Империя из песка и пепла

Пир в имении Калифов, раскинувшемся среди благоухающих садов столицы, был в самом разгаре. Вино лилось рекой, наполняя золотые кубки, музыканты сбивали пальцы в кровь, играя быстрые, ритмичные мелодии, призванные заглушить тяжелое напряжение, висевшее под сводами зала. Воздух был густым от запаха жареного мяса, дорогих духов и человеческой зависти. Самсон сидел во главе стола, по правую руку от Эмира. Его спина была прямой, как клинок, а лицо — непроницаемым. Внутри него бушевала буря: «Слеза скорпиона», хоть и ослабленная антидотом Азраила, всё еще пыталась затуманить разум, вызывая легкую тошноту и головокружение. Но Самсон держался. Он знал: стоит ему лишь пошатнуться или прикрыть глаза, как Хазар объявит его слабым, недостойным титула мужчины. Хазар, уже изрядно пьяный и раздосадованный провалом своего плана с отравлением, полулежал на подушках. Ему не давал покоя тот факт, что младший брат, этот «книжный червь» из пустыни, не только выстоял, но и умудрился унизить его отказом от гарема, превратив это в жест благородства. Эмиру нужно было сломать Самсона здесь и сейчас. Публично. — Музыка слишком сладкая! — вдруг громко крикнул Хазар, с размаху ударив тяжелым кубком по столу. Вино расплескалось, оставив на скатерти пятно, похожее на кровь. Зал мгновенно затих. Музыканты испуганно опустили инструменты. — Мы празднуем рождение мужчины, а не девицы! — продолжил Эмир, обводя гостей мутным взглядом. — А мужчина познается не в шелках и не в красивых речах об освобождении рабынь. Мужчина познается в бою. Он перевел тяжелый взгляд на командира стражи, который сидел неподалеку и с ненавистью сверлил Самсона глазами. — Юз-Хулья Субаши! Ты жаловался мне, что мой брат слишком долго сидел в пыльной библиотеке «Звездного Колодца». Может, проверишь, научился ли он держать в руках что-то тяжелее свитка? Или он сделан из фарфора, который разобьется от первого же удара? Субаши медленно поднялся. На его лице, искаженном шрамом и высокомерием, заиграла предвкушающая ухмылка. Это была провокация, грубая и прямая. Вызов на поединок в день совершеннолетия был оскорблением, но отказ от него означал бы признание собственной трусости и слабости перед всей знатью. — С радостью, мой Эмир, — пророкотал командир стражи, выходя в центр зала. Он не стал обнажать боевой меч — это было бы нарушением закона гостеприимства, — но взял у стражника тяжелый тренировочный шест из железного дерева. Таким оружием можно было легко сломать кости. — Ну что, принц Фарид? Покажешь нам, чему учат пески? Или спрячешься за спину жреца, как ты прятался за стенами поместья? Зал замер. Визири переглядывались, кто-то злорадно усмехался, кто-то сочувственно качал головой. Все знали: Субаши — опытный убийца, прошедший войну. Самсон же выглядел рядом с ним тонким тростником против векового дуба. Самсон медленно встал. Он был без доспехов, в одной лишь праздничной тунике, которая сковывала движения своей тяжелой вышивкой. У него не было оружия, кроме ритуального кинжала на поясе, который по традиции нельзя было вынимать из ножен в первый день. — Я не буду драться с тобой, Субаши, — спокойно произнес Самсон, и его голос прозвенел в тишине зала чистой нотой. — Трусишь? — хохотнул стражник, поигрывая шестом. — Я так и знал. Книжный червь остается червем, даже если надеть на него корону. — Нет, — Самсон медленно спустился с помоста. — Я просто не хочу портить праздник моего брата кровью слуги. Но если ты настаиваешь... Нападай. — Ты безоружен! — выкрикнул кто-то из гостей. — Мне не нужно оружие, чтобы поставить на место пьяного наглеца, — отрезал Самсон. Он встал в центре круга, расслабленно опустив руки. — Я буду стоять, Субаши. Если ты сможешь коснуться меня своим шестом хоть раз — я признаю перед всеми, что недостоин имени Хади. По залу пронесся вздох изумления. Это было безумие. Высокомерие, граничащее с самоубийством. Субаши побагровел. Оскорбление достигло цели. Взревев, как раненый бык, он бросился вперед. Его удар был мощным, размашистым, рассчитанным на то, чтобы сбить юношу с ног и переломать ему ребра. Воздух свистнул, рассекаемый тяжелым деревом. Но там, где секунду назад стоял Самсон, оказалась пустота. Юноша не ставил блоков. Он не отпрыгивал в панике. Он просто... сместился. Это было то самое движение из «Танца Теней», которое он оттачивал годами — текучее, неуловимое, как дым на ветру. Самсон лишь слегка повернул корпус, и шест прошел в миллиметре от его груди. Субаши, не ожидавший промаха, по инерции пролетел вперед. Он развернулся, рыча от ярости, и нанес серию быстрых ударов, пытаясь загнать противника в угол. Но Самсон двигался вокруг него, словно призрак. Он был водой, обтекающей камень. Он был ветром, который невозможно разрубить. На пятом ударе Субаши, вложив в замах всю свою злобу и вес, потерял равновесие. Самсон, воспользовавшись моментом, сделал легкую подсечку и мягко, почти небрежно толкнул командира стражи ладонью в спину. Этого хватило. Огромный воин с грохотом рухнул на мраморный пол, проехав по нему лицом к ногам Эмира. Шест отлетел в сторону с глухим стуком. В зале повисла гробовая тишина. Самсон стоял над поверженным противником, даже не сбив дыхания. Ни одна складка на его одежде не помялась. — Ты пьян, Субаши, — громко сказал Самсон, глядя прямо в глаза побледневшему Хазару. — И твои движения тяжелы, как у сытого вола. Альпинии нужны барсы, а не волы. Он развернулся, взметнув полами плаща, и направился к выходу. Гости расступались перед ним, как море перед скалой. Никто не посмел сказать ни слова. Хазар смотрел ему вслед с ненавистью, смешанной с липким, холодным ужасом. Он понял: его «игрушка» не просто сломалась. Она превратилась в клинок, приставленный к его горлу. Самсон добрался до своих покоев уже за полночь. Стоило тяжелым дверям закрыться, отрезая его от шума праздника и липких взглядов визирей, как маска невозмутимости спала. Силы, поддерживаемые адреналином и зельем Азраила, внезапно покинули его, словно кто-то перерезал нити, на которых держалась марионетка. Ноги подогнулись, и он едва успел схватиться за резной столик, чтобы не упасть. Голова кружилась. Остатки «Слезы скорпиона», чудовищное напряжение боя с Субаши, тяжесть чужих ожиданий — всё это навалилось разом темным, удушающим грузом. Самсон с трудом добрался до широкой кровати и тяжело опустился на край. Он попытался расстегнуть массивный Олтын-аграф на плаще, но пальцы не слушались, соскальзывая с холодного металла. — Позвольте мне, мой господин, — тихий, бархатистый голос раздался из тени у окна. Самсон даже не вздрогнул. Он знал, кто это. Из полумрака выступил Азраил. Сейчас, в тишине спальни, он казался еще более нереальным: серебряные волосы струились по его плечам подобно лунному свету, а золотые глаза светились в темноте мягким, успокаивающим огнем. Он двигался бесшумно, как кошка, и в его присутствии воздух в комнате сразу стал легче, прохладнее. — Ты пришел... — выдохнул Самсон, закрывая глаза. — Я обещал быть вашим щитом, — Азраил подошел вплотную. Его движения были лишены суеты слуги, в них была забота равного о равном. — Вы сражались сегодня как лев, но ваше тело всё еще помнит яд. Тонкие, прохладные пальцы целителя ловко расстегнули тяжелую застежку. Парчовый плащ с шорохом упал на пол. Следом Азраил помог снять расшитую тунику, которая теперь казалась Самсону весом в сотню камней. Оставшись в одной нижней рубахе, юноша со стоном откинулся на подушки. Азраил не ушел. Он присел на край кровати, глядя на своего господина с нечитаемым выражением лица. В его взгляде смешались гордость, боль и бесконечная, древняя тоска. — Вы так выросли, — прошептал он едва слышно, словно обращаясь не к Самсону, а к кому-то другому. — Но этот мир так же жесток к вам, как и тот... прежний. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, положил ладонь на лоб Самсона. — Спите. Я буду сторожить ваш сон. Никто не войдет сюда этой ночью. От прикосновения Азраила по телу Самсона прошла теплая волна. Запах озона, жасмина и чего-то неуловимо космического окутал его, убаюкивая. Сознание, затуманенное ядом и близостью мощной магической ауры целителя, начало плыть. Границы реальности истончились. Самсон перестал чувствовать мягкость перины под собой. Его затянуло в вязкую, холодную темноту. Сон пришел не как картинка, а как чужое, болезненное воспоминание. ...Он больше не был Самсоном. Он был наблюдателем, запертым в чужом теле. Ему было тесно, больно и страшно. На руках тяжесть. Холод незнакомого металла впивается в запястья, блокируя потоки энергии. Антимагические кандалы... Все тело покрыто липким потом, одежда провоняла сыростью и гнилью, а кое-где порвалась, обнажая грязную кожу. «Да, не так я себе представлял последствия...» — пронеслась в голове мысль. Она принадлежала не Самсону. Она принадлежала кому-то по имени Рион. И в каких же условиях его повелитель, если слугу просто бросили в вонючую камеру, в которой не было ничего, даже кровати? Возмутительно и унизительно! Но сейчас Риону было не до собственной гордости. Все мысли занимал господин, который совершенно не чувствовался из-за проклятых кандалов. В камере не было окна. По внутренним часам прошло дней семь, прежде чем тяжелая дверь со скрежетом отворилась. «Зато увижу господина», — с отчаянной надеждой подумал Рион, щурясь от факелов. Зал суда. Огромный, темный, освещенный лишь сложным, пульсирующим магическим кругом в центре. Его господин – человек, которого звали Кэйлан – стоял там. Самсон во сне смотрел на этого Кэйлана и чувствовал странный диссонанс. Этот человек был похож на него, но в то же время был чужим. Он был старше, в его глазах, таких же аметистовых, была бездна знаний, которых у Самсона еще не было. Лиам был изможден. Некогда прекрасные волосы были варварски коротко обрезаны. Одежда превратилась в лохмотья. — Господин! — мысленно крикнул Рион. Кэйлан поднял глаза и посмотрел на своего слугу. Он не произнес ни слова, но взгляд стал теплее. Самсон почувствовал этот взгляд на себе — он обжигал любовью и сожалением. — Теперь можем начинать, — прозвучал голос из темноты. Голос был сухим, лишенным жизни. Зал был погружен во мрак, судей видно не было. — Подсудимый номер Одна тысяча восемьсот первый, — произнес голос, — вы обвиняетесь в нарушении закона мироздания и попытке приравнять себя по силе к Создателям. Кэйлан лишь усмехнулся. Эта усмешка была Самсону знакома — он сам так улыбался сегодня Субаши. — Тщательно изучив материалы дела, суд вынес решение... Риону потребовалась вся его воля, чтобы не закричать. «Уже и материалы есть, и приговор... Как они боятся его силы». — Вам есть что сказать? — формально спросил голос из тьмы. Кэйлан выпрямился. Даже в лохмотьях, закованный в цепи, он выглядел величественнее всех судей вместе взятых. Он знал, что умрет. Но его тревожила лишь судьба Риона — того, кто стоял рядом. Его верного слуги, ученика... и того, кого он любил больше жизни, хоть и не успел сказать об этом вслух. Самсон почувствовал эту невысказанную любовь — она была горькой, как полынь. Ему стало больно, словно это он терял кого-то самого важного. — Что ж, уважаемый суд, — голос Кэйлана был спокоен. — Да будет вам известно, что делал я все это не просто так. Я хотел обеспечить нам будущее... — Что за чушь ты несешь! — перебил его истеричный выкрик из темноты. — Вы же сами дали мне слово, а теперь прерываете? — Кэйлан склонил голову, и в его голосе зазвенела сталь. — Как-то это нехорошо для «хранителей вечности»... На мгновение в зале повисла тишина. Самсон видел, как по магическому кругу пробежали искры. Он хотел вмешаться, хотел крикнуть «Беги!», но сон начал рассыпаться. Лицо Кэйлана поплыло, превращаясь в туман, а ощущение холодных кандалов на руках сменилось теплом чьей-то ладони. Самсон резко открыл глаза. Он лежал в своей постели, мокрый от пота. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Рядом, в кресле, сидел Азраил. Он не спал. Он смотрел на Самсона, и в его золотых глазах стояла такая глубокая печаль, что юноша невольно сжался. — Дурной сон, мой господин? — тихо спросил целитель, подавая ему кубок с водой. Самсон жадно выпил воду, пытаясь смыть вкус тюремной пыли, который все еще стоял во рту. — Да... — прохрипел он. — Мне снился суд. И человек, похожий на меня, но... другой. Его звали Кэйлан. Рука Азраила едва заметно дрогнула, но лицо осталось спокойным. — Сны в ночь Хальдживэн бывают вещими, а бывают просто играми разума, утомленного ядом, — уклончиво ответил он, забирая кубок. — Забудьте об этом. Прошлое, чьим бы оно ни было, уже мертво. Важно лишь то, что будет завтра. Самсон кивнул, снова откидываясь на подушки. Он не заметил, как Азраил сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев. — Завтра мы уезжаем, — прошептал Самсон, проваливаясь в уже спокойный сон без сновидений. — В Алмазную Долину. — Я буду рядом, — ответил Азраил в темноту. — Всегда.