя виноватой, но в то же время представала перед собой же птицей, запертой в клетке с тонкими, редкими прутьями — она вроде и может улететь, да совесть не позволяет... Стыд съедал ее изнутри и она не могла найти объяснения тому, почему мозг приказывает заботиться о матери и оставлять все прошлое позади, а сердце все не хочет мириться. С такими мрачными мыслями Метельская снова ехала на работу. Очередное утро, невзрачное, уже ставшее привычным. Небольшие пробки на дорогах, сигналящие автомобили, бегущие куда-то люди, и она среди этих сотен никак не выделяется. Она тоже спешит с утра к месту своей работы, а вечером с большим энтузиазмом стремится домой, желая абстрагироваться от суеты в ненавязчивом шепоте телевизора, полумраке квартиры и любви родного человека. — доброе утро, — бросила Лена не адресованное кому-то конкретному приветствие. Злобин, Райкина и Живой едва шелохнулись, и только Варя, подняв на нее взгляд, доброжелательно помахала ей рукой. Метельская коротко взглянула на кипу бумаг, что покоились на столе, и мысленно настроила себя на то, что сейчас быстро со всем справится и во второй половине дня сможет уйти. Странные надежды для человека с такой профессией, правда? Обычно, когда у тебя появляются планы, то обязательно в самый неподходящий момент всплывет новое дело, работа над которым не терпит отлагательств. Она методично перебирала бумажки, заполняла протоколы, то и дело обреченно вздыхая: беспокойство на душе не давало сосредоточиться на работе, и старший лейтенант спустя несколько минут успешного выполнения задач вновь уходила в себя. Сегодня ей предстояло отвезти мать в больницу, к какому-нибудь хорошему специалисту, что назначит ей лечение и поможет разобраться с уже существующими проблемами. Валентина Николаевна долго отпиралась, но Лена победила в этой битве, наконец уговорив ее съездить на обследование. Она боялась подтверждения маминого диагноза, что скоро будет произнесен в белых стенах клиники. Лена из раза в раз проворачивала возможные сценарии в голове, и постоянно сюжет ее мыслей сводился к тому, что диагноз "рак легких" подтверждается официально специалистом, а не врачом зачуханной поликлиники, и после вся жизнь сыпется подобно карточному домику. В первую очередь, жизнь матери, а уж потом — ее. Девушка крепче сжала в пальцах ручку и глубоко вдохнула, расправив грудь и откинувшись на спинку стула; бросила надоевшую ручку на стол и спрятала лицо в ладонях, потирая глаза. Задолбало. Убрав руки, она глянула на часы: полдень совсем не скоро, придется уткнуться в бумаги и попытаться сосредоточить внимание на ровных полях для заполнения. За работой тревожность начала медленно затихать, пусть и оставила на душе липкий отпечаток, что периодически напоминал о себе, окуная Лену в новое море раздумий. Она методично кропала строку за строкой, открывала папки, аккуратно подшивала стопки документов, и наконец время пошло в привычном ритме — не как вязкий мед, а как капающая вода, секунда за секундой высчитывающая минуты и часы. Как когда-то говорилось, Лена терпеть не могла дела-пустышки, но сейчас ей было не отвертеться от этой участи. У одной дамы украли кошелек, у второй дамы — сумку, а третья дама написала заявление за домогательство. Все эти проблемы уже давно решены, и осталась только груда макулатуры, которую благополучно повесили на шею Метельской. Ничего другого она и не ожидала. По кабинету теперь медленно сновали следователи. Без дела, просто так, из угла в угол, кто-то с кружкой кофе, а кто-то с сигаретой в руках. У Лены же слипались глаза, и радости, да даже умиротворения от своего окружения она не испытывала. Ей все казались надоедливыми муравьями, которые вроде ее и не трогают, но бесят похуже орущих собак — они всего лишь заняты своими делами и мыслями, не произнося и слова, но старшему лейтенанту это мельтешение перед глазами слишком досаждало. Мысли снова сбились в кучу, в какой-то непонятный клубок, состоящий из разных ниток, который распутать с каждым разом все сложнее, а обретенное хлипкое спокойствие вновь испарялось. Взгляд цеплялся за слишком яркие элементы одежды, слишком громкую обстановку, за обыденный поток действий, а в голове мелькали никак не связанные между собой слова. Сплошной ворох. Мама. Рак. Больница. Смерть. Работа. Питер. И это лишь малая часть, что всплывала наиболее часто. Что-то шептал ей прямиком в мозг внутренний голос — бредовая мантра, от звучания которой напрягаешься, как струна, готовясь лопнуть. Сердце снова сжалось. Она с трудом сглотнула вязкую слюну, вдохнула судорожно и так глубоко, как только могла. Кислорода не хватало, она в два счета оказалась около окна и распахнула форточку, впуская в легкие чистый, холодный воздух. Райкина вопросительно изогнула бровь: — Лен, все в порядке? — в порядке, — очевидно соврала девушка, высунув нос на улицу. Надежда Семеновна едва заметно кивнула: не любила она лезть в чужие дела, да и что ей будет с этого? Метельская ведь явно не из тех, кто станет делиться проблемами с пока еще незнакомыми людьми. Глотнув воды, блондинка вернулась на место — пусть криво, но она старалась покончить с бумажной волокитой и как можно быстрее покинуть этот чертов следственный отдел, где черной тучей над ней сгустился мрак, все пытаясь схватить ее цепкими когтями и подначить к бегству. С этим желанием она боролась усерднее всего — сбежать, подобно крысе с тонущего судна. Пятнадцать минут. Полчаса. Час. Последняя бумажка прибита степлером к очередной стопке — маленькая записка с инициалами и датой, а новенькая скоба блестела на ней, как маленький камушек. Лена кое-как подхватила личные дела из архива левой рукой, ведь на правой, под повязкой, ужасно ныли швы, наложенные хирургом совсем недавно. Ох, как же это досаждало, но обезболом девушка предпочла не пичкаться, сильно не возмущаясь на неудобства, в которых виновата она сама. Все же, рефлексы не обманешь — только аутист станет останавливать удар ножа нерабочей рукой, которую едва ли контролирует. Нормальные люди же выставляют на защиту ту часть тела, с которой умеют быстро управляться. Но о защитных ранах, все таки, поговорим малость позже. Старший лейтенант уладила все вопросы в архиве, отдав документы милой бабуле, что за ним приглядывала — бабуля добродушно улыбнулась и пожелала ей доброго дня. Да уж, пригодится... — Надежда Семеновна, разрешите, — начала Метельская, остановившись напротив стола начальницы. — отпроситься хочешь, что-ли? — в яблочко! Проницательности у этой женщины не отнимать. — да. Мама... Вы сами знаете, надо лечением заняться. Так что, я могу идти? — иди. Удачи, надеюсь, все будет хорошо, — Райкина ободряюще приподняла уголки губ и вернулась к фотографиям, которые разбирала уже битый час.

***

Белый свет, по ощущениям, огромных ламп под потолком больно резал и без того воспаленные глаза. Метельская сидела в коридоре больницы, нервно сминая в пальцах ткань халата, накинутого поверх пальто — ледяные ладони едва ее слушались. Да и все тело слушалось ее плохо: ноги девушки мелко подрагивали, сердце не могло биться себе же в такт, будто забыв, как правильно работать. Ком застрял в горле, а во рту было сухо, будто в пустыне. Глаза лихорадочно бегали по стенам безлюдного коридора, цепляясь за двери, что, по мнению Елены, слишком громко хлопали, когда из них кто-то выходил. За такой же дверью сейчас осматривали ее мать. Саму девушку попросили покинуть помещение и не мешаться, и теперь Лена, сгорбившись, метала тревожные взгляды на смотровую. Валентину Николаевну принял молодой врач, лет двадцати семи-двадцати девяти на вид, но девушка покорно передала в его руки свою маму, ведь не позволяла себе сомневаться в молодых специалистах. Она и сама была "молодым специалистом" — всего двадцать пять, а уже расследует серьезные дела, а признание получает через раз — таким юным хранителям порядка мало кто доверяет. И лишь проведя грань между собой и врачом, что был едва ли старшее нее, девушка не позволила себе усомниться в его способностях. Совесть не позволяла. До этого мать обращалась в какую-то непонятную поликлинику, о которой Елена знать не знала — там ей черным по белому написали "рак легких", но Валентина Николаевна уперлась рогом и ни в какую не хотела в это верить и делать попытки вылечиться. "Ну не могла же я этой ересью заболеть, Леночка! Подумаешь, рак! Не верю я. Эти врачи сейчас врут, как дышат, а мне только таблетками потом травиться" — говорила она дочке по телефону, когда та была от нее за сотни километров, в Петербурге. Слово "рак", сказанное так небрежно, без капли доверия, заставило тогда сердце блондинки броситься в пятки. И все, следующим утром она уже улаживала вопросы с работой и собирала вещи, чтобы рвануть к матери и оставить все остальное позади. И вот вопрос: а что же мешало ей следить за здоровьем матери? Иногда приезжать, брать отпуска хотя бы на недельку и ненавязчиво контролировать ее состояние? Она сама не знает, как позволила себе утонуть в работе и позабыть о том, что ее мама — не Господь Бог, и что она не застрахована от всех болезней. До детей обычно слишком поздно доходит, в каком неустойчивом положении находятся их родители. Вроде кажется, что все и так хорошо, без присутствия чад в жизни стариков, а потом болячки, болячки, болячки одна на другой, и в последний момент уже не знаешь, от чего лечить и как помочь. Совесть острыми зубами вгрызалась Лене в сердце и такими же острыми когтями царапала воспаленный мозг. В голове — ураган. Несобранность. Боль. Злоба. Злоба, в первую очередь, на свою беспечность. Старший лейтенант чертыхнулась, откидываясь назад и упираясь спиной в ледяную стену, покрытую плиткой. Ледяную настолько, что даже через плотную ткань одежды девушка ощутила, как неприятно свело мышцы, окружавшие позвоночник. Дверь смотровой распахнулась: оттуда вышла Валентина Николаевна с расслабленным лицом и врач, чьи эмоции Метельская прочитать не смогла. Врач, поравнявшись со вскочившей на ноги Леной, прокашлялся и, наконец, начал: — Елена Сергеевна, для начала, присядьте. Лене аж поплохело от этих слов. Резко затошнило, земля будто ушла из-под ног, и она, немигая смотря на доктора, села обратно, готовясь услышать то, чего она так боялась. — что ж, диагноз, поставленный в прошлой больнице, я не подтверждаю. Это туберкулез, никакой не рак. Будете лечиться — все будет хорошо. Пусть организм вашей матери в силу возраста уже слабый, но мы с помощью медикаментов сможем максимально облегчить ей жизнь и, если понимаете, попытаться ограничить очаг поражения, и болезнь не распространится дальше. Случай немного запущенный, но медицина все же имеет силу, Елена Сергеевна. После, через несколько месяцев, проведем операцию и будете здоровы. Никакой не рак. Туберкулез. Девушка вздохнула с таким облегчением, будто только что скинула огромный груз с плеч, превышающий ее собственный вес в десять раз. Она воодушевленно глянула на мать, что уже знала о диагнозе — Лена была уверена, что потом мама обязательно попрекнет ее за сомнения в старушечьей интуиции. — вот, посмотрите на снимок, — врач поднял рентгеновский снимок, подставив его под свет лампы, — видите белое пятно? Оно небольшое, сантиметра два-два с половиной. Это пораженный участок. Самое главное, что очагов больше нет, так что мы вашу маму быстро подлатаем.. А, и вот рецепт на лекарства... На второй бумажке расписал, как принимать. Через несколько недель приходите, посмотрим, насколько хорошо будет действовать лечение. Всего вам доброго. — спасибо большое, Леонид Вячеславович, — только и смогла полушепотом произнести блондинка, благодарно сжимая в обеих руках теплую ладонь доктора. На выходе из больницы девушка искренне, со слезами на глазах, обняла маму за хрупкие плечи. Худая, немножко угловатая, с костлявыии руками и морщинистым лицом, такая родная... Она чмокнула старушку в лоб, затем в щеку, и уткнулась носом в шею, неизменно пахнущую духами "Красная Москва", не желая отпускать ее больше никогда. Никогда еще Метельская так не радовалась возвращению домой. Да, эту квартирку Лена смело теперь могла называть своим домом — вот мама перебирает купленные лекарства и причитает на высокие цены, вот кот свернулся клубком у нее на коленях, громко мурлыча. Вот в аккуратном чайничке, расписанном голубыми цветами, заваривается черный чай с сушеными ягодами. На всю кухню распространился приятный аромат... На плечи девушки накинут теплый плед, и она сидит, внимательно читая инструкции к препаратам, почему-то ощущая себя очень спокойно. Она привыкла находиться в постоянном напряжении, гордо держать прямую спину, и мозг ее так же привык к постоянным мыслительным процессам. Мысли эти были не о чем-то приятном — они были о работе, об убийствах, о теориях, о постоянных анализах происходящего. Лена будто отвыкла жить обычной жизнью, а теперь мама своим примером приучала ее к этому заново: "Не спеши, Ленок" — все приговаривала она, когда девушка начинала суетиться. "Отдыхай, доченька, дай я за тобой поухаживаю. А то сама, да сама...". Валентина Николаевна за прошедшие дни твердо решила, что продолжит заботиться о дочке, даже если та будет появляться дома только ради того, чтобы поспать заветные пару часов. Она будет дарить ей покой, заботу, чтобы хоть немножко сберечь нервы старшего лейтенанта — это звание Валентина отказывалась принимать, ведь в ее доме Лена, в первую очередь, дочурка. Вот такие дела... За окошком, тем временем, небо стала затягивать ночь. Заката не видно: густые тучи причудливыми вихрями затянули полотно небес, и солнечным лучам не удавалось пробить эту плотную завесу, как ни старайся. А Лена все рассказывала маме о белых ночах, разливая чай по кружкам, будто Валентина Николаевна не жила в Петербурге большую часть своей жизни и не знала, как это — белая ночь. Из прихожей, пронзительно резанув по ушам, заверещала трель домашнего телефона. Снова. Метельская мысленно взмолилась: лишь бы неизвестный ошибся номером и на самом деле к телефону призывали не ее. Секунда, следующая... Звон не прекращался, и Лена нехотя подошла к телефону, поднесла трубку к уху, привычно оперевшись рукой о низкую тумбочку: — Метельская. « — привет, Лена, — неожиданно прозвучал на том конце голос Ивана Злобина, такой сонный, уставший, и причудливо- расслабленный тон которого девушка понимала лучше, чем что-либо. Вот что-что, а варианта услышать именно его Елена даже не предполагала. — У нас снова труп, тебе нужно подъехать в ближайшее время.» — а конкретнее? Что за труп, где? Или мне самой надо эти ребусы разгадывать? « — Я не договорил, — прозвучал недовольный голос Вани прямо ей в ухо, — труп девушки, выброшен на дорогу. По описанию блондинка, молодая, вся израненная. Нашли минут десять назад, ждут нас теперь.» — бля... — процедила Метельская сквозь зубы, тяжко вздыхая, — и куда подъезжать? « — Елисейское шоссе, пятнадцатый километр.» — ладно, это я зря спросила. В душе не чаю, где это ваше Елисейское шоссе. Вань, а ты в отделении сейчас? — ответ с той стороны был утвердительным. — Тогда я сейчас подъеду к участку, и оттуда уже хвостом за тобой до точки. До встречи. « — Шевелись, Лена. Райкина уже свирепствует. » — а когда нет? Злобин лишь хмыкнул в трубку и сбросил звонок, а Елена с новым грузом на плечах заметалась по квартире, скидывая с себя домашний уют, как спесь. Нужно было видеть этот взгляд старушки, исполненный нежностью и любовью к дочке, когда она провожала ее обратно на работу. Чмокнула Елену в лобик, перекрестила на всякий случай и попросила беречь себя. Странная просьба, когда она адресована следователю, так ведь? И Лена согласилась бы с вами, ведь ровно так же, как нельзя желать врачу удачной смены — нельзя просить мента беречь себя.

***

Бирюзовая машина Вани сначала проехалась по глубокой луже, расплескав мутную воду вокруг, а потом уже остановилась рядом со скоплением служебок, мигающих фарами. Лена же яму объехала, а после элегантно выскочила из мокрой черной "Лады", поправляя теплый шарф на шее и запахивая пальто на груди. Вновь она столкнулась с сырой улицей, на бледное лицо ее в тот же миг упали дождевые капли, ворох которых в свете фар больше походил на стаю танцующих снежинок. Под каким углом ни смотри — погодка не летная, от неприветливости которой бросало в мелкую дрожь. Ясные глаза Метельской трезво и холодно пробежалась по блестящей дороге, затем по обочине, пока сама она мерно шагала к трупу, окруженному толпой оперов. Было совсем не шумно. Все будто застыли, не силясь оторвать ошарашенный взгляд от картины, распластанной на дороге. Хм... Полностью голая молодая девушка валялась на дороге в совершенно не естественной позе: вывернутые конечности смотрели в разные стороны, так, будто не человек она вовсе, а какое-то воображаемое страшное существо, которое обычно снится в кошмарах, движется ужасающе неаккуратно и щелкает окровавленной пастью с рядами гнилых зубов прямо перед лицом того, кто видит этот сон. Но, все же, она была человеком. Голова, запрокинутая назад, неаккуратно острижена, остатки светлых волос висят на ней лохмотьями, едва касаясь асфальта. Кожа содрана во многих местах, преимущественно на левой половине тела — именно содрана, как наждачной бумагой или другим грубым материалом, способным оставить такие раны, а кровь, сочившаяся из царапин, уже застыла твердой коркой. Вокруг запястий и щиколоток отчетливо сохранились следы от веревки... Она молода, лет двадцати от силы, так нежна, но изуродована; красива, но наводит ледяную жуть. Некоторые суставы ее вывернуты, как у куклы, попавшей в руки ребенка, что переломал ей все шарниры. Особенно неприятно выглядят пальцы: почти каждый сломан, либо вывихнут; пальцы эти опухшие, болезненно-синюшные, с отбитыми ногтями. А глаза — помутневшие высохшие стекляшки, будто вынутые из моря. Пустые, смотрящие туда, что не под силу увидеть простым людям. Дождь, тем временем, снова набирал силу. Метельская не пыталась от него прятаться: она стояла, уставившись на тело, полностью погруженная в себя и не замечающая ничего вокруг. Но, чтоб вода не смыла возможные улики, труп упаковали в патологоанатомический мешок — тот самый, черный, на молнии, с ручками, чтобы было удобнее запихивать в труповозку и воняло не так сильно. Улик поблизости никаких не нашли. Ни следов, ни каких-то знаков, и поэтому оставалась одна надежда: хоть какие-нибудь биологические жидкости на теле, или другие следы, которые могли бы указать на того, кто сотворил такой ужас с, вероятно, тогда еще живым человеком. Лена распорядилась, чтобы прочесали местность до ближайшего поста ДПС и опросили сотрудников по поводу любых деталей: может, видели кого странного, или останавливали. Может, вообще кого-то уже в обезьянник закинули и этот "кто-то" сидит там в холодном углу, ждет своей участи. После этого старший лейтенант вернулась к машине — она не села за руль, всего лишь стояла рядом с автомобилем, скрестив руки на груди. Она за эти полчаса успела вымокнуть, как уличная собака: ее пышные волосы прилипли ко лбу, по лицу продолжали стекать капли дождя, и она мелко, но все же, подрагивала. Ей было все равно. В мозгу одна за другой проворачивались шестеренки, пытаясь сложить кучу предположений в единую, хоть немного адекватную версию. Вдруг, дождь над ней резко прекратился, заставив наконец очнуться и поднять взгляд. Над ней — большой купол черного зонта, скрывающий ее от ледяных капель, а по левую руку — Ваня. Ваня Злобин. Стоял, как ни в чем не бывало, держа зонт над ее головой, и смотрел совершенно в другую сторону, явно тоже находясь в раздумьях. Хотя, может, притворялся. — ее выбросили из автомобиля на скорости, — вполголоса произнесла Елена, засовывая руку в карман за пачкой сигарет. — Один человек это навряд ли мог сделать. — значит, убийц было минимум двое, — Ваня сделал очевидный вывод, а девушка лишь покивала, задумчиво прикусив губу. — один был за рулем, а второй выбрасывал труп. Вань, знаешь... Метельская замолчала, пытаясь подпалить кончик сигареты, зажатой между губ, но сделать этого не вышло — сигарета отсырела и отказывалась даже намек давать на то, что когда-нибудь загорится. — блядь, — бескультурно бросила петербурженка, кидая бесполезный источник спокойствия в лужу, уже смирившись с тем, что ее вечер неудержимо катится в одно очень нехорошее место, именуемое задницей, но перед ее носом возникла рука с наполовину скуренной пачкой "Camel", в простонародье которую любили называть по-нашински, по-русски, "Самец". Елена такую дрянь любила не особо, но деваться было некуда, поэтому она ловко выудила свежую сигатеру из картонной упаковки, наконец, закуривая. Снова на помощь ей пришел никто иной, как Ваня. Умеет же он быть полезным... Ему было совсем не трудно. Это не акт заботы, совсем нет — просто, наверное, товарищеское действие, стрельнуть сигу и через минуту уже не вспомнить об этом. Но Лену успокаивало такое присутствие, помогало отвлечься от ненужных мелочей и вернуться в строй. Помогало, что кто-то сейчас держит зонт над ее головой, потому что думать в закрытом пространстве ей некомфортно; что делится не самой вкусной сигаретой, помогая успокоить напряженные нервы. Такая хлипкая, но все таки, опора. Иван не задумывался о значении своих действий, и уж тем более, не держал на нее былого зла. Да, повздорили сначала, и он был настроен максимально отрицательно — Елена ему не нравилась. Этакая петербурженка приехала со своим командным тоном, с правилами, с требованиями. Высокое общество! И Ваня был уверен, что она лишь очередная тупая блондинка в отделе, но его мнение повернулось на сто восемьдесят градусов после случая в доме Кондратенко. Когда она, не раздумывая ни секунды, спасла его. Не от смерти — но от очень неприятной раны, которая подкосила бы его на долгое время. Он долго потом анализировал произошедшее, вспоминал ее окровавленные ладони, и ее стеклянный взгляд, которым она смотрела себе под ноги, игнорируя присутствие ребенка с разбитой в дребезги судьбой. Нет, она не обычная девушка. В ней есть душа. Настоящая, почти осязаемая, слегка грубоватая, странная и притягательная душа. Ваню до сих пор раздражает ее командирский тон, ее гордость и некая резкость, которую источает ее серьезное лицо. Ее вскинутый подбородок, поза с вечно скрещенными на груди руками и нахмуренные брови. Когда она смотрела на него, то делала это, в основном, без интереса. Тоже бесило. Но злиться долго Ивану не позволяла совесть и собачья благодарность. Злобин тоже сжал сигарету в губах, стал хлопать себя по карманам, а зажигалки там не оказалось. "Самца" прихватил, а вот огонька не нашлось, и тут уже перед его лицом возникла покрасневшая от холода женская рука с красивой бензиновой зажигалкой, заставляя тихо усмехнуться. Лена же приподняла уголок губ, молча предлагая ему ответную помощь. Парень наклонил голову, а Метельская пару раз чиркнула кресалом — появился яркий язычок пламени, лизнувший плотно набитый табак, и Иван глубоко затянулся, задавая вопрос: — ну так, что знаю? — меня напрягает факт, что обычно подобные убийства не единичны. Ты сам видел, в каком состоянии было тело. Ее мучили, ломали пальцы, скорее всего надругались. И это значит, что через какое-то время история повторится. Необязательно скоро, но... — Лен, для начала надо дождаться результатов экспертизы. Нам нужна точная причина смерти. Девушка могла умереть либо до того, как ее выбросили на дорогу, либо после. Могла умереть от ран, могла умереть от травмы, от отравления — да от чего угодно! Нужно вскрытие. Потом уже будем строить теории. — ты прав. Просто случай из ряда вон выходящий. Вроде небольшой городок, а творится тут черт пойми что. Лена стряхнула пепел с сигареты. Покосилась на большую машину, куда погрузили сумку с трупом. Обвела взглядом Живого и Варю, что спорили насчет того, стоит ли прочесывать окружающую местность и искать улики. Варвара была очень чувствительной девушкой — это сразу бросилось новенькой в глаза, когда она только переступила порог отдела, — она настаивала на том, что надо хотя бы попытаться что-то найти, а Володя категорично мотал головой и доказывал ей, что задумка плохая и ей стоит сбавить обороты. Метельская уловила лишь суть разговора, но решила оставить свое мнение при себе: она была согласна с Живым — задумка Вари ужасно глупа. Раз тело выкинули из машины, так еще и движущейся на скорости, то вокруг улики вряд ли будут. Может, только вдоль трассы, но обхаживать десятки километров из-за одного трупа никакой дурак не станет. Это вам не Чикатило, в охоте за которым пешим ходом участники операции "Лесополоса" прочесывали каждый миллиметр леса и заглядывали под каждый куст. Это другое. Совсем другое. На сегодня дело оставалось за малым: назначить допрос свидетелям на следующее утро, чтобы успели отойти от шока и осмыслить свою находку, и, дай Бог, попасть домой. Слишком уж оживленный этот ваш городок Курортный...