«Шепот старых окон»

Глава 10. То, что остаётся за стеклом Декабрь выдался снежным. Нью-Йорк утонул в сугробах, трамваи буксовыли на рельсах, а извозчики проклинали погоду и брали втридорога. Мэйбл и Джеймс каждый день ходили в антикварную лавку на Бродвее. Сайлас Уинтроп оказался терпеливым учителем, хотя и жутковатым. Он показывал Мэйбл, как управлять своим даром: как смотреть в отражения, не теряя связи с реальностью, как отличать тени прошлого от живых сущностей, как не поддаваться искушению шагнуть "за стекло". — Самое опасное в нашем деле, — говорил он, — это любопытство. Оно затягивает сильнее любого зла. — А вы сами? — спросила как-то Мэйбл. — Вы тоже порталист? Сайлас улыбнулся своей загадочной улыбкой: — Я? Я просто старый торговец антиквариатом, который слишком долго смотрел в зеркала. Джеймс обычно сидел в углу лавки, листал старые книги по магической защите и делал вид, что не прислушивается к разговорам. Но Мэйбл знала: он всегда начеку. Если что-то пойдёт не так, он будет рядом. К Рождеству Мэйбл научилась контролировать своё видение настолько, что могла проходить мимо витрин, не вздрагивая от каждого отражения. Иногда она замечала что-то странное — силуэты, лица, тени — но теперь это не пугало. Это просто было частью мира. Частью её. В сочельник они с Джеймсом нарядили маленькую ёлку, которую купили у торговца на углу. Игрушек было мало — несколько стеклянных шаров, пара самодельных бумажных гирлянд да звезда из фольги на макушке. — Красиво, — сказал Джеймс, критически оглядывая результат. — По-моему, отлично получилось. — У нас кривая звезда, — заметила Мэйбл. — Звёзды вообще кривые. Если присмотреться. Она рассмеялась и чмокнула его в щёку. Вечером они сидели на кухне, пили глинтвейн и слушали радио. Откуда-то издалека доносились рождественские гимны и треск помех. — Спасибо тебе, — вдруг сказал Джеймс. — За что? — За то, что увидела меня тогда. В окне. За то, что не испугалась. За то, что вытащила. За всё. Мэйбл улыбнулась и положила голову ему на плечо: — Ты бы тоже меня вытащил. Если бы я застряла. — Вытащил бы. Даже не сомневайся. Они замолчали, слушая музыку и потрескивание дров в печке. А потом Мэйбл увидела. В оконном стекле, прямо за отражением их уютной кухни, стояла Элинор. Но не та страшная, безумная Элинор, что вылезала из зеркала. И не печальная женщина с картины. А молодая, счастливая Элинор, какой она была, наверное, до встречи с Джеймсом. В лёгком светлом платье, с распущенными волосами, с живыми, смеющимися глазами. Рядом с ней стоял мужчина. Пожилой, с добрым лицом и седыми усами. Он держал Элинор под руку и смотрел на неё с такой нежностью, что Мэйбл сразу поняла: это Иеремия. Хрустальный Глаз. Элинор подняла руку и помахала Мэйбл. Не страшно. Не угрожающе. А так, как машут старые знакомые, встретившись случайно на улице. — Мэйбл? — Джеймс почувствовал, что она напряглась. — Что там? — Смотри, — прошептала она. — Только не пугайся. Джеймс посмотрел в окно. И замер. Элинор улыбнулась ему — той же тёплой, чуть печальной улыбкой, что и на картине. Потом перевела взгляд на Мэйбл и беззвучно шевельнула губами. Мэйбл прочитала: "Спасибо. Будьте счастливы". Иеремия кивнул им обоим, поднёс руку к шляпе в прощальном жесте, и они с Элинор начали медленно таять в отражении, растворяться в снежной мгле за стеклом. Через минуту в окне отражались только кухня, ёлка и они двое. — Это было... — начал Джеймс. — Прощание, — закончила Мэйбл. — Окончательное. — Ты как? — Странно. Но хорошо. Спокойно. Джеймс обнял её крепче: — Значит, всё. Теперь точно всё. — Теперь точно. Они долго сидели молча, глядя на снег за окном. А потом Мэйбл встала, подошла к стеклу и легонько поцеловала его. — Это тебе, Элинор, — прошептала она. — С Рождеством. Стекло на мгновение потеплело под её губами. Или ей показалось. --- Прошёл год. Мэйбл и Джеймс поженились в мае, в маленькой церкви на окраине Бруклина. Свидетелями были соседи и пара коллег Джеймса из агентства. Медового месяца не было — Джеймс как раз ловил особо опасного преступника, торгующего крадеными артефактами, — но они не расстраивались. — Вся жизнь — медовый месяц, — философски заметил Джеймс. — Когда есть с кем её делить. Мэйбл закатила глаза, но улыбнулась. Она продолжала рисовать. Её иллюстрации теперь печатали не только в детских книжках, но и в серьёзных журналах. Критики писали, что в её работах есть "особый свет", "глубина", "взгляд сквозь реальность". Никто не знал, насколько они правы. Иногда, проходя мимо витрин, Мэйбл замечала что-то странное. Лица. Силуэты. Тени. Но теперь она знала, что это просто часть мира. Часть её дара. Она научилась жить с этим. Антикварная лавка на Бродвее закрылась через полгода после их знакомства с Сайласом. Сам он исчез так же загадочно, как и появился. На двери висела табличка "Закрыто навсегда", а внутри было пусто. Но иногда, в особенно ясные зимние вечера, Мэйбл замечала в отражении витрин знакомый силуэт в старомодном сюртуке. Сайлас всегда улыбался ей и поднимал шляпу. И исчезал. Как старый друг, который присматривает издалека. --- Рождество 1928 года. В квартире на Батлер-стрит, 77, снова пахло хвоей и мандаринами. Ёлка была больше прошлогодней, игрушек — больше, гирлянд — длиннее. Мэйбл сидела на подоконнике с чашкой какао и смотрела на снег. Джеймс возился на кухне, пытаясь приготовить ужин по новому рецепту. — Ты там как? — крикнул он. — Не замёрзла? — Всё хорошо, — отозвалась Мэйбл. Она посмотрела в стекло. В нём отражалась уютная комната, наряженная ёлка, мужчина у плиты. Обычное окно. Обычное стекло. Никаких призраков. Никаких теней. Только жизнь. Настоящая, тёплая, живая. Мэйбл улыбнулась своему отражению и прошептала: — Спасибо. Кому? Элинор? Иеремии? Сайласу? Судьбе? Она и сама не знала. Но стекло в ответ чуть заметно потеплело. Или ей показалось. --- Эпилог. Десять лет спустя 1938 год. Нью-Йорк изменился. Выросли небоскрёбы, появились новые мосты, по улицам побежали автомобили. Но Батлер-стрит оставалась всё такой же тихой, старой, уютной. В квартире на третьем этаже горел свет. За столом сидела молодая женщина с рыжими волосами и рисовала. Рядом с ней, уткнувшись носом в подушку, спала маленькая девочка лет пяти. В комнату вошёл мужчина. Постаревший, с сединой на висках, но с теми же яркими голубыми глазами. — Не спит? — шепотом спросил он. — Уснула только что. Опять просила рассказать про волшебное окно. Джеймс усмехнулся: — И ты рассказала? — Немного. Сказку. Про добрую фею, которая живёт в стекле и охраняет наш дом. — А она поверила? — Дети всегда верят в сказки. Это мы, взрослые, разучились. Джеймс подошёл к окну, посмотрел на ночной город. За стеклом падал снег — крупный, пушистый, рождественский. — Знаешь, — сказал он задумчиво. — Иногда мне кажется, что она правда там. Смотрит на нас. Радуется. — Кто? — Мэйбл подошла и встала рядом. — Элинор. Наверное, я всё-таки успел её простить. По-настоящему. Мэйбл взяла его за руку: — Она это знает. Я уверена. В комнате было тепло и тихо. Девочка во сне перевернулась на другой бок и что-то пробормотала. На стене висела старая картина — женщина с печальной улыбкой и мужчина у окна. А в стекле, на долю секунды, прежде чем снег залепил его сплошной пеленой, отразились трое: двое у окна и женщина чуть поодаль, с доброй, спокойной улыбкой. Та, что наконец-то обрела покой. Та, что осталась за стеклом. Но больше не пленницей. А хранительницей. --- Конец. Нью-Йорк, 1927-1938 Конец десятой, финальной главы.