Семья (Эрвин/Леви), G
9 марта 2026 г., 23:19
Примечания:
Hurt/Comfort, пропущенная сцена.
Леви слышал смех Ханджи, громкие разговоры и топот солдат наверху — вечерняя суета Легиона гуляла эхом по каменным коридорам.
Аккерман не участвовал в этом балагане. У него были свои дела.
Складывая недавно высохшие рубашки, он заметил дыру на рукаве — аккуратную, словно кто-то зацепился за гвоздь. Чья именно вещь, определить на глаз было трудно: серая ткань, стандартный покрой, никаких опознавательных знаков. Но Леви всегда сам контролировал стирку. Слишком хорошо он знал, как эти «герои человечества» умеют превращать свежее бельё в тряпки за один день.
Аккерман устало вздохнул, отложил рубашку в сторону и направился на склад, где в жестяной коробке хранились нитки и иголки.
Проходя мимо кабинета Эрвина, он услышал голос Петры. Приглушённый, взволнованный. Интересно, что она там забыла в такое время? Впрочем, подслушивать он не собирался — чужие разговоры всегда вели к чужим проблемам.
На складе пахло деревом и пылью. Леви нашёл катушку белых ниток, выбрал самую тонкую иголку и зажал их в кулаке, возвращаясь на первый этаж. На кухне его ждала корзина с чистым бельём, а на столе — стопка несложенных рубашек.
Руки двигались сами собой — умело, быстро, почти заботливо. Стежок за стежком, ровно, как строевой шаг. Дыра исчезала, стягиваясь белой ниткой.
Шум наверху постепенно утих. Казармы готовились ко сну.
Шов получился незаметным — если не присматриваться, никто и не найдёт. Мужские рубашки легли аккуратной стопкой. Леви убрал катушку с иголкой в карман, подхватил бельё и направился к казарме.
Парни уже спали.
Бертольд, как обычно, лежал в позе, больше напоминающей сломанную марионетку — длинные руки и ноги раскинуты под неестественными углами. Конни громко храпел, причмокивая во сне. Оруэ что-то бормотал, сжимая подушку, словно пытался кого-то удержать.
Леви бесшумно оставил рубашки на тумбочке возле двери и вышел, прикрыв створку так тихо, что даже Конни не сбился с ритма.
На втором этаже его встретил почти пустой стол. Почти — потому что на самом краю одиноко сиротела грязная кружка. Работа Ханджи, кто ж сомневался.
На обратной дороге со склада Леви прихватил эту кружку и снова спустился на кухню.
В кабинете Эрвина стало тихо — Петра молчала, теперь доносился только низкий, размеренный голос Смита. Слишком долго они болтают. Неужто девчонка решила уйти в отставку из-за отцовских капризов? Леви пока не лез. Не его война.
На кухне он тщательно вымыл кружку, вытер насухо и убрал на полку. Затем забрал оставшиеся женские рубашки и отнёс их к девушкам.
Те тоже уже спали.
Почти все.
Саша встретила его в дверях — не спала, сидела на койке, обняв колени. Девчонка с удивлением уставилась на рубашки, потом перевела взгляд на аккуратный шов.
— Ого, это вы сделали? — удивлённо прошептала она, принимая бельё.
Леви молча кивнул.
Она провела пальцем по строчке, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти детское.
— Вы шьёте, прям как моя мама.
Леви ничего не сказал. Он лишь скользнул взглядом по комнате, проверяя порядок. Имир сбросила одеяло на пол, раскинувшись на всю кровать, словно пыталась захватить как можно больше территории. Леви шагнул внутрь, накрыл её одеялом и вышел так же бесшумно, как появился.
В коридоре он почти столкнулся с Петрой.
Девушка вылетела из-за угла, опустив глаза в пол, и пробормотала извинения, даже не взглянув на него. Леви посторонился, пропуская её в казарму.
На неё это было не похоже. Обычно Рал бодро здоровалась, улыбалась, сыпала вопросами. Сейчас она словно несла в себе что-то тяжёлое.
Леви помедлил секунду и направился в кабинет Эрвина.
Просто чтобы убедиться, что всё в порядке.
Кабинет встретил его уставшей тишиной. Свечи почти догорели, по стенам плясали длинные тени. Эрвин стоял у окна, глядя в черноту ночи. Спина прямая, плечи опущены.
— Она пришла за советом, — тихо сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, устало. — Её отец хочет, чтобы она вышла замуж. Она хочет остаться здесь.
Леви молча поправил стопку книг на столе — они лежали криво, Эрвин вечно их разбрасывал. Затем забрал две грязные кружки, сиротливо стоящие на углу.
— Она решила остаться. — Эрвин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Сказала, что я понимаю её лучше, чем её отец.
Леви замер с кружками в руках. Подошёл ближе. Остановился в шаге от командора.
— Отцы не отправляют своих детей на верную смерть, — голос Эрвина дрогнул, сел почти до хрипоты. — А я делаю это регулярно.
Леви молча смотрел на его затылок. На то, как напряжены мышцы шеи. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих подоконник.
Он поставил кружки на подоконник. Шагнул вплотную.
И положил ладонь Эрвину на загривок — тяжёлую, тёплую, чуть шершавую от постоянной работы. Пальцы мягко запутались в светлых волосах, сжали кожу в привычном, почти собственническом жесте.
— Она считает, что я мудрый, — выдохнул Эрвин, прикрывая глаза.
Леви вздохнул. Коротко, сухо.
— Саша сказала, что я шью, как её мама.
Пауза повисла между ними тяжёлая, как зимнее одеяло.
— Многие из них ещё дети, — продолжил Леви, не убирая руки. — Им нужна опора. Кто-то, кто скажет, что всё будет хорошо. Они пытаются найти её в нас.
Он помолчал, чувствуя, как под пальцами медленно отпускает напряжение.
— Но они не понимают, что мы просто две сироты. Которые притворяются взрослыми.
Эрвин медленно повернулся. Глаза у него были красные — то ли от недосыпа, то ли ещё от чего. Он посмотрел на Леви долгим, тяжёлым взглядом.
— Постой так, — попросил он тихо. — Ещё немного.
Леви не ответил. Просто остался стоять. Рука всё ещё лежала на загривке, пальцы мягко массировали затылок. Где-то внизу тихо вздыхала казарма. Где-то за стенами шумел ветер.
А здесь, в маленьком кабинете, двое сирот держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что.
