Империя из песка и пепла

Четвертый рассвет в Алмазной Долине был похож на рождение сверхновой звезды. Солнце Хароериса, еще не набравшее своей испепеляющей дневной ярости, выползло из-за зубчатого хребта, залив руины мягким, розовато-золотым светом. На мгновение обгоревшие остовы стен превратились в причудливый дворец из янтаря, а пыль в воздухе заискрилась, словно алмазная крошка. Но эта красота была обманчива. Вместе со светом пришло и безжалостное понимание масштаба той бездны, в которую они шагнули. Самсон стоял на парапете уцелевшей верхней террасы, вдыхая холодный, разряженный воздух предгорий. Ветер трепал его волосы, не стянутые лентой. Внизу, в сумраке двора, жизнь только просыпалась. Люди, ночевавшие под открытым небом, поднимались с жестких лож, кашляя от утренней сырости. Земляной вал, перекрывший главные ворота, за ночь осел и затвердел, став похожим на грубый шрам на лице крепости, но остальные стены всё еще зияли прорехами, словно гнилые зубы в пасти старика. Крепость без крыши — не защита, а загон для скота. А гарнизон без припасов — это мертвецы, которые просто еще не знают о своей смерти. — Мы не можем просто сидеть за стенами, — тихо произнес Самсон, не оборачиваясь. Он чувствовал спиной знакомое тепло. Азраил всегда появлялся бесшумно, словно был соткан из утреннего тумана. — Запасов еды хватит на три дня, если урезать пайки вдвое, — отозвался Азраил. Они были одни на высоте, скрытые от глаз просыпающегося лагеря, и голос лекаря звучал мягко, интимно, отбросив официальность. — Вода есть, и это дар небес, но людям нужно дерево, чтобы укрепить перекрытия, и уголь, чтобы ковать оружие. В долине только мертвый лес, Самсон. Он годится лишь на растопку, но не удержит своды. Самсон развернулся. Его дорожная одежда была простой, но подогнанной идеально, чтобы не сковывать движений. — Я ухожу в разведку. Мне нужно знать, чем дышит эта земля. На старых картах отца к северо-западу были обозначены поселения. Возможно, там остались руины, которые мы сможем разобрать на камень и балки. — Я поеду с тобой, — Азраил сделал шаг вперед, и в его золотых глазах мелькнула нескрываемая тревога. — Я не хочу оставлять тебя одного в этих пустошах. Ты еще не восстановился полностью после яда и ран. — Нет, — твердо, но тепло ответил Самсон, положив ладонь на предплечье лекаря. — Ты останешься здесь. Ты — сердце этого лагеря, Азраил. Раненые нуждаются в перевязках, а люди — в вере, что их не бросили. Если я уеду, они будут ждать. Если уедем мы оба — начнется паника. К тому же... мне спокойнее знать, что ты прикрываешь мою спину здесь. Азраил на мгновение поджал губы, борясь с желанием возразить. Ему было физически больно отпускать Самсона туда, где он не мог защитить его своей силой. — Как скажешь. Но возьми с собой лучших. Пустыня коварна, а твоя удача, хоть и велика, не бесконечна. — У меня есть сталь и уроки выживания, которые я выучил в изгнании, — успокаивающе улыбнулся Самсон. — Я не буду рисковать понапрасну. Я вернусь до заката. Спустя час небольшой отряд покинул пределы земляного вала через узкий боковой проход. Самсон взял с собой Заида и Карима — двух бывших наемников, чьи сабли уже попробовали асманской крови. Азраил, стоя во дворе и вернув на лицо маску холодного Хулуда, проводил их долгим, тяжелым взглядом. Земля вокруг была суровой и величественной в своем запустении. Алмазная Долина переходила в каменистое плоскогорье, изрезанное глубокими оврагами, на дне которых еще лежали фиолетовые тени ночи. Здесь не было песка — только потрескавшаяся глина, острый щебень и жесткие кусты верблюжьей колючки, цепляющиеся за жизнь кривыми корнями. Они ехали уже три часа, когда местность начала меняться. Скалы стали выше, образуя естественный лабиринт. Самсон, обладавший чутьем, которое он сам считал просто хорошей интуицией, вдруг натянул поводья. — Стойте. — Что там, господин? — Карим положил руку на эфес. — Засада? — Нет. Запах, — Самсон потянул носом воздух. Ветер дул с севера, и в его сухом, пыльном дыхании чувствовалась едва уловимая, сладковатая примесь. — Дым. Но не от пожара. Это дым очага. Они спешились и, привязав коней в тени нависающей скалы, начали подниматься по каменистому склону пешком, стараясь не шуметь. Добравшись до гребня, они залегли за валунами и посмотрели вниз. Перед ними открылась узкая, скрытая от посторонних глаз котловина, напоминающая чашу. И там, внизу, словно мираж из прошлого, стояла деревня. Это было печальное, щемящее сердце зрелище. Когда-то здесь было богатое поселение горняков или каменотесов. Теперь же это были руины, цепляющиеся за скалы, как гнезда ласточек. Из трех десятков домов крыши сохранились едва ли у пяти. Стены были закопчены, заборы повалены ветрами. Но среди этого кладбища камней теплилась робкая, испуганная жизнь. Тонкая, белая струйка дыма поднималась от костра в центре, где на углях пеклись лепешки. Несколько тощих, облезлых коз бродили между развалинами, выщипывая сухую траву. На веревках, натянутых между обугленными столбами, сушилось ветхое, заплатанное белье. У единственного колодца, сгорбившись, сидела фигура в серых лохмотьях. — Феллахи, — прошептал Карим с удивлением. — Крестьяне. Как они выжили здесь? Асманцы должны были вырезать их еще год назад. — Они стали невидимыми, — тихо ответил Самсон, разглядывая поселение. — Они превратились в пыль, чтобы выжить. Посмотрите на их дома — они заложили окна камнями, чтобы свет не был виден снаружи. Они не жгут костры ночью. Они призраки, забывшие, что они живы. — Что будем делать, господин? — спросил Заид, жадно глядя на коз. — У них есть мясо. И, возможно, зерно. Мы можем забрать это для лагеря. Самсон посмотрел на наемника тяжелым взглядом. — Мы не рейдеры, Заид. Мы не грабим своих. Мы пришли дать им защиту, а не забрать последнее. — Защиту? — хмыкнул Карим. — Они испугаются нас больше, чем асманцев. Мы выглядим как бандиты с большой дороги. — Значит, придется быть убедительными. За мной. Оружие не обнажать, но руки держать на виду. Они начали спуск. Камешки посыпались из-под их сапог, и звук этот в гробовой тишине котловины прозвучал как горный обвал. Фигура у колодца мгновенно вскинула голову. Это был старик, чье лицо напоминало печеное яблоко, испещренное тысячей морщин. Увидев трех мужчин, спускающихся со склона, он не закричал и не побежал. Он просто медленно, с достоинством обреченного, поднялся, опираясь на посох, и встал так, чтобы закрыть собой проход к жилым хижинам. Из-за разрушенных стен начали выглядывать другие тени — женщины с огромными от страха глазами, прижимающие к себе чумазых детей, мужчины с вилами и ржавыми топорами. Их было немного — от силы человек пятьдесят, — но в их позах была та самая ярость загнанного в угол зверя, которая делает его опаснее волка. Самсон остановился в десяти шагах от старика. Он развел руки в стороны, показывая пустые ладони. — Мир этому дому, — произнес он на диалекте горцев, который выучил по книгам в ссылке. Старик сузил выцветшие, слезящиеся глаза. Он смотрел на дорогую, хоть и запыленную одежду Самсона, на его гордую осанку, на оружие его спутников. — Здесь нет мира, путник, — прошамкал он. Голос его был сухим, как шелест змеиной кожи. — Здесь есть только голод и память. Если вы пришли грабить — вы опоздали. Асман забрал зерно и молодых женщин две луны назад. У нас осталась только кора деревьев и наши жизни, которые ничего не стоят. — Я не Асман, — твердо сказал юноша, делая шаг вперед. — И я не пришел грабить. Я — Самсон-Фарид Хади. По толпе жителей прошел шелест, словно ветер в сухой траве. Имя Хади здесь помнили. Кто-то ахнул, кто-то сплюнул на землю, чертя охранный знак. — Хади... — старик горько усмехнулся, обнажая беззубый рот. — Принцы давно забыли дорогу в эти края. Говорят, в столице новый Калиф — безумец, который водит дружбу с нищими и пьет яд как воду. Это ты? — Это я, — Самсон выдержал взгляд старика. — И я пришел не забирать, а предлагать. — И что может предложить принц мертвецам? — спросил старик. — Жизнь, — Самсон обвел рукой руины. — Посмотрите вокруг, отец. Эти стены не спасут вас от зимы. Этот колодец пересохнет через месяц. А следующий отряд рейдеров убьет вас просто ради забавы, чтобы не тупить клинки. Вы живете на кладбище и ждете своей очереди лечь в землю. — Это земля наших предков! — выкрикнул молодой парень с перевязанной грязной тряпкой головой, выходя вперед с самодельным копьем. — Мы не уйдем! — Ваши предки жили в домах, а не в норах, — жестко парировал Самсон. — Но ваши дома могут послужить вам еще раз. Я восстанавливаю крепость в Алмазной Долине. У нас есть стены, которые мы укрепили. У нас есть вода, которая никогда не иссякнет. И у меня есть сталь, чтобы защитить тех, кто встанет под мое знамя. Старик молчал, переваривая услышанное. — Ты зовешь нас в Долину? В это проклятое место? Говорят, там живут джинны и бродят тени убитых. — Там живу я, — отрезал Самсон. — И там живет надежда. Я предлагаю вам сделку. Вы идете со мной. Мы заберем всё, что уцелело здесь: каждую балку, каждую доску, каждый инструмент. Ваши козы, ваши дети, ваши старики — все получат кров и еду. Но взамен вы дадите мне свои руки и свое мастерство. В этот момент из самой дальней, полуразрушенной хижины, из которой валил черный дым, вышел коренастый мужчина. Его лицо и руки были черны от въевшейся сажи, а кожаный фартук был прожжен во многих местах. Он нес в руках тяжелый кузнечный молот, но держал его не как оружие, а как символ своей веры. — Ты говоришь о мастерстве, господин? — его голос был гулким, как удар в пустую бочку. — Я кузнец Болат. В моем горне еще теплится искра, но у меня нет ни куска железа, чтобы подковать козу, не то что выковать гвоздь. Моя наковальня спрятана в подполе, чтобы асманцы не переплавили её на кандалы. Если ты дашь мне металл и уголь... я пойду за тобой хоть в пасть к шайтану. Глаза Самсона загорелись аметистовым огнем. Кузнец! В этих краях хороший кузнец стоил целого отряда. — У меня есть гора трофейного асманского железа, мастер Болат. Кольчуги, шлемы, сломанные сабли. Им нужен огонь и рука мастера, чтобы стать чем-то полезным. И у меня есть лошади, чтобы увезти твою наковальню. Болат переглянулся со стариком. Взгляды жителей устремились на них. Это был выбор между медленным, гордым угасанием в родных руинах и шансом на жизнь, пусть и опасную, но настоящую. — Собирайтесь, — наконец сказал старик, с тяжелым вздохом опуская посох. — Мы идем. Лучше умереть, строя крепость, чем ждать смерти, прячась в крысиных норах. Самсон выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Первый шаг был сделан. Он нашел не просто ресурсы — он нашел кровь для вен своей будущей империи. Решение было принято, и тихая, умирающая котловина наполнилась звуками, которых эти скалы не слышали уже много лет. Это был не плач и не молитвы, а гулкий, ритмичный стук топоров и скрежет ломов о камень. Самсон не стал торопить людей. Он понимал: для этих феллахов разрушение собственных домов было сродни осквернению могил. Каждая балка, каждый отесанный камень хранили память поколений. Поэтому он начал с главного — с кузницы. — Показывай, мастер Болат, где твое сердце, — сказал юноша, подходя к закопченной хижине. Кузнец молча указал на угол, заваленный старым хламом и соломой. — Там. Я зарыл её глубоко, чтобы асманские псы не унюхали металл. Самсон, Заид и Карим, засучив рукава, принялись разгребать мусор. Под слоем земли показалась промасленная мешковина. Когда они сдернули её, тускло блеснула черная сталь. Наковальня. Она была огромной, старой работы, с широким лицом и мощным рогом. Вещь, пережившая не одну войну. — Она весит как два мертвых коня, — проворчал Заид, оценивающе пнув основание. — Значит, потащим её как двух живых, — ответил Самсон. — Карим, подгоняй самого крепкого скакуна. Болат, неси веревки. Мы сделаем волокушу из двери твоей кузницы. Поднять наковальню оказалось испытанием на пределе человеческих сил. Самсон встал с одной стороны, Болат с другой. — И... взяли! — выдохнул юноша. Его мышцы напряглись, вены на шее вздулись. Наковальня неохотно оторвалась от земли. Самсон чувствовал её чудовищную тяжесть, но не отступил ни на шаг. Болат, крякнув от натуги, посмотрел на принца с новым уважением. Этот мальчишка с руками аристократа держал вес, под которым сломался бы обычный солдат. Когда черная громадина была закреплена на волокуше, вся деревня словно выдохнула. Самое тяжелое было сделано. Теперь пришла очередь домов. — Снимайте только целые балки! — командовал Самсон, ходя между руинами. — Гниль оставляйте здесь. Нам нужно дерево, которое удержит крышу, а не похоронит нас под ней. Люди работали молча, стиснув зубы. Мужчины выбивали клинья, женщины выносили утварь — глиняные горшки, ткацкие станки, узлы с ветхой одеждой. Старик, староста деревни, сидел на камне, прижимая к груди старую, потертую книгу — родословную деревни, и смотрел, как исчезает его мир. Самсон увидел, как молодая женщина плачет, снимая резной наличник с окна своего дома. Он подошел к ней. — Оставь, — мягко сказал он. — Дерево рассохлось. Оно не послужит крепости. — Это вырезал мой муж, — всхлипнула она. — Он погиб, защищая этот порог. — Тогда возьми его, — Самсон изменил решение. — Мы найдем этому место. Память — тоже оружие. В новой стене найдется ниша для этого узора. К полудню работа была закончена. Деревня перестала существовать. На её месте остались лишь голые фундаменты, напоминающие пустые глазницы черепа. Караван, выстроившийся в ущелье, представлял собой странное зрелище. Тридцать пять асманских лошадей, связанных в цепочки, тащили за собой горы пожитков, бревен и камней. Наковальня Болата ехала на отдельной волокуше, оставляя в пыли глубокую борозду. Поверх тюков сидели дети и совсем немощные старики. Козы, блея, путались под ногами. — Уходим, — скомандовал Самсон, бросив последний взгляд на пустую котловину. — Не оглядывайтесь. То, что осталось позади — пепел. То, что впереди — камень. Обратный путь был тяжелым. Груженые лошади шли медленно, люди, нагруженные скарбом, спотыкались на камнях. Самсон шел пешком в замыкании, следя, чтобы никто не отстал. Он чувствовал на себе взгляды своих спутников — Заида и Карима. Наемники больше не смотрели на него как на удачливого юнца. Они видели лидера, который не боится грязи и тяжести. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая скалы в багрянец, впереди показался силуэт Алмазной Долины. Земляной вал, перекрывший ворота, казался издалека уродливым наростом, но Самсон смотрел на него с гордостью. Их заметили. На стенах засуетились фигурки дозорных. — Открывайте боковой проход! — донесся крик Тарика. — Господин вернулся! Караван втянулся во внутренний двор крепости. Пространство, и без того тесное, мгновенно заполнилось людьми, животными и вещами. Встреча двух миров — городских бедняков из «Ямы Стервятников» и суровых горцев-феллахов — прошла напряженно. Горожане, грязные и уставшие от стройки, смотрели на вновь прибывших с подозрением: еще одни рты на скудные запасы. Горцы, прижимая к себе пожитки, жались друг к другу, испуганные видом огромных, мрачных руин и толпы незнакомцев. — Что это, господин Фарид? — Тарик подошел к Самсону, вытирая руки о тряпку. — Мы ждали припасов, а вы привели... табор? У нас и так вода по норме, а еды — на два дня. Самсон поднял руку, требуя тишины. Он встал на перевернутое корыто, чтобы его видели все. — Вы видите лишние рты, Тарик? — громко спросил он. — А я вижу кузницу, которая заработает завтра на рассвете. Я вижу крышу над главным залом, которую мы настелим из этих балок. Я вижу плотников, кожевников и пастухов. Он указал на Болата, который уже отвязывал свою наковальню. — Этот человек может починить твой топор, Тарик, и выковать наконечники для стрел, которых нам так не хватает. А эти женщины, — он кивнул на крестьянок, — знают, какие травы в этих горах съедобны, а какие — яд. Городские жители этого не знают. Ропот стих. Аргумент с кузницей был железным — в прямом и переносном смысле. В толпе мелькнула белая фигура. Азраил. Лекарь прошел сквозь толпу, словно ледокол сквозь льдины. Он приблизился к Самсону, бегло осмотрел его на предмет новых ран и, убедившись, что господин цел, чуть заметно выдохнул. — Вы привезли саму жизнь, Самсон, — тихо сказал он, когда оказался рядом. Его взгляд скользнул по закопченным балкам. — Дерево. Теперь мы сможем укрепить своды над подземным спуском. Я боялся, что камень там может не выдержать влаги. — Принимай людей, Хулуд, — ответил Самсон, чувствуя, как ноги гудят от усталости. — Осмотри их. Старикам — отдых. Болата накормить первым, ему нужны силы. Завтра здесь застучит молот. Солнце село. Во дворе зажглись костры. Новые люди, хоть и с опаской, начали смешиваться со старыми обитателями. Городские делились местом у огня, горцы доставали из узлов сушеный сыр, который умудрились сохранить. Самсон стоял в тени арки, наблюдая, как две разрозненные группы — отбросы города и осколки деревни — начинают срастаться в единое племя. Племя Алмазной Долины. — Сегодня мы разобрали их прошлое по камешку, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Теперь придется построить им будущее, которое будет стоить этой жертвы. Следующее утро в Алмазной Долине началось не с крика петуха и не с сигнала трубы, а с тяжелого, ритмичного звона, от которого, казалось, дрожали сами скалы. Это Болат ударил молотом по раскаленному куску асманской кирасы. Звук был грубым, громким и невероятно живым. Он разнесся по долине, возвещая о том, что здесь больше не царит смерть. Самсон вышел во двор, на ходу застегивая куртку. Работа уже кипела. Слияние двух групп — городских изгоев и деревенских трудяг — проходило не гладко, со скрипом, как притирка новых деталей механизма, но общая цель заставляла людей забыть о различиях. Юноша направился к восточному крылу, где обустроили кузницу. Крыши там не было, но стены защищали от ветра. Болат, по пояс голый, блестящий от пота и сажи, орудовал клещами, вытаскивая из горна кусок металла. Двое крепких парней из «Ямы Стервятников», которых Самсон определил в подмастерья, качали огромные мехи, раздувая угли. Угли эти были жалкими остатками, привезенными из деревни, но Болат уже приказал отправить группу к выжженному лесу — жечь древесный уголь из мертвых стволов. — Как идет дело, мастер? — спросил Самсон, стараясь не подходить слишком близко к снопу искр. Кузнец опустил молот и утер лоб тыльной стороной ладони. — Металл асманцев дрянной, господин Фарид, — пробасил он, с пренебрежением кивнув на груду трофейных доспехов. — Слишком много примесей. Но для гвоздей, скоб и наконечников пойдет. К вечеру я выкую петли для внутренних дверей и скобы, чтобы скрепить балки крыши. — А оружие? — тихо спросил Самсон. — Оружие требует хорошей стали, — Болат нахмурился. — Из этого лома меч не сделаешь — сломается при первом ударе. Но я могу перековать их сабли в наконечники для копий. Длинное копье в руках новичка полезнее плохого меча. — Делай, — кивнул Самсон. — Сначала скобы для стройки. Нам нужна крыша над головой. Потом — копья. Оставив кузницу, Самсон направился к главному залу. Там кипела другая работа. Деревенские плотники, привыкшие работать с тем, что дает скупая природа, творили чудеса. Почерневшие дубовые балки, привезенные на волокушах, поднимали на стены с помощью веревок и блоков. — Осторожнее! — командовал старший плотник, седоусый старик по имени Назар. — Не ударьте о камень! Это дерево суше кости, если треснет — замены нет! Самсон увидел Азраила. Лекарь стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая за укладкой балок. Он что-то тихо говорил Тарику, указывая на угловую кладку. Заметив господина, Азраил тут же выпрямился и почтительно склонил голову. — Господин Фарид, — его голос был ровным и официальным. — Я осмотрел стены. Старая кладка в углах ненадежна. Если положить балки прямо так, крыша может рухнуть людям на головы при первом же сильном ветре. — И что ты предлагаешь? — спросил Самсон. — Мы с мастером Назаром решили сделать подушку из ганча, смешанного с шерстью, — Азраил указал на чаны, где женщины месили белую вязкую массу. — Это распределит вес. Но нужно время, чтобы раствор схватился. — У нас нет времени, Хулуд. Ночи становятся холоднее. — Лучше спать в холоде, чем быть раздавленным, мой господин, — мягко, но твердо возразил Азраил. Самсон кивнул, признавая его правоту. Он прошел дальше, вглубь зала, который теперь был разделен на зоны. В одном углу, у единственного большого окна, расположились швеи. Ими командовала Лейла, та самая женщина с рынка. Вокруг неё были навалены горы тряпья: старые плащи, трофейные одежды асманцев, мешки. Женщины распарывали, кроили и сшивали заново. В воздухе висела пыль и ворс. — Господин Фарид! — Лейла поклонилась, не выпуская из рук костяную иглу. — Мы шьем поддоспешники из стеганых одеял. Для ваших воинов. Кольчуга на голое тело натрет до крови за час боя. — Хорошо, — одобрил Самсон. — А обувь? Многие пришли босиком. — Кожевенник из деревни обещал посмотреть, что можно сделать из седел убитых лошадей и шкур коз, — ответила женщина. — Красиво не будет, но ноги сбережет. — Красота нам не нужна. Нам нужна прочность. К полудню запах гари и пыли сменился ароматом еды. Зухра, бывшая дворцовая стряпуха, теперь командовала полевой кухней. В огромных котлах, установленных прямо во дворе, булькало варево. — Сегодня у нас праздник, господин! — радостно сообщила она, помешивая похлебку длинным веслом. — Мясо тех лошадей, дикий лук и немного муки, что привезли деревенские. Хлеба испечь не выйдет — печи нет, но я сделала лепешки на горячих камнях. Очередь за едой была длинной, но теперь в ней не было драк. Люди знали свое место и свою работу. Кузнецы ели первыми — им нужны были силы для молота. Затем строители. Затем охрана. Самсон, как и обещал, ел последним, вместе с Азраилом и Тариком. Вечером, когда солнце село, Самсон снова поднялся на стену. Он смотрел на свою «империю». Крыша над главным залом была наполовину перекрыта. Кузница остывала, но рядом с наковальней уже лежала горка готовых железных скоб и гвоздей. Женщины зашивали последние дыры в одежде часовых. Это всё еще были руины. Грязные, опасные, холодные. Но теперь это были обжитые руины. Азраил неслышно подошел сзади. — Люди устали, господин Фарид, — произнес он негромко. — Но они поют. Вы слышите? Самсон прислушался. Действительно, у костра, где сидели горцы, кто-то тихо напевал тягучую, печальную песню о горах и ветре. — Они поют, потому что живы, — ответил Самсон. — И потому что у них есть дело. — Вы дали им больше, чем дело, — Азраил подошел ближе, встав у плеча юноши, но соблюдая дистанцию, так как снизу их могли видеть дозорные. — Вы дали им достоинство. Мастер Болат сегодня сказал мне, что никогда не ковал железо с такой яростью. Он кует не гвозди. Он кует свою месть Асману. — Асман вернется, — Самсон сжал камень парапета. — Этот патруль был лишь разведкой. Когда они поймут, что отряд не вернулся, они пришлют не четыре десятка, а четыре сотни. — К тому времени наши стены станут выше, а копья — острее, — спокойно ответил лекарь. — И я закончу обустройство лазарета в пещерах. Если придет большая беда, мы сможем укрыть всех раненых и детей под землей. Самсон повернулся к нему. В свете факелов лицо Азраила казалось высеченным из мрамора, прекрасным и непостижимым. — Иди отдыхать, Хулуд. Ты сегодня работал за троих. Твои руки нужны мне твердыми. Азраил поклонился, прижав руку к сердцу. — Доброй ночи, господин Фарид. Когда лекарь ушел, Самсон еще долго стоял на стене. Он чувствовал, как пробуждается долина. Она больше не была мертвой. В ней билось сердце — железное сердце наковальни Болата и живые сердца трехсот пятидесяти человек, которые поверили в отвергнутого принца.