Один взгляд назад

Елена покуривала очередную сигарету, высунувшись из открытого окна. Холодной сыростью тянуло внутрь кабинета, но никто не замечал этого — каждый был занят своим делом, а Лена пристально наблюдала за дорогой, растянувшейся напротив участка. Она ждала, пока на горизонте появится полицейская машина, и по привычке поджигала сигареты одну за другой, забывая про затяжки. Очередная "Мальборо" стлела до фильтра, и девушка, шумно выдохнув, раздавила остатки сигареты о переполненную пепельницу и захлопнула форточку, поворачиваясь лицом к коллегам. На нее не подняли даже единого взгляда — Райкина методично перебирала фотографии с места преступления, пытаясь разглядеть какие-то зацепки; Ваня, развалившись на небольшом диванчике и свесив ноги, читал какую-то потрепанную книжку, ведь работы следователя для него пока не нашлось. Ну или он не хотел, кто знает? Лена поправила тугой ворот водолазки и устало упала на стул, потирая переносицу двумя пальцами и косясь в сторону служебного телефона. Этим утром они пытались дозвониться до Василия Васильевича — трубку сначала просто никто не поднимал, а потом звонок и вовсе перестал проходить, что навело следователей на следующие мысли: Вполне возможно, что до старого мозга Жиляева резко дошло осознание — следователи наконец нашли виновника и в ближайшее время начнут копать под него, вызовут на допрос, а там уже и дело с концом... Полицейский произвол и тому подобное, самоволки оперов, насилие, и потом ты выплюнешь последний зуб где-нибудь в полусгнившей тюремной камере, а еще позже тебя, замученного, поставят к стенке и пустят пулю в затылок, а то и несколько. И тогда уж точно конец. Значит, Жиляев мог сбежать, или принципиально не поднимать трубки, надеясь, что его не найдут. А машину Метельская ждала по той причине, что на поиски грибника отправили пару оперов, которые должны были после доставить его уже, непосредственно, в отдел. Невиновный точно не стал бы скрываться, ведь так? Ответил бы на первый же звонок и приехал сам, рассказал бы все, как есть, а после поехал бы домой со спокойной душой. Что-то ведь тут явно нечисто, но почему-то никто, кроме старшего лейтенанта, не придал этому особого значения. Во двор, наконец, въехал "Москвич", из которого, заломив руки, выволокли брыкающегося старика. Он что-то невнятно кричал, упирался, ни в какую не соглашаясь спокойно пройти в участок, но опера пинком под зад загнали его внутрь. — да не виноват я ни в чем! Чего вы меня тащите?! Кто вам такое право дал, а?! — все вопил он, что стены в коридоре, кажется, вздрогнули. — закон дал! Нехуй бабу убивать было! — рявкнул мужчина в форме и втолкнул дядь Васю в кабинет, рывком усаживая на стул и с трудом приковывая его наручники к железной петле, торчашей из стола. — Надежда Семеновна, вот. Поймали в лесу, хуйней какой-то занимался около ямы. Василий Васильевич стих, увидев знакомые лица — тут же стал хлопать мутными глазами, переводя взгляд со Злобина на Метельскую, с Метельской на Райкину и так по кругу, будто выискивая какую-то поддержку с их стороны. Но все смотрели на него без толики сочувствия, а Лена — еще и с досадой, презренно сморщив лицо, которому совершенно не шло такое выражение. — в-вы не понимаете!.. я правда невиновен, это они меня сюда притащили... Я правда.. — заикался старик, стирая капли пота со лба. Получалось плохо, ведь руки туго сковали наручники, что звенели от каждого его движения. — товарищ старшина, товарищ старший сержант, покиньте кабинет, пожалуйста. Дальше мы сами разберемся, — подала голос Елена, обращаясь к операм. Те, грозно зыркнув в сторону подозреваемого, вышли, наверняка желая напоследок плюнуть ему в лицо. — Итак, Василий Васильевич, давайте начнем с событий сегодняшнего утра. Почему вы не отвечали на телефонные звонки? Девушка села на стул, который поставила напротив старика и наклонилась вперед. Жиляев перепуганно молчал. — вам дать закурить? Он судорожно кивнул, и Елена, собственноручно всунув ему в губы сигарету, подпалила ее кончик, возвращаясь в прежнюю позу. Василий Васильевич, скрючившись, чтобы достать пальцами до сигареты, сделал несколько глубоких затяжек и, наконец, смог поднять на нее взгляд: — я собаку выгуливал утром, как я мог услышать-то? — тогда кто телефон отключил, а? Домовой, что-ли? — встрял Ваня, но тут же замолк, презренно сжав губы, когда его осадила Райкина. — отключил? Да меня в лесу прямо ваши сотрудники повязали, даже сказать ничего не дали! Просто скрутили и в машину запихнули, как псину какую-то! Я даже домой попасть не успел! Может, жена вернулась и отключила, раз вы трезвонили все утро... Я что, знаю, что-ли, что у вас там случилось?! — допустим. А что вы делали около места преступления? Зачем приходили к яме? — не приходил я ни к какой яме! Я мимо проходил, мне к трассе надо было, а тут эти... — Василий Васильевич, сами ведь понимаете, насколько глупо это звучит. Ладно, давайте попробуем по-другому... Почему вы обвиняли в убийстве именно вашего соседа, Кондратенко Виталия Дмитриевича? Мы опрашивали очевидцев, и они говорят, что ночью вы также ошивались около их дома, а утром видели мужчину с чемоданом, уж больно похожего на вас. Одежда, телосложение... время.. Как вы это объясните? Вань, ну-ка дай блокнот на секунду.. — девушка протянула руку, и лейтенант вложил в нее раскрытый блокнот. Зачитывая строки, Лена периодически смотрела в сторону подозреваемого, пытаясь считать эмоции, но видела лишь сплошное непонимание и панический страх происходящего. — н-нет, не поймите неправильно, Лена Сергеевна.. Тогда вечером я действительно был около их дома, но, как бы вам это сказать.. совсем не с целью кого-нибудь убить.. просто так совпало по времени... — ну?! — не выдержал Иван, ударяя кулаком по столу, отчего Жиляев подпрыгнул от испуга, тут же затыкаясь. — Ваня, достаточно! Еще одно непрошенное слово и ты вылетишь отсюда, как пробка от вина! Василий Васильевич, говорите. — я, это.. ко мне курьер должен был заехать, ну.. гашиш отдать, и так по времени совпало, что я стоял рядом с их домом. Но я больше ни в чем не виновен! — сочтем за правду. Дальше что было? — ну я забрал и ушел, потом дома был до полудня, наверное. Утром я вообще на улице не появлялся... И Танька кого-то другого видела... Стойте! — глаза Василия Васильевича вновь расширились, — А вы не знаете, мужик-то хромой был? Ну, описывали которого? Воцарилась тишина, и Елена напряженно обернулась в сторону Злобина, который рылся в записях, и параллельно пыталась вспомнить, слышала ли она о хромоногости подозреваемого хоть где-то. Василий Васильевич не хромает, пусть передвигается часто с какой-нибудь палкой. Старческое это, да и грибы из-под листвы выкапывает ведь. — Вань? — девушка сверлила взглядом его фигуру, наверное, даже не моргая. — блядь, какие же мы идиоты! — звонко лязгнул в воздухе его голос. — Вспомнил! Прихрамывал он, сука, на левую ногу! — а у Виталика ранение было. В левую. В афгане еще... — тихонько констатировал старик, еще больше вжимаясь в стул. Его ноги все еще едва заметно подрагивали, да и сам он был бледнее трупа. — Василий Васильевич, но знайте, если это вранье... — Метельская не договорила, подскакивая с места и в спешке накидывая пальто на плечи. Лишь ясно дала понять, что в случае чего к его сроку добавится еще несколько месяцев, и пулей вылетела из кабинета, а после и из участка. Девушка остановилась около одной из служебных машин, в которой ютились опера, притащившие сюда Жиляева и парочка других офицеров, и, хлопнув ладонью по крыше, приказала сопроводить ее до деревушки и подсобить при задержании. Водитель спокойно кивнул и провернул ключ в замке зажигания, заводя автомобиль, а Елена села за руль своей "Лады", которая успела повидать за эти полтора дня в Курортном слишком многое. Но тут дверь с пассажирской стороны распахивается, и никто иной, как Иван Злобин, занимает соседнее место, лишь пожав плечами: — ну не будешь же ты здорового мужика одна брать? — не пизди, а. Райкина не едет? — прошипела Лена раздраженно, пусть ее и удивил этот внезапный порыв. — нет. Поехали, а то наркоша наш либо сторчится, либо... — либо сына в мусорный пакет засунет, потому что чемодана второго не нашлось, — закончила Метельская и, под сдавленный смешок со стороны, выехала на дорогу, следуя по уже знакомому маршруту.

***

Метельская дернула за дверную ручку — она не поддалась, что, впрочем, было ожидаемо, но тут за ней послышались тихие шорохи, будто кто-то шаркал в огромных тапках по полу. Щелкнул замок, петли скрипнули... На пороге стоял Мишка, испуганно глядя на двух следователей, пусть они и были уже ему знакомы. — привет, Миша. Папа дома? — тихо спросила Лена, наклоняясь к нему и поглаживая по макушке. — нет, он в магазин ушел, — не задумываясь, ответил Мишка и остался стоять, как вкопанный. — ну тогда мы его подождем, можно? — можно. Метельская и Злобин прошли внутрь. Знакомая обстановка, никаких изменений, но перемены должны были ворваться в этот дом уже в следующую минуту. Отправив Мишу в другую комнату, под предлогом того, что просто подождут папу на кухне, следователи принялись обшаривать дом в поисках малейших улик. Блондинка встала посреди кухни, обводя медленным взглядом немытые кастрюли и сковороды, гору грязной посуды в раковине, закопченую плиту и покрытый старым жиром стол. В углу стола хрипело радио и стояла начатая бутылка водки, а рядом — фарфоровая фигурка, единственная чистая и красивая вещь в этой тесной комнате. Штора, покрытая дырками от сигаретных бычков, тихо колыхалась от ветра, пробиравшегося через покосившееся окно, и на подоконнике стояла заполненная до отказа пепельница. Опустив взгляд на пол, Елена вспомнила, что вчерашним утром ее заинтересовала большая кастрюля, стоявшая около стены, где таких вещей явно быть не должно — открыв ее, в нос ударил сильный запах самогона, но девушку интересовало отнюдь не содержимое кастрюли. Она шепотом подозвала Злобина — тот с усилием оттянул огромный чан с домашним варевом, явно не лучшего качества, в сторону, обнажив находившееся под ним высохшее черно-коричневое пятно, въевшееся в деревянный пол. Кровь. Его и Метельскую это не удивило от слова "совсем". — ставь обратно, пойдем смотреть дальше, — сказала девушка, запечатлев пятно на фото. — ванная осталась, — кивнул Ваня. В ванной комнате пахло странно, будто сдохла мышь в углу или что-то вроде того — обычная неприятность, которую нормальные люди быстро устраняют. Все это смешалось со стойким аммиачным запахом, исходившим из унитаза. Признаться, блондинка не была любителем подобных ароматов, от которых начинало мутить уже через несколько минут. Елена наступила на что-то, имевшее неприятную и вязкую консистенцию, и тут же брезгливо отпрянула в сторону, продолжая оглядываться: грязная раковина, какие-то склянки, унитаз без крышки, все немытое и в каких-то непонятных брызгах, а сама ванна скрыта за старой шторкой — Злобин поспешил сделать шаг вперед и рывком отдернул шторку в сторону и, спустя долю секунды, отшатнулся, выдав только отчетливое: "Фу, блядь!" и прикрыв нос чистой рукой. За его спиной возникла Метельская, и лицо ее тут же скривилось от увиденного: сгнившая жижа на дне ванны, в которой, спустя столько времени, все еще копошились мясные мухи, что так мерзко ежесекундно потирали лапки, будто предвкушая, как будут пировать среди этого царства разложения и вони; рядом, на стенках — какие-то засохшие ошметки, кровавые брызги и разводы. Все это, по всей видимости, принадлежало Светлане Кондратенко, которой, как все уже знают, отрубили конечности и запихнули в чемодан. — ну это полный пиздец, Ваня, — констатировала девушка и вышла из ванной комнаты, которая стала напоминать ей место пыток, пусть она и знала, что Светлана умерла по другим причинам. Она вдруг вздрогнула, когда маленький Миша вбежал в тесный коридорчик, невнятно крича о чем-то, но успела захлопнуть дверь прежде, чем он увидел происходящее в ванной. — папа идет, папа идет! — повторял он до тех пор, пока взрослые его не поняли. — Мишенька, а давай мы сами папу встретим? Ты иди пока, чайник поставь на плиту... — нежно шепнула ему Метельская, привычно поглаживая по светловолосой головке. Мальчишка согласился тут же, что не могло не радовать. — будем брать? — тихо спросил Ваня, хотя и так знал дальнейший ответ. Они встали по разные стороны от входа в дом, сняв оружие с предохранителя и сосредоточив все внимание на двери, в которую спустя минуту ввалился Виталий, сматерившись под нос на то, что малой "опять забыл ее запереть". — Виталий Дмитриевич, вы арестованы, — раздалось вдруг за его спиной, и между лопаток, подобно штыку, небрежно воткнулось дуло пистолета Ивана Злобина. Он выронил из рук пакет и молча замер, не оборачиваясь. — Давайте обойдемся без лишних движений. Кондратенко хватило доли секунды, чтоб кинуться на Злобина и совершить попытку вырвать из его рук пистолет; когда сделать этого не вышло, мужчина с размаху врезал тому в челюсть, да так, что, кажется, Лена услышала, как хрустнули костяшки его пальцев. Все происходило слишком стремительно, чтобы она успевала ориентироваться: беспорядочные удары, борьба, мужчины сцепились в непонятный клубок за считанные мгновения. Все попытки Злобина причинить ему боль успехом не увенчались — тот, озверев, не реагировал на удары и вертел что-то в пальцах. Краем глаза Лена заметила металлический блеск — так вот, какого черта он бил лишь одной рукой... — не смей, сука! — крикнула Метельская не своим голосом, инстинктивно бросаясь вперед, протягивая руку, намереваясь предотвратить удар. В последнее мгновение, не рассчитав расстояния, она схватилась за лезвие — оно не долетело до живота Злобина каких-то нескольких сантиметров, вместо этого вспоров ей ладонь. Брызнула алая кровь. Сдавленный женский крик резанул по ушам. Секунда ошеломления, в которое впал Кондратенко, понимая совершенную ошибку, сыграла, наверное, решаюшую роль — успели добежать опера, караулившие обстановку неподалеку и, навалившись на него четырьмя тушами, наконец, скрутили, уложив мордой в пол и нацепив наручники. Мужчина бился в каком-то психозе, выкрикивая что-то неразборчивое. Из его покрасневших от напряжения глаз потоком лились слезы, которые он не мог стереть, и оставалось лишь лежать, не имея возможности шевельнуться, придавленным к полу и бранить все, на чем свет стоит, безумно метая взгляды на полицию. Елена, оцепенев, прислонилась спиной к стене, крепко сжав раненную ладонь в кулак — капли крови, просачиваясь сквозь пальцы, падали вниз. Она поджала губы, ощущая, как пульсирует кровь в сосудах, как горит огнем свежая рана, как волнами накатывает боль, но молчала, уставившись себе под ноги, стараясь игнорировать присутствие маленького Миши в прихожей. Он стоял ровно так же, в ужасе глядя на папу, на незнакомых мужчин, на кровь, на пистолеты, на разбитое лицо Злобина и звал отца, что лежал под каким-то ментом, утирая маленьким кулачком хрустальные капельки слез. — пап?.. папа, папочка... — шептал он, не в силах сдвинуться с места. Маленькое сердечко его сжималось, тело тряслось от страха и боли, но никто это не замечал. Лена вышла, не в силах больше смотреть на Мишку, захлопнув дверь за собой и села на грязные ступени, оставляя на прогнивших досках след из кровавых капель. Она судорожно выдохнула, пытаясь привести мысли в порядок: она ведь знала, что так будет. Знала, что Мишу нельзя было уберечь от этого зрелища, и знала, что в случае доказанной вины он лишится отца. Это должно было случиться и, как ни выкручивай ты ситуацию — по-другому бы не получилось. Только грубой силой, только на глазах у сына, у которого отбирают последнего, пусть и непутевого, родного человека. На смерть и окружающих Метельской уже давно было плевать, но дети в эту категорию не вошли. Они не несут груза ответственности, не причастны ни к одному преступлению. Они невинны, но им приходится страдать — именно с этим Лена не смирилась, каждый раз мучаясь, видя, как рушится маленькая жизнь. Она никогда не привыкнет. Ваня приземлился рядом, шмыгнув разбитым носом, не зная, с чего ему начать. — Лен... Спасибо, — выдохнул он, смотря куда-то в сторону. — так бы он мне брюхо вспорол, если бы не ты. — не хватало тебе еще кишки по полу собирать, Вань, ну ей-богу, — ответила ему Метельская, пытаясь выдавить из себя смешок. — покажи руку. Глубоко? Лена лишь пожала плечами, разжимая кулак. Она сама еще посмотреть не успела, но, если прикинуть — ничего особо серьезного, крупные сосуды не задеты, разве что связки повреждены, но это ушивается в два счета. Сочилась кровь, скапливаясь в полости раны, отчего ущерб видно было хуже. Ваня молча стянул с шеи шарф и принялся обматывать его вокруг окровавленной ладони Метельской, а после, попросив немного подождать, скрылся в доме. Как оказалось, говорил он с операми, распоряжаясь их дальнейшими действиями — отца в отдел, а сына они возьмут с собой. Докинут до участка, а там уж сами разберутся. Пришлось повозиться, чтоб оттащить мальчика в сторону и уговорить сесть в машину к двум следователям, что лишили его папы. Мишка тихо плакал, уткнувшись носом в голую шею Злобина, когда тот поднял его на руки. — Лен, пацана надо в участок закинуть, а потом мы с тобой до больнички прокатимся. Потерпишь? — переживу, не руку же он мне отрубил, в конце концов, — фыркнула уставшая Лена и пошла к машине, открывая заднюю дверь и помогая усадить мальчика. Затем села сама, обнимая плачущего Мишку, как сокровище и прижав губы к его лбу. Детское тельце крупно содрогалось. Лена чувствовала это собственной грудью, и сердце ее так же болезненно сжималось, пока они ехали в обратную сторону. Голова ее была пуста, и в разум врезались только тихие, обреченные детсткие всхлипы. Она прикрыла глаза, желая лишь, чтоб все это быстрее закончилось. Мальчугана оставили под присмотром в участке, а теперь хирург, вколов анестезию, ловко ушивал ладонь Елены, что, отвернув голову, беседовала с коллегой. Хирургичекая игла мягко входила в кожу, протягивая за собой нить, а ощущалось это, как легкое прикосновение под действием обезболивающего. Всего семь аккуратных швов, тугая повязка. Рана была не серьезной — повреждена кожа, подкожный слой жира, а связки едва задеты. Благо, лезвие ножа оказалось не настолько острым, чтобы прорезать более плотные структуры. Повезло ей, говоря кратко.

***

Холодная допросная. Стертая решетка, яркая лампа под потолком и одинокое грязное окошко, из которого лился приглушенный свет с улицы. За столом, скованный наручниками, сидел Виталий Дмитриевич Кондратенко, низко опустив голову и собираясь с мыслями. Под угрозой расстрела он пообещался рассказать все до мелочей — подумал, чистосердечное хоть немного сгладит углы, и поэтому сейчас пытался собрать все события воедино, лишь бы его больше не трогали. Он отказывался говорить первые часа полтора после того, как его доставили в участок, пусть на него и наседали все, кому не лень. Виталий просто сидел, уставившись в одну точку, пока его окончательно не задавили угрозами о ближайшем будущем, которое сулит ему судьба. Руки его тряслись. Сгорбленная спина то и дело вздрагивала, будто от холода; слышались глубокие, судорожные вдохи, будто каждый из них был последним. И вот он, все таки, заговорил: — я убил свою жену во время ссоры.

04.10.1994

Глубокая ночь, четвертое октября 1994 года. За окном тихо барабанит дождь, а закопченую кухню деревенского домика наполняют громкие крики — мужские и женские, то и дело срывающиеся, гневные. Женские — полные разочарования и какой-то неясной мольбы. Мужские — злости и бреда. — Витя, я же тебя просила! Просила, понимаешь?! Одумайся ты, наконец, у тебя сын маленький, а ты... Ты... — Светлана вжалась в угол, боясь и одновременно желая высказать мужу все, что накопилось в ней за те месяцы, которые тот сидит на наркотиках. — я?! Да ты, блядь, пиздеть не должна лишний раз! Смелости прибавилось, что-ли? Виталий смотрел на нее мутными глазами — расширенные до невозможности зрачки, пугающая расфокусированность взгляда и хладнокровие, которое так отталкивало Светлану. Ей хотелось сбежать, но она продолжала кричать, срывая голос, ведь терпеть больше не могла. — да ты ведь сдохнешь, как собака скоро! Не ясно тебе?! Ты мне обещал, что больше не будешь колоться этой дрянью, а теперь и дня прожить без дозы не можешь! На руки свои посмотри, на них живого места нет! Я не за такого мужчину замуж выходила, Витя... Она замолчала, переводя дыхание. Виталий молчал, не шевелясь — не видно было даже того, как вздымалась его грудь. В этот момент в воздухе повисла звенящая тишина, и все нутро Светланы затрепыхалось, крича о том, что добром это не кончится. Женщина шагнула в сторону двери, но ее запястье перехватила цепкая рука мужа, сжавшаяся на ней, как капкан. — куда собралась, Светик? Она метнула на Виталия испуганный взгляд, оцепенев от ужаса, который окатил ее будто ледяной водой — ее муж тянул руку к молотку, валявшемуся на столе. Им Света утром подбивала ножку табурета. — Витя, отпусти меня... — прошептала Светлана, но слова застряли комом в горле. К глазам подступили слезы, но Виталия это не трогало. Совсем. Даже, наверное, подбивало интерес в его искаженном разуме, в коем во всю бушевал героин. — бесишь ты меня, Светик. Семицветик, блядь, — прошипел мужчина, хватаясь за рукоять молотка и медленно поднимаясь со стула. — То ты истеришь, то по мужикам шастаешь. Что, думаешь, я терпеть буду скандалы твои? Виталий шел прямо на нее, загоняя в угол. Светлана шепотом умоляла его остановиться, горло сдавило невидимой удавкой, не давая закричать, и оставалось только безвольно оседать на пол, вставая коленями на пыльные доски, цепляться дрожащими от ужаса пальцами за штаны мужа, просить прощения, просить, просить, просить... Он замахнулся. Молоток, разрезав воздух, пролетел в паре сантиметров от головы женщины — та завопила, что есть мочи, пытаясь выползти на четвереньках из западни, но второй удар оказался точнее. Боёк молотка с хрустом впечатался в висок, и она, заткнувшись, рухнула ничком. Она дышала, но уже ничего не могла сделать. Осколок височной кости пробил мозг — Светлана была еще жива, но потеряла сознание тут же, как кухню покинул муж, бросив молоток обратно на стол. Из-за угла за всем наблюдал Миша. Он слышал каждое слово, видел каждый шаг, но броситься на помощь матери не решился — и сейчас, когда отец направился прочь, Мишка пулей сбежал к себе, притворяясь спящим, лишь бы не попасться ему на глаза. И лишь тогда, когда все окончательно стихло, он тихо, как мышка, прокрался на кухню. Мама все так же лежала на полу. Ее длинные, красивые волосы перепачкались в растекшейся луже свежей крови. Мальчик сел около нее, зовя тихонько: "мамочка, мамочка!...", но мама молчала. Он тряс ее за плечо, но мама не реагировала. Мама больше не дышала. Миша испуганно отшатнулся от мертвого тела. А бежать ему было некуда. Виталий Кондратенко не знал, чем он ее ударил. Думал, хуйней какой-то вроде палки или газеты, или что ему там померещилось... Он отключился часов до трех ночи, забыв и про жену, и про сына. Только он, героин и темная октябрьская ночь. Разлепив глаза, он услышал лишь подозрительную тишину, но не вспомнил ни единого события прошедшего вечера, как ни в чем не бывало пройдя на кухню за водой. — Свет, ты чё развалилась? — он проморгался, пытаясь сфокусироваться на теле, все еще лежавшем на полу. — Свет? Виталий тряхнул ее за плечо. За два прошедших часа тело уже остыло, побледнело, начав понемногу окоченевать, но он все еще верил — она притворяется, чтобы позлить его, чтобы вызвать чувство вины, заставить раскаяться. Как бы было хорошо, если б это было действительно так. Но глаза мужчины расширились от ужаса. Пусть все еще не трезвый, пусть едва соображающий, но он осознал то, что совершил. Его жена мертва. А его посадят. Судорожно он стал пытаться замести следы: оттащил тело в сторону, принялся драять тряпкой пол, в который намертво въелась в кровь, но безуспешно. Тогда он перетащил тело в ванну, точнее, закинул — руки отказывались его слушаться, было слишком тяжело нести эти чертовы шестьдесят килограмм. Его разум поглотила паника, не давая здраво мыслить: Виталий метался по дому, по локоть перепачканный в крови собственной жены, искал выход, хватаясь за голову, но решение все никак не приходило. И вдруг взгляд цепляется за стоящий в углу чемодан, и ему показалось, что он сможет "сложить" туда тело и никто, никогда и ни за что его не найдет. Бросив чемодан на пол в ванной, Кондратенко вытянул труп жены и попытался запихнуть тело в него, но оно не входило до конца. Не могло согнуться, не вмещались руки и ноги — только туловище легло, как влитое. Воспаленный мозг кипел от напряжения, Виталий не понимал, что вообще творит и зачем. Думал лишь о том, как сделать так, чтоб никто это тело не увидел, как впихнуть его в чемодан так, чтоб он закрылся навсегда. Топор. Точно, топор! Виталий ринулся на улицу, подхватывая с пня самодельный топор, которым какое-то время назад колол дрова, а теперь им придется рубить мясо и кости. Он закинул руку жены обратно, прижав к бортику чаши ванны, занес топор и произвел удар — мышцы разрезало тут же, а локтевой сустав пришлось дробить, будто молотком, ведь тот все не поддавался. Кровь противными сгустками выскальзывала из сосудов, скапливаясь на дне ванны. Отрубленную руку он скинул в чемодан. Тело мужчина вертел до тех пор, пока не отрубил жене все конечности, складывая его части настолько компактно, насколько мог. Вся комната к тому времени уже проходила на место пыток: всюду мелкие куски мяса, разлетевшиеся от резких ударов топора, кровавые брызги. Под потолком трепетала одинокая лампочка, то и дело затухая. Картина из фильма ужасов. Он сделал последнее усилие — навалился на крышку чемодана, придавливая куски женщины и, наконец, защелкнув два замка, истратив на это остаток своей энергии, выдохнув устало и тут же закашлявшись. На рассвете он вынес чемодан в глушь. Небо только-только начинало светлеть, а деревня спала: Виталий, набросив капюшон на голову, шел, перекидывая багаж из одной руки в другую. Он был так слаб, что, казалось, не пройдет и километра, но вопреки этому смог преодолеть приличное расстояние от хуторка. Совсем обессилев, Кондратенко принялся копать яму под первым попавшимся на глаза деревом — неглубокая, неровная, раскопанная наспех ямка, куда едва ли уместился чемодан. Он засыпал могилу землей, затем листьями и, не перекрестившись напоследок, пошел прочь. Дома ждал сын. Он думал, что ждал, но Мишка спрятался в одеяле и не хотел высовывать носа. Виталий его заставил, применив грубую силу и выставив его на середину комнаты. — а теперь скажи мне, сынок... Ты видел что-нибудь? — спросил он ледяным голосом, сверля сынишку взглядом. Мальчишка, сглотнув ком в горле, замотал головой: — н-нет, пап... — ну смотри мне. Скажешь хоть что-то — убью, сука, глазом не моргну. Ты же папку любишь, да? — Мишка закивал, вжав голову в плечи, не в силах выдержать отцовский натиск. Он знал, что папа действительно глазом не моргнет, если решит его убить. — Ну и молодец. Ты помни, Мишань, что папка у тебя один. Виталий потрепал сына по волосам и ушел. А Миша.... Миша видел все. Видел, как папа проломил маме череп, как та упала без сознания, как папа тащил тело в ванную, как бежал за топором. Как беспощадно рубил ей кости, трясясь, как псина, от страха. Как складывал куски тела в чемодан. Все это время он наблюдал из-за угла, зажав себе рот обеими руками и беззвучно плача. В этот момент Миша впервые подумал о том, как хорошо было бы ему умереть прямо сейчас, отправиться к маме, обнять ее, разрыдаться ей в юбку, тысячу раз попросить прощения за то, что не спас ее. А ему было всего шесть.

***

— Виталий Дмитриевич, почему вы оставили ванную в том состоянии, в котором она была в момент расчленения тела? — холодно спросила Метельская, возвышаясь над убийцей. — я... Мне было страшно, я не хотел больше видеть это все, притрагиваться... Задернул штору и все. Страшно мне от себя, — полушепотом отвечал он. Голос его дрожал после рассказа о том, как он расправлялся с женой, и теперь Виталий был на грани того, чтоб не разрыдаться от ужасных воспоминаний. Он закрыл лицо руками, потирая поросшие шетиной щеки, вдавливая глаза в орбиты пальцами, сжимая кожу в ладонях. — я не хотел ее убивать, понимаете?! Я вообще не понял, что я в руки взял, вы-то обязаны меня понять! — закричал вдруг Кондратенко, подрываясь со стула, но наручники сдержали его движение. — под герычем я был, а она, блядь, выбесила меня! Но я просто ударить хотел, не убивать же... Я бы в жизни так не сделал... — вы уже сделали, а потом и сыну тем же пригрозили. А он все видел, Витя, все до последнего, — подчеркнул Злобин, захлопывая блокнот и уходя прочь из допросной. Ему это уже порядком поднадоело, как и всем остальным. Дело раскрыто, а сопли невменяемого идиота это уже явно не их забота. Елена собирала со стола материалы дела, принципиально не глядя в сторону Виталия Кондратенко, хотя чувствовала его пристальный, прожигающий взгляд на себе. Она убрала в папку последнюю фотографию, собираясь уйти вместе с остальными, но виновный вдруг зашевелился, явно желая что-то сказать. Возможно, подытожить свое выступление, финал которого был провален с треском. — ну и... Ну и сука же ты, Лена, — прошипел он, плюнув старшему лейтенанту под ноги, пусть и целился куда-то в обувь. Метельская переборола желание влепить ему по лицу, не сколько за плевок, сколько за его жену и сына, за муки, за страдания, причиненные им. Следователь должен оставаться следователем, даже несмотря на переполняющее нутро отвращение, готовое вот-вот выйти за края отведенной ему чаши. — уведите его, товарищ сержант.