Цена покоя

Три дня прошло с той ночи, когда Гарри впервые встретил Северуса Снейпа. Он часто думал о нём. О том, как тот появился из темноты, будто вырос из ночи – высокий, чёрный, страшный. А потом оказался не страшным. О том, как он смотрел на его шрам – долго, странно, будто видел что-то, чего сам Гарри не понимал. О том, как говорил о маме. «Твоя мать была добра. Умна. Упряма. Слишком добра для этого мира». Гарри перебирал эти слова снова и снова, как драгоценные камни, которые нельзя вынуть из кармана, но можно перекатывать в памяти. Он почти слышал её голос – не в том сне, а в этих словах. Снейп говорил так, будто знал её не просто хорошо, а очень. Будто она была для него важной. А про отца сказал: «самоуверенный выскочка». Гарри тогда чуть не обиделся, но потом почему-то подумал, что папе, наверное, понравилось бы такое описание. Он представил, как папа усмехается, поправляет очки, которые вечно сползают на нос, и говорит: «Ну, в чём-то он прав». И мама рядом смеётся, запрокинув голову, и её рыжие волосы рассыпаются по плечам. От этих мыслей в груди становилось тепло. И больно одновременно. А ещё Гарри думал о монетке. Эта монетка была его крошечной надеждой и единственным напоминанием о новом знакомом. Потому он и не расставался с ней ни на миг. Она лежала в кармане его широких, непомерно длинных штанов – он подворачивал их, чтобы не наступать на подол. Он ужасно боялся оставлять её одну в чулане – вдруг её найдут. Ни за что. Ни за что на свете. Монетка была всё такой же обычной на вид – потёртой, с потускневшим краем, с размытым портретом королевы. Таких монет у тёти Петуньи лежало полную копилку. Но эта была особенная. Стоило Гарри сжать её в кулаке, как она становилась тёплой. Живой. И тогда ему казалось, что он не один. Он часто доставал её по ночам, когда в доме всё затихало, когда дядя Вернон храпел наверху, а Дадли во сне чмокал губами, пережёвывая воображаемые сладости. Гарри лежал в своём чулане, прижимал монетку к груди и слушал, как стучит сердце. Тук-тук. Тук-тук. И ему казалось, что где-то там, далеко или, может быть, совсем рядом, есть человек, который сказал: «Если станет совсем плохо – приходи». Он не пользовался монеткой. Обещал. Только если будет по-настоящему плохо. А пока... пока было просто плохо. Как всегда.

***

Дурсли вернулись из парка аттракционов в тот же вечер, когда Снейп проводил Гарри домой. Гарри успел забежать в чулан, зарыться в одеяло и притвориться спящим. Сердце заколотилось где-то в горле, когда он услышал, как хлопнула входная дверь, как Дадли ныл, что хочет есть, как тётя Петунья командовала, а дядя Вернон довольно кряхтел после хорошего дня. – А этот? – голос дяди прозвучал равнодушно, будто он спрашивал о старой мебели, которую давно пора выбросить, но всё никак руки не доходят. – В своём чулане, – бросила Петунья. – Надеюсь, хоть не высовывался, пока нас не было. Сидел тихо – и ладно. – И то ладно, – сказал Вернон. – Оставь его. Сегодня хороший день, нечего портить настроение. Гарри лежал, затаив дыхание, чувствуя, как дрожат его пальцы под одеялом. Они не стали его проверять. Не стали будить. Ему повезло. Он лежал в темноте, слушая, как наверху гремят тарелки, как Дадли требует добавки, как тётя Петунья ласково воркует над сыном. Слышал, как дядя Вернон смеётся – редко, низко, будто медведь в берлоге ворчит. И думал о том, что, может быть, завтра всё будет иначе. Но мысли эти было обманчивыми. Он уже знал: в доме Дурслей хорошие дни никогда не длятся долго.

***

На следующее утро всё вернулось на круги своя. Гарри проснулся от того, что дверь чулана распахнулась и в лицо ударил свет. Над ним стояла тётя Петунья – худая, острая, с поджатыми губами. – Живо на кухню, – сказала она. – Завтрак готовить. Дадли сегодня рано проснулся, нечего ему ждать. Гарри вскочил, путаясь в длинных штанах, и побежал на кухню. Рукой он машинально проверил карман – монетка была на месте. Он вздохнул с облегчением и принялся за дело. Работал быстро, как умел, – разогрел сковороду, разбил яйца, поджарил бекон. Руки двигались сами, без его участия. – Медленнее двигаешься, чем вчера, – заметила Петунья, стоя в дверях. Она смотрела на него так, будто он был тараканом, который выполз не вовремя. – Я быстро, тётя Петунья, – тихо сказал Гарри. – Слишком быстро – плохо. Слишком медленно – плохо. Никакого угодить на тебя, – она покачала головой и добавила, уже выходя: – Странный ты какой-то сегодня. Что-то скрываешь. Гарри замер. Сердце его пропустило удар. Он ничего не скрывал – ну, кроме монетки. И того, что гулял один. И того, что встретил странного человека в чёрном, который знал его родителей. И того, что этот человек дал ему монетку, которая умеет быть тёплой. – Ничего, тётя Петунья, – прошептал он, но она уже ушла. Он прижал руку к карману, чувствуя под тканью холодный кружок металла. Монетка была холодной. Обычной. Никто не должен узнать. Весь день она смотрела на него с подозрением. Гарри чувствовал её взгляд на себе, когда мыл посуду, когда вытирал пыль в гостиной, когда чистил картошку к ужину. Он старался быть незаметным, тихим, делать всё так, как всегда, но чувствовал: она что-то ищет. Что-то, чего не должно быть. Но она не знала. Не могла знать. Монетка была спрятана глубоко в кармане, и Гарри ни разу не доставал её при свете дня. Только ночью, в темноте чулана, когда никто не видел.

***

Вечером третьего дня напряжение в доме достигло предела. Гарри сидел на полу в гостиной, натирая до блеска ботинки дяди Вернона. Дадли, развалившись на диване, листал комикс и периодически бросал в Гарри скатанными бумажками. Гарри делал вид, что не замечает. Тётя Петунья вязала в кресле, то и дело поглядывая на него поверх очков. – Вернон, – сказала она вдруг, откладывая спицы. – Ты не находишь, что этот мальчишка стал слишком тихим? Вернон оторвался от телевизора. – В каком смысле? – В том смысле, что обычно он хотя бы скулил, когда Дадли его щипал. А сейчас сидит, как мышь. Будто боится даже пискнуть. Гарри замер. Он и правда старался быть незаметным. Слишком старался. – Может, наконец-то понял, что ему здесь не место, – буркнул Вернон, возвращаясь к экрану. – А может, что-то задумал, – Петунья покачала головой. – Эти его родители... они были такими же. Тихими-тихими, а потом – бац! – и выкидывали что-то. Гарри сжал щётку для обуви так сильно, что побелели костяшки. Он хотел сказать, что он не такой. Что он ничего не задумывает. Что он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Но промолчал. В кармане монетка была холодной. Он сжал её пальцами, и она стала чуть теплее. «Ещё не время», – подумал он. – «Я обещал. Только если будет по-настоящему плохо». Он ещё не знал, что этот день наступит так скоро.

***

Вечером, когда Дурсли уже легли спать, Гарри сидел в своём чулане, прижав монетку к груди. Он слышал, как тикают часы на кухне, как скрипит половица в коридоре, как где-то далеко лает собака. В кармане его штанов лежала монетка – тёплая, живая. И обещание. – Я потерплю, – прошептал он в темноту. – Я потерплю ещё немного. Он лёг, подтянув колени к груди, и закрыл глаза. Завтра, сказал он себе. Завтра всё будет как всегда. Он справится. Он всегда справлялся. Но где-то глубоко внутри, там, где жило то самое чутьё, которое помогало ему угадывать настроение Дурслей, шевелилось беспокойство. Что-то надвигалось. Что-то тяжёлое, как грозовая туча. Гарри не знал, что именно. Он просто чувствовал. И в первый раз за три дня он не достал монетку, чтобы согреть пальцы. Боялся, что она ответит теплом на его страх. Боялся, что не удержится и воспользуется ею раньше времени. А обещание, данное странному человеку в чёрном, было единственным, что у него было.

***

Утром четвёртого дня всё изменилось. Гарри проснулся от того, что по дому разносился запах жареного бекона и ванили – тётя Петунья пекла пирог. Он натянул штаны, нащупал в кармане монетку (холодную, обычную) и вышел на кухню. Там уже сидели все. Дадли, разодетый в новую куртку, сиял, как начищенный чайник. Тётя Петунья хлопотала у плиты, поправляя ленту в своих волосах. Дядя Вернон, в выходном костюме, читал газету и довольно пыхтел. – А, проснулся, – сказал он, не поднимая глаз. – Иди сюда. Гарри подошёл, готовясь к очередному поручению – вымыть посуду, почистить ковры, подмести двор. – Сегодня, – сказала тётя Петунья, поворачиваясь к нему, и Гарри с удивлением заметил, что она почти улыбается, – у Дадли день рождения. – Я знаю, тётя, – тихо сказал Гарри. – Я уже поздравил его утром. Дадли фыркнул, не отрываясь от тарелки. – Мы едем в зоопарк, – продолжала Петунья. – На весь день. С обедом в кафе и мороженым. Гарри кивнул, уже понимая, что его ждёт: куча дел по дому, пока они будут веселиться. – И ты едешь с нами, – добавил Вернон, переворачивая страницу газеты. Гарри не поверил своим ушам. Сначала ему показалось, что он ослышался. Что дядя Вернон сказал что-то другое. “Ты не едешь”. Или “ты остаешься”. Но нет. Слова повисли в воздухе, и они были настоящими. – Я... я еду? – выдохнул он, и голос его сорвался на тонкий, дрожащий писк. В груди что-то взорвалось. Не больно – светло. Тепло разлилось по животу, поднялось к горлу, и Гарри вдруг понял, что забыл, как дышать. Он стоял, раскрыв рот, и чувствовал, как к щекам приливает кровь, как сердце колотиться где-то в ушах, как руки начинают дрожать – не от страха, а от предвкушения. Зоопарк. Он едет в зоопарк. Ему казалось, что если он сейчас улыбнётся, то улыбка разорвёт ему лицо. Если заплачет – слёзы не остановятся. Он не знал, что делать с этим счастьем, которое навалилось на него внезапно, как лавина, как солнечный луч после долгой грозы. – Ты оглох? – рявкнул Вернон и голос его прозвучал как удар грома. – Я сказал – едешь. Гарри вздрогнул и попытался спрятать улыбку, что так и просилась расплыться на его лице. Он перевёл взгляд на Дадли. Тот ухмыльнулся, и в его маленьких глазках загорелся знакомый огонёк. Гарри понял. Дадли не хотел, чтобы ему составили компанию. Он хотел, чтобы у него был зритель. Но это было неважно. Ничего не было важно. Зоопарк. Живые звери. Слоны, обезьяны, змеи. Он никогда не видел их иначе, как на картинках в Дадлиных книжках, которые ему не разрешали трогать. Он слашал о них из рассказа телевизора, который ему разрешали смотреть раз в две недели по пятнадцать минут, если он успевал сделать всю работу. А теперь он их увидит. Сам. Своими глазами, буквально в нескольких метрах от него. – Спасибо, – прошептал он, и в голосе его прозвучало столько благодарности, что Вернон на секунду оторвался от газеты и посмотрел на него с недоумением. – Спасибо большое, дядя Вернон и тетя Петунья. Он хотел добавить что-то ещё – что он будет тихим, что он не будет мешать, что он всё сделает, что угодно, только бы они не передумали, но слова застряли в горле. Глаза защипало. Он изо всех сил старался не заплакать, потому что если заплачет сейчас, они подумают, что он капризничает, и оставят дома. – Обувайся, – сказал он. – И чтоб в зоопарке сидел тихо. Как мышь. Понял? – Понял, – Гарри кивнул так быстро, что чёлка упала на глаза. – Я буду тихо-тихо. Я даже дышать буду тихонько. Я.. Он осекся, поняв, что говорит слишком много, слишком громко, слишком радостно. Но остановиться не мог. Внутри всё пело. – Беги обувайся, – сказала Петунья сухо. – Мы выезжаем через десять минут. Гарри сорвался с места. Он бежал по коридору, едва касаясь ногами пола, и чувствовал, что если сейчас не выдохнет это счастье, то просто лопнет. Он влетел в чулан, нащупал в темноте свои старые кеды и сел на матрас, чтобы надеть их. Руки дрожали. Шнурки не слушались. Он поймал себя на том, что улыбается в пустоту, в пыльный полумрак, в старые вещи, которые пахнут чужим домом и чужой жизнью. – Зоопарк, – прошептал он, пробуя слово на вкус. – Я еду в зоопарк. Когда он наклонялся, чтобы завязать шнурок, монетка выскользнула из кармана и упала на пол. Гарри подхватил её дрожащими пальцами, поднёс к губам. – Сегодня я еду в зоопарк, – прошептал он ей, и голос его дрожал от счастья. – Ты не представляешь, как я счастлив. Я никогда там не был. Там есть слоны, и обезьяны, и... и змеи. Я видел змей только на картинках. А сегодня увижу настоящих. Он говорил и говорил, выплёскивая в темноту чулана всё, что копилось в нём последние несколько дней. Про то, как он боялся, что Дурсли что-то узнают. Про то, как он мечтал, чтобы его взяли куда-нибудь, хоть раз, хоть ненадолго. – Я буду тихим, – пообещал он монетке. – Я не буду им мешать. Я только посмотрю. И всё. Гарри сунул её поглубже в карман, застегнул пуговицу, которую сам же и пришил, чтобы ничего не терять, и выбежал во двор, где уже урчал двигателем дядюшкин автомобиль.

***

Он сел на заднее сиденье, рядом с Дадли, который тут же отодвинулся к окну, демонстративно вытирая место, которого Гарри даже не касался. Гарри не обратил на это внимания. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, машины, и чувствовал, как внутри разгорается что-то огромное, светлое, что не умещалось в груди. Он прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация от колёс отдаётся в висках. За окном мелькали незнакомые улицы, чужие люди, деревья, которых он никогда не видел. Мир был таким большим. А он, Гарри, был таким маленьким. Но сегодня этот большой мир решил подарить ему чудо. – Зоопарк, – прошептал он, и дыхание его запотело стекло. – Я еду в зоопарк. Он помолчал секунду, оглянулся – Дадли уткнулся в свой комикс, тётя Петунья поправляла причёску в зеркальце, дядя Вернон сосредоточенно вёл машину. Никто не смотрел. Никто не слушал. Гарри снова прижался лбом к стеклу и прошептал так тихо, что сам едва слышал: – Мама... папа... я еду в зоопарк. Слова вырвались сами собой, без спроса, без разрешения. Он даже не понял, как они сорвались с губ. Просто вдруг стало необходимо сказать им. Чтобы они знали. Чтобы они были рядом. Чтобы... чтобы они порадовались за него. Горло сжалось. Глаза защипало. Он зажмурился, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и почувствовал, как по щеке скатилась одна слезинка. Тёплая. Солёная. Он быстро вытер её рукавом, чтобы никто не увидел. – Я буду смотреть на зверей, – прошептал он, уже не открывая глаз. – Я буду тихо-тихо. Я не буду им мешать. Я только посмотрю... и всё. Обещаю. Он говорил так, будто они были рядом. Будто сидели здесь, на заднем сиденье, по бокам от него – папа с растрепанными волосами и мама с рыжими, как огонь, волосами. Будто они смотрели на него и улыбались. Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в стекле – бледное, размытое, с большими зелёными глазами, которые сейчас блестели. – Я бы хотел, чтобы вы были со мной, – прошептал он, и голос его сорвался. – Мы бы вместе смотрели. Вы бы держали меня за руки, чтобы я не потерялся. А потом мы бы поехали домой... настоящий дом. Где вы. Где папа смеётся, а мама печет пирог. Где у меня есть своя комната. Где... Он не договорил. Слова закончились, а вместе с ними – силы держаться. Он зажмурился, прижимаясь лбом к стеклу, и позволил себе представить. Всего на миг. Как они едут в машине – втроём. Папа за рулём, мама рядом, а он, Гарри, сидит сзади и смотрит в окно, и ему не нужно прятать слёзы, потому что – это счастливые слёзы. И никто не кричит. И никто не толкает. И все вместе они едут в зоопарк. – Гарри! Голос тёти Петуньи, резкий, как удар хлыста, вырвал его из этого мира. – Перестань елозить! Сиди смирно! – Да, тётя Петунья, – выдохнул он, выпрямляясь. Он вытер щёки рукавом – быстро, незаметно. В кармане монетка стала тёплой. Совсем чуть-чуть. Будто кто-то обнял его изнутри. Гарри улыбнулся. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё. – Я еду в зоопарк, – прошептал он одними губами, и в этом шёпоте было всё: и радость, и тоска, и надежда, и любовь к тем, кого он почти не помнил, но кто жил в его сердце. – Мама, папа... я еду в зоопарк. И вы со мной. Вы всегда со мной. Он прижал руку к карману, где лежала монетка, и закрыл глаза. До зоопарка оставалось ещё полчаса. Но для Гарри Поттера, это были самые счастливые полчаса в его жизни. Потому что сегодня он ехал в зоопарк. И мама с папой были с ним.

***

Он ещё не знал, что этот день, который начался так хорошо, закончится хуже, чем все предыдущие. Что зоопарк принесёт ему не только радость, но и то, что Дурсли назовут «фокусами». Что он увидит нечто такое, чего не сможет объяснить. Что именно сегодня он впервые приблизится к той черте, за которую обещал себе не заходить. Но это будет позже. А пока Гарри Поттер, впервые в жизни ехал в зоопарк, и сердце его колотилось от счастья, и в кармане его лежала тёплая монетка, которая была готова забрать его, если этот день станет последней каплей. Но он пока не знал. Он просто был счастлив. По-настоящему, впервые за всю свою короткую жизнь.

***

Северус Снейп сидел в своём кабинете и смотрел на пустой стакан, который поставил перед собой уже час назад. В стакане ничего не было. Ни воды, ни виски, ни даже чая. Просто стакан. Снейп смотрел на него так, будто надеялся увидеть на дне ответ на вопрос, который мучил его последние три дня. Три дня прошло с той ночи, когда он нашёл в лондонском переулке маленького оборвыша с её глазами. Три дня он пытался забыть. Не получалось. Он отодвинул стакан, потёр переносицу длинными бледными пальцами и посмотрел на стол, заваленный бумагами. Рецепты зелий, заказы от Мунго, личные разработки, которые ждали своего часа. Работы было много – всегда много. Северус Снейп был одним из лучших зельеваров Англии, и это стоило ему бессонных ночей, обожженных пальцев и полного отсутствия личной жизни. Но сейчас он смотрел на свои записи и не видел ни одной. Перед глазами стоял мальчишка. Чёрные волосы, спутанные, как у Джеймса. Худое лицо, бледное, с синяком под глазом. Огромная футболка, болтающаяся на тощих плечах. И глаза. Зелёные. Лилины. Снейп встал, подошёл к окну и выглянул на пустую улицу. Паучий Тупик спал – как всегда, тихо, убого, безнадёжно. Ряды одинаковых кирпичных домов, грязные улицы, запах угля и сырости. В этом доме он вырос. В этом доме его били. В этом доме он научился прятаться по углам и терпеть боль, потому что никто не придёт, никто не поможет, никто не спросит, почему на спине полосы от ремня. Он думал, что забыл. Оказалось – нет. Снейп отвернулся от окна, прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Чёрный сюртук, чёрные брюки, бледное лицо в тусклом свете лампы – он казался призраком, который забыл, что умер. – Что делать, Лили? – спросил он в пустоту. Тишина не ответила. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу. На полке лежала старая фотография – он не мог её выбросить, но и смотреть на неё не мог. Сейчас он смотрел. Лили на фото смеялась, махала рукой, её зелёные глаза сияли. Рядом с ней стоял Джеймс – самоуверенный, наглый, с этим вечным петушиным гребнем из волос. Снейп всегда ненавидел его. Но сейчас он смотрел не на Джеймса. – Твой сын, – сказал он тихо. – Он похож на тебя. Глазами. Он... Он не закончил. Убрал фотографию, закрыл шкаф. – Идиот, – прошипел он сквозь зубы. – Идиот, который не прошёл мимо. Идиот, который создал портключ. Идиот, который теперь не может забыть. Он снова сел за стол, взял перо, но писать не стал. Положил перо, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Три дня. Три дня он ждал, что мальчишка воспользуется портключем. Каждый раз, когда в доме что-то скрипело, когда ветер хлопал дверью, когда в камине трещали дрова, Снейп вздрагивал, ожидая, что сейчас перед ним появится худой, перепуганный ребёнок с зелёными глазами. И каждый раз, когда этого не случалось, он чувствовал облегчение. И злость на себя за это облегчение. Значит, пока не так плохо. Или мальчишка слишком напуган, чтобы воспользоваться помощью. Или слишком горд. Или просто забыл. – Не забыл, – пробормотал Снейп, открывая глаза. – Он не забыл. Он вспомнил, как Гарри сжимал монетку в кулаке. Как спрятал её в карман и застегнул пуговицу, которую сам же и пришил. Этот ребёнок не забыл. Он просто терпит. Как и Снейп когда-то. Он встал, прошёл в лабораторию, зажёг свет. Здесь было его убежище – стеллажи с ингредиентами, котлы, ступки, банки с сушёными травами, пузырьки с вытяжками. Запах полыни и асфодели, лунного камня и корня мандрагоры. Здесь он мог думать. Снейп взял с полки банку с сушёной крапивой, поставил обратно. Взял другую – с порошком корня валерьяны. Задумался. Успокоительное. Для тех, у кого болят душа и тело. Для тех, кто не может спать по ночам. Для тех, кто... Он резко поставил банку на место, так, что звякнуло стекло. – Хватит, – сказал он себе. Он вернулся в кабинет, сел за стол и взял чистый лист пергамента. Надо было работать. Заказы ждали. Вон там, в углу, лежит список от Мунго – зелье от лихорадки, двадцать флаконов, срок – через неделю. Потом – заказ от частного лица, зелье для волос, дорогое, капризное, требующее выдержки ровно семь часов при определённой температуре. Потом – его собственные исследования, почти законченные, не хватало только... Он отложил перо, не написав ни слова. – Через несколько дней, – сказал он в пустоту. – Как только сдам заказы, съезжу в Лондон. Посмотрю, как он там. Он кивнул сам себе, будто утверждая решение. Через несколько дней. Он закончит заказы, сдаст зелья, и тогда... тогда он навестит Бирючинную аллею. Просто чтобы убедиться. Просто чтобы проверить, что этот идиотский ребёнок не снова потерялся. Или не... Он не договорил. Не хотел думать о том, что может случиться за эти дни. Снейп взял перо и наконец начал писать. Рука двигалась ровно, уверенно, выводя формулы, расчёты, пропорции. Работа требовала точности, и он ценил это. В зельях не было места чувствам. Только ингредиенты, только время, только температура. Если всё сделать правильно – получишь результат. Если ошибёшься – зелье взорвётся или, что хуже, сварится в бесполезную бурду. В жизни всё было иначе. Здесь можно было сделать всё правильно, и всё равно получить боль. Он писал, пока чернила не кончились. Потом вставил новую чернильницу и продолжил. Слова лились сами, мысли текли ровно, и только где-то на задворках сознания, как заноза, сидела мысль о Дамблдоре. Альбус Дамблдор. Величайший волшебник современности. Тот, кто оставил Гарри Поттера у Дурслей. Кто сказал, что это «единственное безопасное место». Кто убедил Снейпа, что мальчик будет в порядке, что родная кровь – лучшая защита. Снейп сжал перо так, что оно хрустнуло. Он знал, что Дурсли – магглы. Знал, что они не любят волшебство. Знал, что они «не одобряют странностей». Но он не знал, что они делают с ребёнком. Не знал, что четырёхлетний мальчик моет машины и варит суп. Не знал, что его бьют и запирают в чулане. Знал ли Дамблдор? Снейп отложил перо и уставился в потолок. Грязный, в паутине, такой же убогий, как и всё в этом доме. Но это был его дом. И он, по крайней мере, не запирал детей в чуланах. Он горько прошептал, обращаясь к потолку: – Альбус, и что же ты там говорил? Мол, лучшая защита –материнская любовь, запечатлённая в крови? А если эта любовь убивает его пусть и медленнее, но вернее, чем Тёмный Лорд? Он не ждал ответа. Дамблдор был далеко, в своей школе, среди мудрых книг и умных речей. Он, наверное, считал, что всё идёт по плану. Что мальчик растёт в любви и заботе. Что его не бьют и не морит голодом. А если знал? Если знал и ничего не делал? Ради «высшей цели»? Ради «великого блага»? Снейп почувствовал, как в груди поднимается глухая, давно знакомая злость. На Дамблдора. На Джеймса. На себя. На весь мир, который позволил Лили умереть, а её сыну – жить в чулане и терпеть побои. – Через несколько дней, – сказал он громко, чтобы заглушить мысли. – Как только закончу заказы – съезжу. Он взял список от Мунго, перечитал его. Зелье от лихорадки – можно сделать за три дня, если не спать по ночам. Зелье для волос – ещё два дня. Собственные исследования – подождут. Потом, когда всё будет готово, он навестит Тисовую улицу. Просто чтобы убедиться. Просто чтобы... Он не договорил. Встал, прошёл в лабораторию, зажёг огонь под котлом. Руки двигались сами – нарезать, измельчить, добавить в нужной последовательности. Запах полыни наполнил комнату, и Снейп на мгновение закрыл глаза. Полынь. Горечь. Память. «Настои из полыни помогают забыть», – сказал ему однажды старый травник. Снейп тогда усмехнулся. Забыть Лили? Ни одно зелье в мире не способно на это. Он добавил корень мандрагоры, помешал, убавил огонь. Зелье медленно меняло цвет – от бледно-зелёного к янтарному. Всё шло по плану. За окном светало. Снейп работал всю ночь и не чувствовал усталости. Он сварил основу для лихорадочного зелья, поставил её настаиваться и вернулся в кабинет. На столе лежала фотография, которую он не убрал в шкаф. Лили смотрела на него с бумаги, и её зелёные глаза улыбались. – Твой сын, – сказал он тихо. – Я присмотрю за ним, Лили. Обещаю. Он взял фотографию, посмотрел на неё долгим взглядом и убрал в ящик стола. Не в шкаф, где она лежала годами. В ящик. Под рукой. – Через несколько дней, – повторил он, закрывая ящик. Просто чтобы убедиться, что тот в порядке.