Цена покоя

Гарри шёл, не зная куда. Сначала он просто бродил по знакомым улицам, мимо домов, которые видел в редкие поездки из окна машины дяди. Мир за Тисовой улицы оказался огромным и шумным. Люди сновали туда-сюда, никто не обращал на него внимания. Худой мальчишка в мешковатой одежде, в кедах на два размера больше, с опухшими от слёз глазами – таких, наверное, было не счесть. Ему нравилось, что никто его не замечал. Он свернул в переулок, потом ещё в один. Дома стали ниже, потом их вовсе не стало – только деревья, высокая трава и старая, покосившаяся ограда. Мальчик не знал этого места. Он никогда не был так далеко от дома. Но и возвращаться не хотелось. Там, его ждал чулан, тишина и запах пыли. А здесь.. здесь было солнце. И ветер. И трава, которая шелестела под ногами, хоть и не была мягкой как во сне. Выйдя к широкой улице с магазинами, он вдруг услышал музыку. Гарри пошёл на звук и оказался у входа в небольшой парк. Здесь было людно. Дети бегали по дорожкам, женщины с колясками сидели на скамейках, мужчины читали газеты. На детской площадке крутилась карусель, разноцветные качели взлетали вверх-вниз, и отовсюду доносился смех. Гарри остановился у входа, не решаясь войти. Он стоял и смотрел. На скамейке напротив песочницы сидела женщина с двумя девочками. Младшая, лет трёх, никак не могла слепить куличик – песок рассыпался. Старшая, на вид чуть старше самого Гарри, терпеливо показывала ей, как нужно. Мама сидела рядом, поправляла им волосы, вытирая испачканные руки, что-то говорила тихим, ласковым голосом. Гарри смотрел на них и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он никогда не сидел на скамейке с мамой. Никто не поправлял его волосы. Никто не учил лепить куличики. Он перевёл взгляд на качели. Мальчик примерно его же возраста раскачивался, а его отец подталкивал его сзади, приговаривая: «Выше! Ещё выше!» Мальчик визжал от восторга, а отец смеялся. Гарри представил, как его папа – тот, кого он видел во сне, с растрёпанными чёрными волосами и смеющимися глазами – толкает его качели. «Выше, сынок!» И Гарри взлетает вверх, почти до самого неба, и не страшно, потому что папа поймает. В глазах защипало. Он отвернулся, прошёлся по аллее. Мальчик и девочка ели мороженое – белое, в вафельных стаканчиках. Гарри никогда не пробовал мороженого. Дадли ел его каждую неделю, а Гарри смотрел. Однажды, когда кузен оставил недоеденный стаканчик на столе, Гарри попробовал кусочек, когда никто не видел его. Это было сладко и холодно. И очень вкусно. Но потом тётя Петунья увидела пустой стаканчик и закричала, что он «ворует еду из-под носа честных людей». Гарри заперли в чулане на два дня, без еды. Он сунул руку в карман и нащупал монетку. Десять пенсов. Мороженое стоило, наверное, больше. Он присел на свободную скамейку, положил руки на колени и просто смотрел. Смотрел, как дети играют с родителями, как мамы вытирают носы, как папы подбрасывают малышей в воздух. Смотрел, как девочка лет пяти, споткнувшись, упала и заплакала, и её мама тут же подбежала, подхватила на руки, прижала к себе, поцеловала разбитую коленку. – Ничего, малышка, всё заживёт, – услышал Гарри её голос. Он опустил голову и уставился в свои колени. Перед глазами всё ещё стояли они. Мамины рыжие волосы, папины очки, их руки, обнимающие его так крепко, что, казалось, можно было спрятаться от всего мира. “Мы в тебе”, – шептало сердце в такт его дыханию. Но здесь, в этом парке, где у всех были родители, ему было больно. Очень больно. Солнце начало клониться к закату. Люди стали расходиться. Кто-то брал детей за руки и уводил домой. Кто-то укатывал коляски. Качели опустели, карусель остановилась. Парк медленно затихал. Гарри остался на скамейке один. Он смотрел, как уходит последняя семья – папа нёс на плечах счастливого мальчика, мама шла рядом, держа мужа за руку. Стало тихо. И холодно. Он просидел так, наверное, с полчаса. Солнце начало клониться к закату, тени вытянулись, стало прохладнее. Гарри поежился в своей тоненькой футболке и вдруг понял, что не знает, как вернуться домой. Страх пришёл не сразу. Сначало просто недоумение: “А какой дорогой я шёл?”. Потом – легкая тревога: “Не надо было так уходить далеко”. А потом, когда он встал, огляделся и не узнал ни одного дерева, ни одного поворота, тревога превратилась в холодный, липкий ужас. Он потерялся. – Ничего, – прошептал он себе, как учил делать, когда было страшно. – Ничего страшного. Я разберусь. Я найду дорогу. Я просто… пойду туда. Он выбрал направление наугад и пошел. Быстро, почти бегом, потому что если остановиться, можно было разреветься, а сейчас не время реветь. Плакать нельзя, это – значит, что ты маленький и беспомощный, а это он и так знал. Улицы снова сменили лица. Дома стали выше, мрачнее, с облупившейся краской на дверях и грязными окнами. Гарри никогда не был в такой части города. Здесь пахло сыростью и чем-то кислым. На углу стояла группа подростков – они курили, громко смеялись и кидали друг другу пустую банку. Мальчик перешел на другую сторону, вжав голову в плечи. Он шёл, шёл, шёл. Ноги гудели. В животе урчало от голода – с утра он съел только суп, который сварил, и то немного. Монетка в десять пенсов лежала в кармане, но он не знал, где здесь магазин, и боялся спрашивать. Стемнело. Город зажег свои желтые, неприветливые глаза-фонари. Гарри замерз. Его тонкая футболка совсем не грела, а ветер пронизывал насквозь. Он понял, что окончательно заблудился. Все дома казались одинаковыми, чужими, закрытыми. За окнами горел тёплый свет, там кто-то ужинал, смеялся, смотрел телевизор. А он, Гарри, стоял посреди холодной улицы, прижимая к груди руки, и чувствовал, как страх медленно, но верно заполняет всё его существо. Он завернул за угол, надеясь увидеть что-то знакомое, и вдруг споткнулся о трещину в асфальте. Коленка ободралась, по ноге потекла кровь. Гарри охнул, присел на корточки, прижимая ладонь к ссадине. Слезы, которые он сдерживал весь свой путь, наконец-то хлынули из глаз. Он сидел на холодном асфальте в каком-то чужом переулке, размазывая по щекам грязь вместе со слезами. Он понял, что не знает, где находиться. Он не знает, как вернуться. И что самое страшное – он не знает, хочет ли он вообще возвращаться. – Ну и чего расселся? Голос раздался откуда-то сверху, резкий, насмешливый, с лёгкой хрипотцой. Гарри вздрогнул всем телом, вжался в стену и поднял голову. Перед ним стоял мужчина. Высокий, худой, весь в чёрном – длинный плащ, тёмные брюки, чёрная рубашка. Гарри даже не заметил, откуда он взялся. Казалось, он вырос из темноты, как гриб после дождя. Лицо у него было бледное, с длинным носом и глубокими тёмными глазами, которые смотрели на мальчика с неприятной, цепкой внимательностью. – Я.. я.. – Гарри попытался встать, но ноги не слушались. Он только сильнее прижался к стене, широко распахнув глаза. – Замечательно, – протянул мужчина, и в его голосе Гарри почувствовал что-то знакомое. Ту самую холодную насмешку, с которой дядя Вернон иногда говорил о нем за ужином, будто его не было в комнате. – Бродяжничаем? В таком виде? В такое время? – Я не бродяжничаю, – пискнул Гарри, хотя голос его прозвучал неубедительно даже для него самого. – Я просто.. я потерялся. – Потерялся, – протянул мужчина, оглядывая его с головы до ног. Взгляд его скользнул по спутанным чёрным волосам, по синцу под глазом, по огромной футболке, которая болталась на худом теле, по разбитой коленке. – Замечательно. Просто замечательно. И куда, позволь спросить, ты направлялся, когда столь драматическим образом потерял ориентацию в пространстве? Гарри моргнул. Он не понял половины слов, но смысл уловил. – Я… я хотел домой, – выдавил он. – На Тисовую улицу. . – Тисовая улица, – мужчина усмехнулся, и усмешка вышла кривой, безрадостной. – Это в трёх милях отсюда. В противоположную сторону. Великолепная навигация. Поздравляю. Гарри сглотнул. Ему хотелось провалиться сквозь землю. – Родители где? – спросил мужчина, и в голосе его появилась командная нотка. – Или ты из тех счастливчиков, которые пасутся сами по себе? – У меня нет родителей, – тихо сказал Гарри, опуская глаза. – Они умерли. На секунду в переулке воцарилась тишина. Насмешливая интонация исчезла. – И где ты живёшь? С кем? – С тётей и дядей. На Тисовой улице дом 4. Мужчина молчал. Гарри рискнул поднять глаза. Он смотрел на него странно – пристально, как на загадку, которую никак не мог разгадать. Тёмные глаза сузились, и взгляд его скользнул выше, остановился на лбу мальчика, где под спутанными чёрными волосами пряталась тонкая розовая отметина в виде молнии. Снейп замер. На секунду его лицо стало совсем белым, как мел. Он смотрел на шрам, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, острое – боль? узнавание? – и тут же исчезло, спрятавшись за привычной маской холодного безразличия. – Поттер, – сказал он, и голос его прозвучал тише, чем прежде. – Твои родители… я имел честь общаться с ними. Давно. В другой жизни. Гарри смотрел на него, не понимая, почему этот чужой человек так странно смотрит на его шрам. Дядя Вернон говорил, что это след от аварии, в которой погибли его родители. Тётя Петунья называла это «уродством» и заставляла прикрывать чёлкой. – Вы их знали? – спросил Гарри робко. – Моих родителей? Снейп перевёл взгляд с его лба на глаза. Зелёные. Лилины. Смотрят на него из темноты. – Знал, – сказал он, и в голосе его послышалась горечь, которую он даже не пытался скрыть. – Твою мать – хорошо. Отца – тоже, хотя и по другим причинам. Он помолчал, разглядывая мальчика, и Гарри показалось, что этот взрослый видит в нём что-то такое, чего он сам не понимает. – Вставай, Поттер, – сказал Снейп наконец, и голос его снова стал будничным, насмешливым. – Сидеть на холодном асфальте – сомнительное удовольствие даже для тех, у кого нет родителей. А у тебя, я надеюсь, есть хотя бы остатки инстинкта самосохранения? Гарри, шмыгая носом, поднялся. — Вы… вы проводите меня? — спросил он робко. Снейп посмотрел на него так, будто он предложил нечто несусветно глупое. – Провожу, – сказал он, и в голосе его появилась та самая насмешливая нотка. – Не потому, что я испытываю к тебе нежные чувства, Поттер, а потому, что не желаю объяснять полиции, почему оставил четырёхлетнего идиота бродить по трущобам в одиночку. Идём. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Гарри пришлось почти бежать, чтобы поспевать за ним. Они шли молча. Снейп двигался быстро и уверенно, Гарри то и дело спотыкался. Несколько раз мужчина замедлял шаг, но ничего не говорил. Снейп шёл и думал. Он не хотел делать поспешных выводов. Но всё, что он видел, складывалось в картину, от которой у него темнело в глазах. Одежда. Огромная, явно не по размеру футболка, болтающаяся на худых плечах. Такое бывает, когда вещи передаются от старших детей – но здесь не было даже попытки подобрать что-то подходящее. Будто никто не заботился о том, как ребёнок выглядит. Обувь. Старые кеды, которые он заметил, когда мальчишка надевал их в переулке. Протертые, сбитые, явно не его размера. Синяк. Тёмное пятно под левым глазом, уже начинающее желтеть по краям. Такой синяк не появляется от случайного удара. И его не лечили – ни мазью, ни даже холодным компрессом. Просто оставили как есть. Руки. Когда Гарри протянул их, чтобы взять кеду, Снейп успел разглядеть тонкие, бледные пальцы, покрасневшие костяшки. Руки ребёнка, который моет посуду. Или трёт полы. Реакция. Когда Снейп повысил голос, мальчишка не просто испугался – он вжался в стену, готовый к удару. Автоматически. Отработано. – Ты всегда гуляешь один? – спросил Снейп, не оборачиваясь. – Я первый раз, – тихо сказал Гарри. – Просто захотелось погулять. – Просто захотелось, – повторил Снейп, и в его голосе послышалось что-то странное. – А твои драгоценные родственники, надо полагать, не возражали? – Они уехали, – сказал Гарри. – В парк аттракционов. Снейп остановился как вкопанный. Гарри чуть не налетел на него. – Уехали, – медленно повторил мужчина. – Оставили тебя одного. В четыре года. И укатили развлекаться. – Я машину мыл и весь запачкался, поэтому меня не взяли, – сказал Гарри, решив не раскрывать всей правды, и не понимая, почему этот человек так смотрит на него. – А потом… я просто вышел. Ненадолго. – Ты мыл машину, – голос Снейпа стал очень тихим и очень спокойным, и это спокойствие было страшнее любого крика. – В четыре года. Он развернулся и пошёл дальше, но теперь шаги его стали тяжелее. – Они часто тебя бьют? – спросил он через минуту. Гарри промолчал. – Я не глухой, Поттер. Так, что отвечай. Гарри молчал. Снейп остановился, резко повернулся к нему. Гарри отшатнулся, вжав голову в плечи, и это движение – автоматическое, отработанное – сказало Снейпу больше, чем любые слова. – Я… – начал Гарри, но голос его дрожал. – Синяк под глазом, – сказал Снейп, и голос его звучал ровно, но в нём было что-то опасное. – Откуда он? – Я… упал, – быстро сказал Гарри. – С кровати. – Врёшь, – спокойно сказал Снейп. – Я знаю, как выглядят синяки от падения. Этот поставлен рукой. Или кулаком. Гарри опустил голову. Его плечи дрожали. – Это Дадли? – спросил Снейп. – Твой кузен? Гарри молчал. Потом кивнул. Один раз, едва заметно. – Он бьёт тебя часто? – Он… он просто играет, – тихо сказал Гарри. – Он не со зла. Просто он большой. – Он бьёт тебя, – повторил Снейп. – А взрослые? Гарри снова промолчал. Но молчание это было красноречивее любых слов. Снейп выпрямился, посмотрел куда-то в темноту, и лицо его стало жёстким, как камень. – Идём, – сказал он. – Мне нужно доставить тебя домой. Он развернулся и зашагал дальше, но теперь Гарри заметил: мужчина сжимает кулаки так сильно, что костяшки побелели. Они шли в тишине. Гарри смотрел на широкую спину мужчины в чёрном и думал о том, что этот странный, страшный человек – единственный, кто заговорил с ним за весь день. Единственный, кто спросил, как его зовут. Единственный, кто сказал, что знал его родителей. – Мистер Снейп? – позвал он тихо. – Что? – А какие они были? Мои родители. Снейп замедлил шаг. Гарри поравнялся с ним и увидел его лицо – бледное, напряжённое, с глубокими морщинами у рта. – Твой отец, – сказал он, и в голосе его появилась насмешливая нотка, но теперь Гарри почувствовал, что она направлена не на него, – был самоуверенным, наглым выскочкой, который считал, что мир вертится вокруг него. И у него была отвратительная привычка лезть не в свои дела. Гарри опешил. Он ожидал услышать что-то другое. – А… а мама? Снейп помолчал. Долго. – Твоя мать, – сказал он наконец, и голос его изменился, стал тише, – была добрая. Умная. Упрямая. Слишком добрая для этого мира. Она заслуживала лучшего, чем… – он не закончил, резко дёрнул головой. – В общем, Поттер, тебе повезло с матерью. С отцом – спорный вопрос. Гарри шёл молча, переваривая услышанное. – А я на них похож? – спросил он. Снейп бросил на него быстрый взгляд. – Волосы отцовские, – сказал он, и в голосе его послышалось что-то вроде брезгливости. – Непутёвые. А глаза… Он замолчал. Гарри ждал. – Глаза материнские, – сказал Снейп, и это прозвучало так, будто он выталкивал слова через силу. – Зелёные. Как… Он не закончил. Отвернулся и зашагал быстрее. Они вышли к знакомым улицам. Гарри узнал магазин, потом дом соседей. Вот и Тисовая улица. В доме номер четыре было темно – Дурсли ещё не вернулись. Снейп остановился у калитки, оглядывая аккуратный домик с ровной лужайкой и чистыми окнами. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горело что-то опасное. Снейп смотрел на дом. Потом перевёл взгляд на мальчика. Он стоял, что-то обдумывая, и Гарри видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. – Поттер, – сказал он наконец, и в голосе его не было насмешки. – Подойди. Гарри сделал шаг вперёд. Снейп опустился на корточки – так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Вблизи он казался ещё более бледным, а тёмные глаза смотрели прямо на Гарри, и в них не было ни холода, ни насмешки. – Слушай меня внимательно, – сказал Снейп тихо, очень серьёзно. – Я не знаю, что происходит в этом доме. Но то, что я увидел сегодня… – он помолчал, подбирая слова. – Если когда-нибудь станет совсем плохо. Если они запрут тебя. Если поднимут руку. Если ты испугаешься. – Он сделал паузу. – У тебя есть что-нибудь неприглядное с собой, что Дурсли бы не стали отбирать это? Гарри, не понимая, зачем, сунул руку в карман. Там была монетка в десять пенсов. – Только это, – сказал он, показывая. Снейп взял монетку, повертел её в своих длинных пальцах. Гарри смотрел, как она блестит в свете фонаря. Потом Снейп поднёс её к губам и что-то прошептал – так тихо, что Гарри не расслышал ни слова. Монетка на мгновение стала тёплой, и на её поверхности мелькнула какая-то надпись, но тут же исчезла. – Держи, – Снейп вернул монетку. – Это теперь не просто деньги. Если ты возьмёшь её в руку и захочешь попасть ко мне – по-настоящему захочешь, всем сердцем, – она приведёт тебя туда. Понял? Гарри смотрел на монетку в своей ладони. Она была такой же, как и раньше — старая, потёртая, с потускневшим краем. Но теперь от неё исходило едва заметное тепло, и Гарри почему-то верил каждому слову этого странного человека. – Как… как она приведёт? – спросил он робко. – Это неважно, – сказал Снейп, и в его голосе снова появилась привычная резкость, но Гарри чувствовал: она не настоящая. – Важно, что приведёт. Но смотри, Поттер. – Он поднял палец, и Гарри невольно замер. – Это не игрушка. Не вздумай проверять ради любопытства. Только если будет по-настоящему плохо. Только если ты будешь в опасности. И никому о ней не говори. Ни тёте, ни дяде, ни твоему кузену. Никому. Обещаешь? Гарри кивнул, крепко сжимая монетку в кулаке. – Обещаю, – сказал он, и в его голосе была такая серьёзность, на какую только способен четырёхлетний ребёнок. Снейп смотрел на него секунду, потом коротко кивнул и выпрямился. – Тогда иди, – сказал он. – И постарайся больше не теряться. Я не собираюсь каждую ночь разыскивать тебя по городу. Гарри хотел сказать что-то ещё – спасибо, или что он постарается, или что он запомнит, – но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел на этого страшного, резкого, непонятного человека, который сделал для него больше, чем кто-либо за всю его жизнь. – Мистер Снейп, – выдохнул он наконец. – Что? – А вы… вы придёте? Когда-нибудь? Не только если я… если я воспользуюсь монеткой? Снейп посмотрел на него. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из мрамора – бледное, острое, непроницаемое. Но в глазах что-то мелькнуло. – Посмотрим, Поттер, – сказал он. – Посмотрим. Он развернулся и ушёл в темноту, быстро, бесшумно, растворяясь в ночи. Гарри постоял немного, глядя ему вслед, потом посмотрел на монетку в руке. Она всё ещё была тёплой. Он спрятал её в карман – туда, где лежала монетка в десять пенсов, которая теперь стала чем-то гораздо большим. Потом посмотрел на тёмный дом. Там его ждал чулан. Пыль. Тишина. Но теперь у него было кое-что ещё. Тёплая монетка в кармане. Он толкнул калитку. Та жалобно скрипнула. Гарри вошёл во двор, проскользнул в приоткрытую дверь и прошёл в свою каморку под лестницей. Закрыв за собой дверь, он сел на матрас, достал монетку из кармана и поднёс её к глазам. В темноте чулана она не блестела, но была тёплой. Живой. – Я не один, – прошептал он в темноту, сжимая её в кулаке. – У меня есть монетка. Он лёг, подтянув колени к груди, и закрыл глаза. Монетка была в кармане. И память о маме с папой. И этот странный, страшный человек, который сделал для него то, чего не делал никто. – Он сказал, у меня её глаза, – прошептал Гарри, засыпая. – Мама, ты слышишь? Мистер Снейп тоже сказал, что у меня твои глаза. Тук-тук. Тук-тук.

***

А Северус Снейп тем временем шёл по ночному городу, и мысли его были тяжёлыми, как свинец. Он не знал, зачем создал портключ для этого мальчишки. Не знал, зачем вообще вмешался. Он возвращался домой после долгого, изнурительного дня, и единственное, чего хотел – это тишины и покоя. А вместо этого нашёл в переулке маленького оборвыша с зелёными глазами, которые смотрели на него из темноты, как два кусочка прошлого. Он шёл и злился. На себя – за то, что не прошёл мимо. На Дурслей – за то, что они сделали с этим ребёнком. На Дамблдора – за то, что оставил мальчика у этих маггловских скотов. На Джеймса Поттера – за то, что тот вообще существовал на свете и оставил после себя сына с её глазами. – Идиот, – прошипел он сквозь зубы. Он вспомнил мальчишку. Худого, грязного, в чужой одежде. С синяком под глазом. С голосом, который спросил: «Вы меня ударите, если я что-то не так сделаю?» И монетку, которую он превратил в портключ. Если Дамблдор узнает… Снейп остановился посреди пустой улицы и провёл рукой по лицу. – Чёртовы магглы, – выдохнул он. Он знал, что не сможет забыть. Знал, что будет думать об этом мальчишке. Знал, что если тот когда-нибудь воспользуется портключем, он не прогонит его. И эта мысль бесила его больше всего. Потому что он не хотел иметь ничего общего с сыном Джеймса Поттера. Не хотел вспоминать Лили. Не хотел чувствовать то, что чувствовал сейчас – глухую, бешеную злость на весь мир, который позволил этому случиться. Он трансгрессировал в свой дом на Паучьем Тупике, где его ждали тишина, книги и его зелья. Но теперь тишина эта казалась ему тяжелее, чем обычно. Потому что в ней не было места для мальчика с Лилиными глазами, который спросил: «А вы придёте?» – Идиот, – повторил Снейп, входя в дом и с силой захлопывая дверь. – Настоящий идиот. Он снял плащ, прошёл на кухню, налил стакан воды, но пить не стал. Поставил стакан на стол, сел на стул и уставился в одну точку. Зелёные глаза. Её глаза. Смотрят на него из темноты, полные надежды и страха. – Проклятье, – прошептал он. Он просидел так, наверное, с час. Потом встал, подошёл к шкафу, открыл его. На полке лежала старая фотография, которую он не мог выбросить. Он достал её, посмотрел. Лили на фото смеялась, махала рукой, и её зелёные глаза сияли. Снейп смотрел на фото, и в груди у него клокотало что-то, чему он не давал выхода много лет. – Твой сын, Лили, – сказал он тихо. – Он похож на тебя. Глазами. Он убрал фотографию обратно в шкаф, закрыл дверцу. – Идиот, – сказал он в третий раз, но теперь это прозвучало почти беззлобно. Почти. Он прошёл в спальню, лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Завтра, решил он, завтра он не будет думать об этом. Завтра он вернётся к своей нормальной, спокойной жизни, в которой нет места сыну Джеймса Поттера. Но он знал, что это неправда. Потому что мальчишка с зелеными глазами уже был в его голове. И, кажется, собрался там остаться. Снейп закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Он лежал в темноте и смотрел, как на потолке танцуют тени от уличных фонарей, и думал о том, что где-то там, в доме на Тисовой улице, маленький мальчик спит в чулане под лестницей, сжимая в кулаке монетку, которая может перенести его к нему в любой момент. – Чёрт, – выдохнул он в потолок. И понял, что завтра ему всё-таки придётся навестить Тисовую улицу дом 4. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что этот идиотский ребёнок не воспользовался портключем раньше времени. Просто для спокойствия. И не более того. Снейп отвернулся к стене и приказал себе спать. Утро вечера мудренее. Но он так и не уснул до самого рассвета, потому что стоило закрыть глаза – перед ними стояли зелёные, глаза его первой и единственной любви, смотрящие на него из темноты с надеждой и страхом. И этот взгляд он не мог забыть.