— Мини-истории про РенБья!!!

В Обществе Душ царила та редкая, почти пугающая безмятежность, когда тишина давит не угрозой, а истомой. День тянулся настолько размеренно, что даже ветер, казалось, забыл, зачем дул. Улучив этот благословенный застой, Шунсуй решил: грех не посвятить его расслабленному веселью. Легкое сакэ, пара забавных партий в кости — и вот уже в гостиной собирается пестрая компания. Не все лейтенанты и капитаны почтили мероприятие своим присутствием, но те, кто пришел, явно искали отдыха. И тут взгляды присутствующих начали то и дело соскальзывать в один угол, а брови удивленно взлетать. Там, с идеально прямой спиной и лицом, вырезанным из нефрита, восседал сам Кучики Бьякуя. Ни намека на смущение — только ледяное достоинство и фарфоровая чашка в тонких пальцах. А чуть позади него, словно пытаясь стать невидимкой, вжался в тень Ренджи Абарай. Его лицо пылало алым от первого же общего тоста, и он отчаянно косил глазами в сторону выхода, будто надеялся, что пол под ним разверзнется. Впрочем, учитывая его хрупкую координацию после второго бокала, это было не лишено смысла. Капитан Хирако, царственно развалившись на подушках, с видом философа, утомлённого бытием, пил сакэ маленькими, почти ленивыми глотками. Рядом, нарушая всю его эстетику, вилась Мацумото Рангику. Её улыбка была шире, чем обычно, а в глазах плескалось то самое предвкушение, от которого у здравомыслящих синигами подкашиваются колени. — Нууу, таааак, — протянула она, щурясь, как кошка, нашедшая валериану. — Мы тут все такие серьёзные, такие чинные... А давайте-ка встряхнёмся? Устроим маленький переполох. Я недавно подсмотрела у людей одну презабавную штуку... Как там её... Ах, точно! Она театрально приложила палец к губам, делая паузу, чтобы все замерли в ожидании. — Семь минут в раю. Тишина стала вязкой, как сироп. Кто-то поперхнулся воздухом. — Там правила плёвые, — беззаботно отмахнулась Рангику, ничуть не смущаясь реакции. — Запираем двоих в тесной кладовке. Или в шкафу. На семь минут. А они там... ну, развлекаются как хотят. Я слышала, людишки очень сближаются после такого. Шинджи, который до этого делал вид, что абсолютно ничего не происходит, медленно поставил чашку на стол. Очень медленно. Так, что это заметили все. — Рангику, — голос капитана звучал подозрительно ровно, — у тебя от сакэ съехала крыша, или ты решила добить остатки корпоративной этики в Готее лично? — А что такого? — Рангику надула губы, сверкнув вырезом кимоно. — Все взрослые. Почти все.  Она покосилась на Бьякую, который оставался непроницаем, как стена, и на Абарая, который, услышав слово «рай», невинно икнул и начал заваливаться на бок.  — Идея, конечно, бредовая, — вдруг лениво подал голос Шунсуй, пряча усмешку за веером. — Но мне уже не терпится увидеть лицо Кучики, когда ты засунешь его в один шкаф с... кем-нибудь. Бьякуя, услышав намёк на свою кандидатуру, метнул в сторону Кьёраку такой ледяной взгляд, что у того, по ощущениям, инеем покрылись ресницы. Шунсуй мгновенно вскинул ладони в шутовском жесте капитуляции, всем видом изображая безоговорочное «сдаюсь, пощади». Однако уголки его губ всё равно предательски поползли вверх. — Что ж, — он подхватил с подноса бутылку сакэ, покрутил её в пальцах, словно дирижёрскую палочку. — Раз никто не сбежал и не забился в дальний угол под стол, я, пожалуй, возьму на себя смелость открыть этот бал безумия. Насколько я помню, у людишек для таких дел бутылку запускают в свободное вращение, да? — Угу, — Рангику довольно кивнула, сверкнув белозубой улыбкой, от которой у некоторых присутствующих свело живот. — И тот несчастный, на кого укажет горлышко, обречён разделить с вами все прелести тесного шкафа на целых семь минут. Её взгляд скользнул по столу и остановился на Хисаги, который как раз в этот момент сделал глоток сакэ. Под этим гипнотическим лучом лейтенант поперхнулся, закашлялся и начал подозрительно быстро розоветь, отчаянно пытаясь изобразить, что это не от смущения, а от крепости напитка. Игра началась. Первый круг прошёл на удивление целомудренно. Выпадали пары сомнительные, но скромные: лейтенанты мялись в кладовке, перекидываясь ничего не значащими фразами о погоде и рапортах. Один раз, и это вызвало нервный смешок у зрителей, в шкафу оказались Кучики Бьякуя и застигнутая врасплох Хинамори Момо. Они провели там семь минут. Семь абсолютно ледяных минут.  Момо потом долго не могла вспомнить, о чём они ещё говорили, потому что, кажется, даже воздух в том шкафу покрылся тонким и едва уловимым ароматом сакуры. Когда дверца открылась, она вышла бледнее обычного, а Бьякуя, как ни странно — расслабленнее.  Были и куда более забавные пары. Например, когда бутылка выбрала капитана Хирако и… Рукию Кучики. Рукия вошла в шкаф с гордо поднятой головой и видом человека, готового защищать честь клана даже в стеснённых обстоятельствах. Шинджи, напротив, плюхнулся на пол с непринуждённостью кота, который оккупировал чужую коробку. — Ну что, Кучики-сан, — протянул он, обмахиваясь ладонью. — Семь минут одиночества с таким опасным типом, как я. Страшно? — Капитан Хирако, — Рукия посмотрела на него с полным спокойствием. — Я росла в доме Бьякуи. Ваши шутки меня не пробьют. — Ой, да ладно, — усмехнулся Шинджи. — Ты хоть раз пробовала сакэ с пряностями, пока братец не видит? — Не при бате, — фыркнула Рукия, но в уголках её губ заиграла едва заметная улыбка. За дверцей тем временем начали собираться зрители. Ренджи приложил ухо к щели, за что тут же получил лёгкий подзатыльник от Бьякуи. — Не подслушивай, — холодно бросил капитан. — Это неприлично. — Но вы же сами… — Я не подслушиваю. Игра размеренно катилась по накатанной колее. Пары сменяли друг друга. Сакэ таяло в бутылках, смех становился громче, а строгие правила приличия — всё более размытыми.  И вот настал тот самый момент. Ренджи, уже порядком заплетающимся языком потребовавший права первого хода, нетвёрдой рукой взялся за бутылку. Крутанул. Стеклянное горлышко завертелось, сверкнуло гранями в тусклом свете, замедлило ход… и замерло, указывая точно в грудь одного единственного человека. В ту самую грудь, которая никогда не знала тепла. В грудь Кучики Бьякуи. Тишина накрыла комнату, как сугроб в январе. Такая внезапная, такая плотная, что даже хлопанье чьих-то сомкнувшихся в изумлении губ прозвучало бы как выстрел. Рангику, обычно не умолкающая ни на секунду, замерла с открытым ртом. Её пальцы перестали теребить край рукава. А затем — медленно, с видом важной кошки, дорвавшейся до сливок, на её губах расцвела торжествующая улыбка. — Правила, господа, есть правила! — провозгласила она, нарушая ледяное молчание. Голос её звенел от едва сдерживаемого восторга. — Судьба, она такая, любит пошутить. Давай же, Ренджи!  Она хлопнула ошарашенного лейтенанта по спине с такой силой, что тот едва не выплюнул остатки сакэ обратно в чашку.  — Будь мужиком! Ты же всегда хотел... ну, в смысле, разве не этого добиваются все подчинённые? Тесного общения с капитаном в замкнутом пространстве? Ренджи издал звук, похожий на смесь мышиного писка и скрипа несмазанной телеги. Его лицо приобрело свекольный оттенок. Он переводил взгляд с бутылки на Бьякую, с Бьякуи на бутылку, явно надеясь, что это дурной сон или что бутылка сейчас сама признает ошибку и перенаправит горлышко на кого-нибудь более безобидного — например, на Кенапачи. — Я... э-э-э... может, перекрутим? — прохрипел он, начиная медленно сползать под стол. — Нет, — прозвучал голос Бьякуи. Все, включая Ренджи, вздрогнули. Капитан 6-го отряда поднялся с подушек с идеальной плавностью хищника, вышедшего на охоту. Его лицо не выражало ровным счётом ничего — ни гнева, ни раздражения, ни даже того привычного холода. Только лёгкий, почти незаметный наклон головы, от которого у Абарая подкосились колени. — Ты не ослышался, лейтенант. — Бьякуя сделал шаг в сторону кладовки, и присутствующие расступились перед ним, как море перед Моисеем. — Правила есть правила. Иди сюда. Ренджи сглотнул. Крупный ком в горле мешал дышать. Он обвёл комнату молящим взглядом, но везде натыкался только на сочувственно-злорадные улыбки. Шунсуй прятал лицо за чашкой, плечи его тряслись от беззвучного хохота. Хирако поднял чашку, будто тост «за упокой души». Даже Момо, добрая душа, лишь виновато развела руками. И Абарай, как приговорённый к казни, сделал первый шаг. Потом второй. Кладовка была совсем рядом — метр, от силы полтора. Но для него эта дорога растянулась на целую вечность. Бьякуя уже ждал у порога, распахнув дверцу одной рукой, и в полумраке открывшегося проёма его глаза сияли аметистовым спокойствием. — Заходи, — коротко бросил капитан. И дверца захлопнулась за ними обоими. В комнате повисла пауза. А затем Рангику, не выдержав, хихикнула, тут же прикрыв рот ладошкой. — Семь минут, — провозгласил Шунсуй, срывая с запястья небольшие песочные часы и переворачивая их. — Семь минут чистого ада. Делайте ставки, господа! Я ставлю на то, что Абарай выйдет оттуда седым. — А я, — подал голос Хисаги, который наконец-то перестал кашлять, — на то, что он выйдет оттуда... новым человеком. Или не выйдет вовсе. — Тьфу на вас, — фыркнула Рангику, прижимаясь ухом к дверце. — Дайте послушать! Тишина. Абсолютная тишина.  За тонкой дверцей сначала ещё слышались приглушённые голоса, шёпот, чьё-то нервное хихиканье, а затем — шаги. Они удалялись, становились тише, глуше, пока не растворились в общем гомоне компании, переместившейся в дальний конец комнаты. Кто-том наверняка предусмотрительный Шунсуй, догадался увести остальных под благовидным предлогом: «Не будем мешать, а то магия момента рассеется». Дверца кладовки захлопнулась плотнее. И они остались вдвоём. В абсолютной темноте. В тесном, до смешного неподходящем для двоих взрослых мужчин пространстве. Шкаф, явно рассчитанный на хрупких японских девушек, жалобно скрипел, пытаясь вместить в себя два жилистых, высоких тела. Ренджи пришлось вжаться спиной в заднюю стенку, согнуть колени и буквально вплавиться в дерево, чтобы не рухнуть на своего капитана всей массой. Бьякуя стоял напротив — идеально прямо, разумеется, даже в этом аду. Его грудь почти касалась плеча Абарая, а лицо... лицо находилось в опасной близости от шеи лейтенанта. Настолько опасной, что Ренджи кожей чувствовал чужое дыхание — ровное, холодное, ни капли не сбившееся. Тишина давила. Пахло старым деревом, пылью и сакэ. — Кажется... они ушли, — наконец выдавил Ренджи. Его голос звучал странно. Пропала привычная бравурная нотка, исчезла грубоватая лёгкость, с которой он обычно бросался в бой или орал «Забимару!». Вместо этого появилось что-то тяжёлое, тягучее, как расплавленный мёд. И пугающе личное. Бьякуя молчал. Молчал так долго, что Ренджи уже начал гадать, не провалился ли он сквозь пол или не впал ли капитан в медитативный транс, чтобы пережить это унижение с достоинством. Но затем он почувствовал движение. Совсем лёгкое. Чуть заметный поворот головы, от которого пряди чёрных как смоль волос скользнули по воротнику его формы. Он поднял взгляд. В полумраке, пробивавшемся сквозь щели, его глаза горели холодным, почти нечеловеческим аметистом. — А ты только этого и ждал? — спросил он. Голос низкий, тихий, и ни капли насмешки. Только факт. Ренджи вдруг почувствовал, как по спине бежит мурашка. Не от страха. Нет. От чего-то другого, куда более древнего и опасного. И он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, почти мальчишеской — но в глазах плескалось что-то совсем не мальчишеское. — Естественно, — выдохнул он, и его дыхание обожгло скулу Бьякуи. — Знаешь ли, я всю эту игру только и ждал, когда же эта чёртова бутылка наконец укажет на тебя... — У нас меньше семи минут, — голос Бьякуи прозвучал ровно, даже буднично, словно он обсуждал не текущий момент в тесном шкафу, а очередной рапорт о патрулировании. Но его длинные аристократические пальцы тем временем уже скользнули по предплечью Ренджи — медленно, почти лениво, будто пробуя ткань на ощупь, а заодно и реакцию хозяина. А реакция не заставила себя ждать. Ренджи весь подобрался, как струна, и выдохнул с той самонадеянностью, на которую способен только человек, уже мысленно раздевшийся догола: — Пф, справимся. Бьякуя чуть приподнял бровь — жест, который Ренджи кожей почувствовал, даже не видя его во тьме. — Ты так уверен в себе? — вопрос повис в воздухе, холодный и дразнящий одновременно. Ответом стало горячее дыхание у самого уха. Такое обжигающее, что Бьякуя на долю секунды прикрыл глаза. Время пошло. Никто не произнёс глупых слов про раздевание, в этом гробу на двоих каждый лишний жест был роскошью. Раздеваться? Слишком рискованно, слишком долго, слишком много шансов запутаться в тесени и потерять драгоценные мгновения. Подогретые алкоголем, расслабленные долгим вечером, их руки двигались быстро, уверенно, почти агрессивно, пальцы скользили под плотные пояса хакама, нащупывали завязки, стаскивали мешающие слои ткани ровно настолько, чтобы открыть доступ к самому главному. Ренджи наклонил голову, коснулся губами мочки уха Бьякуи, прохладной, идеальной формы, словно отлитой из фарфора. Почувствовал, как капитан чуть заметно вздрогнул. Осмелев, он повёл губами ниже по длинной, безупречно белой шее, по тому месту, где бился пульс, который Бьякую, казалось, никогда не должен был выдать. Одновременно его ладонь нашла разогретую плоть капитана, твёрдую, горячую, живую. Такую живую, что у Ренджи перехватило дыхание. И почти тут же он ощутил ответное прикосновение. Холодные, гибкие пальцы Бьякуи сомкнулись на его собственном органе, и это было настолько неожиданно и остро, что Ренджи едва не застонал в голос. — У тебя ледяные руки, — выдохнул он куда-то в ключицу капитана, и в этом шёпоте смешались жалоба и благоговение. — А у тебя горячие, — бесстрастно ответил Бьякуя, хотя его пальцы тем временем уже начали двигаться, с той же методичностью, с какой он перебирал струны кото, или листал страницы фамильных свитков. Размеренно. Точно. Беспощадно к нервам партнёра. Ренджи закусил губу, стараясь не шуметь. В груди разгорался пожар, перед глазами плыли круги, и он понял, что если сейчас же не ответит тем же, то лопнет, как перегретый паровой котёл. Он усилил хватку, погладил большим пальцем головку Бьякуи, нащупывая влажную каплю, и услышал — услышал! Как сквозь стиснутые зубы капитана прорвался короткий, придушенный выдох.  Движения становились всё более резкими, сбивчивыми, почти отчаянными. Абарай, от природы наделённый голосом, которым можно было командовать батальоном на поле боя, сейчас из последних сил сдерживал рвущиеся наружу стоны. Зубы впились в собственную губу до солоноватого привкуса крови, лишь бы не выдать их. А вот Кучики... Кучики будто застыл в ином измерении. Ни звука. Ни вздоха. Только ровное, почти спокойное дыхание, которое могло бы обмануть кого угодно, но только не Ренджи. Потому что Ренджи видел. В тонкой полоске света, пробивавшейся сквозь щель между дверцами, он заметил, как побелели костяшки пальцев капитана, вцепившихся в деревянную полку. Как дрогнула его аристократическая челюсть, и губы сжались в тонкую линию, прикушенные изнутри до белизны. Как зрачки Бьякуи, эти вечно ледяные аметисты, вдруг расширились, заполнив почти всю радужку, и в этом тёмном, размытом взгляде плескалось что-то первобытное, голодное, от чего у самого Ренджи подкосились колени. Лейтенант наклонился ниже. Провёл носом по гладкой, прохладной щеке Бьякуи, вдохнул запах дорогого мыла, сакэ и чего-то неуловимо родного. А затем захватил его губы в поцелуе.  Не нежном. Не пробующем. А жадном, собственническом, почти зверином — том самом, каким целуют после долгой разлуки, после тысяч «нельзя», после бесконечного «когда-нибудь потом». Язык скользнул внутрь, и Ренджи почувствовал, как Бьякуя на секунду замер, а затем ответил. Так же молча. Так же жадно. Пальцы капитана вцепились в воротник его кимоно, смяли ткань, потянули на себя, и в этом жесте было столько подавленной страсти, что у Абарая закружилась голова. Он не прекращал движений рукой. Ни на секунду. Пальцы сжимали разгорячённую плоть Бьякуи, скользили по головке, дразнили, ускорялись, замедлялись в бешеном ритме, который диктовало только собственное желание. Слишком долго он ждал этого. Слишком долго смотрел со стороны, слишком долго шептал в подушку имя капитана по ночам, слишком долго убеждал себя, что это просто глупая влюблённость лейтенанта к командиру. Особенно здесь. В этом тесном, пропылённом шкафу, где каждый скрип половиц за дверцей заставлял сердце ухать в пятки, где их могли застукать в любую секунду, и это осознание лишь подстёгивало, разгоняло кровь быстрее любого алкоголя. Но эту картинку Ренджи хотел запомнить только для себя. Не для Рангику, которая наверняка подслушивает под дверью. Не для Шунсуя, который делает ставки на исход семи минут. Только для себя. Поэтому он сдерживал собственный голос, и голос Бьякуи. Ладонью зажимал капитану рот, когда чувствовал, что тот вот-вот сорвётся, и ловил губами приглушённые выдохи. Рука Бьякуи тем временем двигалась медленнее, но куда опаснее. Каждое движение было выверенным, почти ленивым — но от этой лени у Абарая подкашивались ноги. Длинные холодные пальцы обхватывали его естество, сжимали ровно настолько, чтобы граничило с болью, гладили большим пальцем влажную головку, дразнили, оттягивали момент. Бьякуя словно дразнил его, наказывал за нетерпение, за дерзость, за то, что посмел первым нарушить негласную границу. — Чёрт, — выдохнул Ренджи ему прямо в губы, едва оторвавшись от поцелуя. — Капитан... Бьякуя... ты меня убьёшь. В ответ только короткий, почти неслышный выдох. И рука, которая вдруг ускорилась, сжалась сильнее, прошлась по всей длине, от основания до кончика, сминая, лаская, заставляя мир перед глазами расплываться в белые пятна. Ренджи зажмурился. Прижался лбом к плечу Бьякуи, чувствуя, как капитан вздрагивает от каждого его прикосновения, и не останавливается. Время потеряло смысл. Не было ни минут, ни секунд, только этот шкаф, только эти руки, только этот шёпот и запах, и чувство, что всё правильно, наконец-то правильно, наконец-то. — Я... — начал Ренджи, но Бьякуи вдруг резко придвинулся ближе, сжал его пальцы на своей плоти, заставляя двигаться быстрее, а сам одновременно усилил хватку. И Ренджи понял, что они оба сейчас сорвутся. Осталось всего ничего. Он накрыл губы капитана новым поцелуем, жёстким, почти грубым, и почувствовал, как Бьякуя выгнулся, беззвучно выдохнул ему в рот, и горячая влага залила пальцы Ренджи. Собственный финал настиг его секундой позже конвульсивно, ослепляюще, заставляя вцепиться свободной рукой в плечо Бьякуи так, что наверняка останутся синяки. Они замерли. Тяжело дышали, сплетённые в клубок, не в силах разжать пальцы, не в силах отстраниться. — Шесть с половиной минут, — безэмоционально сообщил Бьякуи, и только по лёгкой хрипотце в голосе можно было догадаться, что с ним только что произошло. Ренджи рассмеялся тихо, надрывно, уткнувшись лицом в чужую шею. — А говорили, не справимся. — Не наглей, лейтенант. Но рука капитана, всё ещё лежавшая на пояснице Абарая, не убиралась. И это говорило громче любых слов. За дверцей раздался отчаянный шёпот Рангику: — Они там живы?! Я слышала звуки! Не врите, что вы ничего не слышали! — Мацумото, — голос Хисаги звучал так, будто его приговорили к харакири. — Пожалуйста, замолчи. Они привели себя в порядок с той быстротой, на которую способны только люди, за спиной у которых тикает таймер и под дверью ждёт дюжина любопытных ушей. Бьякуя, даже в полутьме сохранивший свою врождённую аристократическую безупречность, извлёк из складок кимоно аккуратно сложенный платок, белоснежный, с вышитой моной клана Кучики в углу. Он методично, без единого лишнего движения, вытер руку, свернул испачканную ткань и убрал её во внутренний карман. Затем протянул Ренджи второй. Тот застыл посреди шкафа с таким видом, будто забыл не только о времени, но и о собственном имени. В голове всё ещё гудело, пальцы слегка дрожали, а перед глазами стояло лицо Бьякуи, прикушенная губа, расширенные зрачки, тот самый выдох, которым награждают только самых терпеливых. — Выходи, — коротко бросил капитан, сунув платок ему в руку. — Не заставляй себя ждать. И не нюхай. Ренджи, пойманный с поличным, виновато опустил нос, который уже тянулся к тонкой ткани. Платок пах Бьякуей, и этот запах нельзя было спутать ни с чем в трёх мирах. Сакура. Та самая, поздняя, что цветёт в саду особняка Кучики, когда весна уже почти ушла. Бумага, дорогая, с лёгкой кислинкой чернил для каллиграфии. И что-то едва уловимое, чистое, как первый снег, которым пахнет от волос капитана после вечернего омовения. Ренджи аккуратно, почти благоговейно вдохнул этот запах. И улыбнулся той самой кривой, мальчишеской улыбкой, которую никто не должен был видеть. Потом быстро, насколько позволяли всё ещё дрожащие пальцы, стёр с собственной руки следы их общей страсти, сунул платок за пазуху, подальше от чужих глаз, себе на памятьс и шагнул наружу Свет ударил в глаза, как банка молнии. Ренджи зажмурился, сделал шаг вперёд, споткнулся о собственные ноги — и едва не рухнул в объятия Рангику, которая налетела на него, как торпеда, едва дверца кладовки приоткрылась. — Ну что?! — её голос звенел на грани истерики и восторга, глаза горели адским любопытством. — Что вы там делали?! Говори! Все подробности! Она схватила его за плечи, тряханула так, что зубы клацнули. — Бьякуя только что ушёл в туалет! — выпалила она, сверкая белозубой улыбкой. — Вышел, и даже не посмотрел в мою сторону! А он всегда смотрит, когда я слишком громко смеюсь! Он меня игнорирует! Это ты виноват! Что ты ему там сказал? Ты его обидел, что ли? Или...  Ренджи открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Лицо его медленно приобретало цвет помидора — сначала розовый, потом алый, потом багровый. — Мы... — начал он и запнулся. — Ничего мы не делали. Просто... разговаривали. — Семь минут? В шкафу? — Рангику прищурилась. — О чём можно разговаривать в шкафу семь минут, Абарай? — О тактике, — выпалил Ренджи первое, что пришло в голову. — О боевых построениях. Капитан проверял мои знания. Рангику медленно перевела взгляд на его спутанные волосы, на мятую сорочку,  — Ну ладно, — Блондинка скрестила руки на груди, склонила голову набок и сощурилась с видом кошки, которая решила пока не выпускать когти, но оставляет за собой право передумать в любую секунду. — Я сделаю вид, что поверила. Она выдержала драматическую паузу, во время которой Ренджи успел поседеть ещё на несколько оттенков, а затем вдруг улыбнулась тепло, почти по-матерински, и легонько стукнула его кулаком в плечо. — Но только потому, что ты мой друг. И потому, что ты выглядишь таким счастливым идиотом, что даже мне стало немного завидно. Абарай открыл было рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, объясниться, выкрутиться, — но Рангику приложила палец к его губам. — Тсс. Ни слова. Я ничего не знаю, ничего не видела и ничего не слышала. А если кто-то спросит, вы обсуждали тактику ведения боя в условиях тесного пространства. Идёт? Она подмигнула, развернулась и направилась обратно к столу, где уже разливала остатки сакэ по чашкам. Её голос громкий, беззаботный, привычный, разнёсся по комнате: — Всё, господа, представление окончено! Влюблённые голубки покинули шкаф, и теперь у нас есть ещё пятнадцать минут, чтобы допить это сакэ, пока Кьёраку-тайтё не придумал новую дурацкую игру! Из-за стола донёсся притворно-возмущённый возглас Шунсуя: — Я всё слышу, Мацумото! — А я и не скрывала! — парировала она, усаживаясь на своё место. Ренджи так и остался стоять посреди комнаты, растерянный, красный, с бешено колотящимся сердцем и украденным платком за пазухой. Свет ламп казался ему слишком ярким, запах сакэ слишком пьянящим, а собственное отражение в тёмном стекле окна — чужим. Он вдруг понял, что за этой дверцей, в тесной, пыльной кладовке, случилось что-то, что перевернуло всё. Что мир теперь будет делиться на «до шкафа» и «после шкафа». Что он больше никогда не сможет смотреть на своего капитана прежними глазами, и, чёрт возьми, он не хотел бы иначе.