Я для тебя останусь светом...

***

      Обычно, когда люди проходят мимо красивого дома с ухоженным садом, им кажется, что все, кто там живут, должны быть очень счастливы, словно печаль априори не может жить в таком месте. Только в этой звенящей тишине, где каждый предмет всё ещё хранит особенный запах, а стены помнят шаги двух человек, хозяин дома – альфа с первыми вкраплениями седины на висках, всё ещё тешит себя надеждами, задавая один и тот же вопрос:

«А что если он не потерял своего мальчика навсегда?

Что если он просто затерялся в лабиринтах параллельных вселенных, где просто нет места для него?»

      Тишина в этом доме стала почти осязаемой. Она пропиталась ароматом жасмина, который когда-то они вместе выбирали для сада и которым пах его супруг. Мужчина машинально касался знакомых предметов, словно пытаясь уловить забытое присутствие в каждой детали интерьера.       Параллельные вселенные – его новая мания.       Он мог часами представлять, как его мальчик живёт там, в какой-то из бесконечных реальностей, где их любовь преодолела все преграды, где нет боли и страха, где нет терзаний души, где нет одиночества...       Роскошь их дома теперь казалась насмешкой судьбы. Картины на стенах, написанные рукой его супруга, антикварная мебель, безупречный порядок – всё это больше не приносило утешения. Каждая комната хранила воспоминания, от которых сердце сжималось ещё сильнее.       Жасмин в саду продолжал цвести, не зная о трагедии, разыгравшейся в их жизнях. Его сладкий аромат становился то невыносимо родным, то невыносимо болезненным напоминанием о том, чего больше не вернуть.       Время текло медленно, словно издеваясь над его страданиями. Седина на висках, несмотря на его возраст, становилась заметнее, а надежда на чудо всё призрачнее. В звенящей тишине дома он продолжал собирать осколки своего разбитого мира, надеясь однажды научиться жить с этой болью и в этой промозглой глуши, в холоде дорого обставленной квартиры, в холоде дорого обставленной жизни...       Его пустота внутри – это не просто отсутствие жизни, это чёрная дыра, поглотившая все краски мира, превратившая жизнь в бесконечную череду серых дней, месяцев и лет. В этой реальности после него осталась выжженная земля, по которой он до сих пор бесцельно бродит, как призрак по заброшенному дому. И он, как странный сочинитель сказок, продолжает верить, что в одной из бесконечных реальностей они всё ещё вместе, что существует вселенная, где любовь не знает боли разлуки?! Где люди не теряются между измерениями, а находят пути друг к другу...

***

      Ещё с ночи небосвод затянуло плотным туманом и смогом, пряча от людского взора звёзды и луну. Небосвод, словно живое существо, медленно пульсировало и дышало, окутывая своими удушливыми объятиями и прелью. Очертания высоток давно растворились в серой мгле, и даже птиц не было видать. И если бы солнечный свет попытался пробиться сквозь эту пелену, то наверняка потерялся бы в её густой и вязкой толще. Воздух, напитавшись серым маревом, проникал в лёгкие, оседая на душе тяжёлым грузом, и гнетущее чувство медленно поглощало всё вокруг себя в беспросветные объятия...       Жизнь Чон Чонгука, этого тридцатисемилетнего человека оборвалась два года назад, хотя для всего остального мира это был самый обычный день, похожий на все предыдущие – работа, пробки на дорогах, крики толпы, тяжёлые и смешанные запахи, снующие люди в поисках заработка. Для него это была уже вторая годовщина начала его конца, конца той жизни, которая у него была, которую он знал, ценил и лелеял.       В тот день мир раскололся надвое, и одна его половина осталась где-то там, в прошлом, за гранью досягаемости. С того времени каждый рассвет приносил горькое напоминание о том, чего уже не вернуть.       В его глазах пустота застыла, словно он упал в глубокий колодец, провалился на самое дно, и он кричит и кричит, но его никто не слышит, и только эхо отдаётся в голове, расходясь по телу леденящими кругами...       Время, которое для других текло плавно и незаметно, для него превратилось в бесконечную череду мгновений, наполненных болью утраты. Он всё ещё жил, дышал, ходил по тем же улицам, проклиная своё существование, но словно в каком-то параллельном измерении находился, где звуки стали тише, краски тусклее, а улыбки прохожих фальшивыми. В его душе поселилась пустота, которую не заполнить ни новыми впечатлениями, ни сменой обстановки – она росла с каждым днём, поглощая остатки прежней жизни, превращая его в тень самого себя. И только память о том, что было, держала его в этом мире, не давая окончательно раствориться в серой пелене безысходности.       В просторных кабинетах для переговоров, где обычно царила деловая суета, воцарялась особая атмосфера, когда появлялся господин Чон Чонгук, глава одной из лучших строительных фирм.       Его появление было подобно раскату грома в ясный день – внезапное и неотвратимое. Каждое его движение излучало железную уверенность и силу, и присутствующие невольно замирали, ловя каждое слово и склоняя голову в поклоне. Аура власти окутывала этого человека словно плащ, заставляя даже самых опытных терять привычную невозмутимость. Его взгляд, холодный и проницательный, словно рентген, просвечивал людей насквозь, выявляя все скрытые мотивы и намерения. В его присутствии люди превращались в осторожных наблюдателей, боясь нарушить установленный им порядок.       Имя его произносилось шёпотом и с уважением. Он был воплощением той редкой породы людей, чьё присутствие само по себе становилось инструментом влияния, а молчание красноречивее любых слов. В этом человеке сочеталось несочетаемое: железная воля и тонкий расчёт, безжалостность к врагам и верность друзьям. Он был живым воплощением успеха, и каждый, кто имел честь находиться рядом, понимал, что перед ними не просто человек, а настоящая легенда делового, строительного мира.       Но только не сейчас...       Альфа тридцати семи лет, сам почти два метра ростом, косая сажень в плечах, был похож на гору, которого безжалостное время превратило в груду истёртых камней... Его сердце напоминало истерзанную тряпку, и ему казалось, что он стал таким старым и немощным, а дальше только ожидание долгожданной смерти...       Он стоял, как застывшая статуя, с дрожащими плечами от сдавленной и нескончаемой боли, а холодный ветер трепал его волосы. Он бы и хотел поплакать, по-настоящему, да чтобы лёгкие в лохмотья и душа в щепки, но он не мог.       Он смотрел на белоснежное надгробие, словно высеченное изо льда, хранившее его образ – нежный, светлый, навсегда застывший в камне. Буквы, выведенные каллиграфично, жгли его сердце:

«Мой любимый…»

      Как просто и как бесконечно больно. В памяти, как наваждение, крутились строки, которые он когда-то шептал ему при луне, а теперь они высечены тут, на этом камне.       «Останусь пеплом на губах…»       Эти слова обретали новый, горький смысл. Пеплом стало всё – их мечты, их планы, их бесконечное «навсегда».       «Останусь пламенем в глазах…»       Но глаза его видели только пустоту. То пламя, согревавшее их души, угасло, оставив тлеющие угли воспоминаний.       «Я для тебя останусь светом…»       Его мальчик и был этим светом – его путеводной звездой, только теперь этот свет превратился в вечную тьму, и осталась только боль, застывшая в камне, застывшая в душе, застывшая в бесконечном одиночестве.

***

⏳⏳⏳

      В тот день всё сложилось как-то особенно удачно – переговоры, не сулившие особого исхода, закончились очень положительно, и Чонгук тогда решил отдохнуть и вместо поездки на автомобиле с личным водителем, он решил пройтись по свежему воздуху. Он, как обычно, зашёл в кофейню, куда часто заходил за кофе, даже не подозревая, что эта привычная рутина однажды перевернёт его мир с ног на голову.       Вместо привычного полного омеги, с пышным шиньоном, за прилавком стоял хрупкий блондин с огромными выразительными глазами, в которых, казалось, отражалась вся вселенная. Чонгук замер, растеряв все слова.       — А-а... где Ваш продавец? — выдавил он наконец, чувствуя себя нелепо.       — А чем я Вас не устраиваю? — бархатный голос омеги прозвучал с лёгкой иронией, но без агрессии.       — Да нет... Вы меня вполне устраиваете... Просто... — «Просто что?», Чонгук смог легко прочитать в глазах напротив вызов, а очередь за его спиной уже начала недовольно переминаться с ноги на ногу и гудеть, как в пчелином улье.       — Вы задерживаете нас, господин! Вы будете что-то заказывать или нет? — в тоне чужих голосов сквозило раздражение, и Чонгук почувствовал себя очень неловко – разве мыслимо ему чувствовать неловкость?!       — Так вы будете что-нибудь заказывать? — спросил его бариста, и Чон сглотнул слюну, ощущая, как по спине пробежали мурашки, а в затылке застыло приятное тепло, словно кто-то нежно коснулся его волос, — Очередь волнуется, — губы омеги дрогнули в улыбке, а в глазах блеснули искорки, и Чон бы поклялся, что в них заплясали чертята, и он почувствовал, как его рот расходится в улыбке, но тут кто-то из толпы кашлянул нарочито громко, таким образом подгоняя нерасторопного покупателя.       — Да-да... — он словно очнулся от сладостного марева, — Кофе, пожалуйста, — наконец-то смог выдавить, и ему тут же вернули улыбку.       — Молоко какое предпочитаете? — мягко спросил бариста, слегка наклонив голову.       Его глаза, похожие на тёплый карамельный сироп, встретились с глазами альфы, и мир вокруг будто бы замедлил ход, и Чонгук замер, и мысли разлетелись, как пузырьки в газировке. Он слышал голос, но не вопрос, и разум упорно отказывался фокусироваться на сортах молока.       — Соевое... миндальное... овсяное... — начал перечислять омега, а в груди Чона разливалось что‑то лёгкое и трепетное, словно внутри щебетали птицы и где-то играла арфа.       — А человеческое молоко у вас есть? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.       В очереди кто‑то прыснул, но Чонгук этого почти не заметил, пленённый коньячным взглядом. Бариста на секунду замер, а затем рассмеялся легко и звонко, будто зазвенели весенние ручейки.       — Человеческого, к сожалению, у нас нет, — и в уголках его глаз собрались милые лучики‑морщинки, — Зато есть отличное коровье. Подойдёт?       Чонгук почувствовал, как лицо заливает румянец, но ему нравилось, что омега не осуждает, а просто играет в эту нелепую игру.       — Да, конечно, коровье, — тихо ответил Чон, не в силах отвести взгляд от омеги.       Он чувствовал, как кровь прилила к ушам и шее, и сам не понимал, почему так смутился. Фраза про «человеческое молоко» прозвучала до нелепости глупо, но в тот момент он просто не мог думать ни о чём, кроме этих глаз – больших, карих, с золотистыми искорками, будто в них отразилось утреннее солнце. Он неловко поправил рукава пальто, хотя там всё было безупречно, и опустил взгляд на стойку, потом снова поднял его и поймал его улыбку – не насмешливую, а мягкую, словно омега тоже немного растерялся, но старался это скрыть.       Бариста на мгновение замер, и его пальцы, с аккуратным персиковым маникюром, чуть дрогнули над кнопкой кофемашины. Он ведь и сам ожидал услышать привычные слова, по типу «обычное молоко» или «миндальное», а не эту странную шутку, и в его груди что‑то ёкнуло: искреннее смущение взрослого альфы оказалось таким неожиданно милым. Ему вдруг захотелось сказать что‑то такое же нелепо‑трогательное, но вместо этого он тихо рассмеялся и поправил прядь волос, выбившуюся из пучка, скрывая смущение.       — Коровье, значит, — повторил он чуть тише и на секунду встретился со взглядом мужчины – в нём было столько неподдельного замешательства, что его собственное сердце пропустило удар, — Отлично, будет вам коровье...       — А, может... Ещё один капучино? — Чонгук и сам не понял, как эта фраза покинула его рот без предупреждения – он же не пьёт капучино, на кой чёрт ему капучино?! Но мозг уже напевал своему хозяину нежным голосом, мол, чтобы задержаться здесь чуть подольше!       Омега на мгновение удивлённо приподнял брови, а потом его улыбка стала ещё теплее. Чонгук чувствовал, как внутри всё трепетало, будто там порхали не бабочки, а целые стаи колибри, рассыпая по ним волшебную пыль. Он хотел сказать что‑то умное-остроумное, но слова путались, а язык, так вообще, казалось, стал в два раза больше.       — С каким сиропом вы предпочитаете капучино? — Чонгук бы и показал свою сообразительность, но вместо этого он выпалил:       — С удовольствием... — а потом, поняв свою оплошность, тихо прокашлялся и сказал хрипло, — Тот, который вы посоветуете...       Очередь уже неодобрительно гудела, но это для альфы вообще не имело никакого значения. Главное для него сейчас было то, как на него смотрел этот омега, будто Чонгук был единственным гостем в этом кафе. Глаза бариста на мгновение расширились, а потом в них вспыхнули смешинки – он кивнул, стараясь не улыбаться слишком широко, но уголки губ всё равно предательски дрожали.       — А имя? — спросил омега, окидывая взглядом странного покупателя, а затем и сам понял, что смотрит на мужчину уж слишком открыто, и улыбнулся, закусив губу и краснея, и Чонгук, кажется, потерял сознание...       — Простите..? — когда бы он ещё чувствовал себя, как на паперти, да ещё и голым и с протянутой рукой?       — Какое имя писать?       — Чьё имя..? Моё..? — похоже, что Чон сегодня словил все возможные джекпоты по тупости, но ведь что-то всегда бывает впервые!       — Конечно Ваше, не моё же, — и альфа бы не отказался и от его имени, и только подумав об этом, его глаза упёрлись в бейджик на униформе – «Тэхён», и мозг несколько раз произнёс это имя, пробуя его на вкус.       — Ах, да, моё… Ну конечно... Меня зовут Чон Чонгук, — произнёс он, и долго смотрел в эти глаза, замечая в них своё отражение.       Он взял оба стакана, а пальцы его дрожали, будто он стоял на открытом ветру. Он пробормотал «спасибо», но голос прозвучал хрипловато, и Чонгук тут же откашлялся. Бариста, краснея, притом очень даже заметно, отвернулся к следующему заказчику, но краем глаза всё равно следил за покупателем, как тот отходил к столику, как оборачивался, неловко улыбаясь. А внутри у обоих всё ещё звенело это странное, сладкое смятение – будто они случайно поделились какой‑то тайной, понятной только им двоим...       С тех пор каждое новое утро превратилось для Чона в трепетное ожидание. Он приходил в кофейню не за кофе – он приходил услышать и увидеть, как этот омега произносит его имя в микрофон, как его пальцы, потом и губы, касались устройства, как отводил взгляд в сторону, как отворачивался, смущаясь и пряча улыбку, а сердце альфы каждый раз замирало, как у юного салабона...       И пусть красивый бариста клялся себе, что этот импозантный мужчина – это только очередной клиент, но румянец на его щёчках говорил совсем о другом... Для Чона омега стал чем-то гораздо большим – первой нотой нового дня, обещанием чего-то прекрасного и неизведанного.

***

      Их история была до простого банальна и похожа на обычную сказку о любви, каких бывает тысячи. Кто-то верил в них, кто-то нет, хотя кого сейчас можно было удивить разницей в двенадцать лет и разными статусами в обществе? И вот такая вот случайная встреча переросла в нечто большее, в привязанность, когда два одиночества нашли друг друга в шумном городе.       Чонгук выучил наизусть все смены Тэхёна и ждал его по вечерам, провожая домой, потом всё чаще они стали видеться, лучше узнавая друг друга. Альфа удивился, узнав, что Тэхён увлекается живописью, и поначалу он это воспринимал, как лёгкое увлечение, но увидев, на что был способен омега, был действительно поражён. То, как Тэхён умел переносить краски на полотна, было поистине чудо. Он любил рисовать всё – от пейзажей до портретов, но лучше всего у него получались пейзажи. И Чонгук ловил себя на мысли, что он не просто так хвалит его за талант, только бы сказать, Тэхён действительно был очень талантлив.       Спустя некоторое время, когда их отношения стали развиваться в самом прекрасном темпе, Тэхён, сидя на лавочке недалеко от места работы, ждал, когда за ним заедет альфа, и задумчиво помешивал остывший чай, и вдруг замер с ложкой на весу, заслышав громкий смех. На аллее, из-за поворота, появились двое молодых людей на роликах – они так легко и изящно ехали, будто родились на колёсах. Альфа галантно придерживал милого омегу за руку, а тот смеялся, не переставая – романтика в чистом виде, прямо как в кино.       Тэхён не заметил, когда у нему из-за спины подошёл Чонгук, целуя того в ушко, и посмотрел на милую парочку.       — О, смотри‑ка, какие виртуозы, — Чонгук ярко улыбался, словно ему не тридцать с плюсом, а только-только за двадцать перевалило, — Хочешь так же?       Тэхён вздохнул: — Мои родители ни разу в жизни не купили мне ролики – они свято верили, что я способен расшибить лоб даже о мягкую подушку.       Чонгук загадочно улыбнулся, почесав затылок, и пробормотал что‑то вроде «план созрел», и они, сев в машину, поехали по привычному пути к дому омеги, по дороге болтая о разном. И уже на следующий день, когда Тэхён был в отгуле, его телефон мелодично пиликнул смс-кой:

      «Выйдем на свежий воздух?»

      Тэхён подозрительно прищурился, читая короткий текст – уж как-то слишком невинно это звучало, хотя они, вроде бы, и не договаривались встретиться, так как Тэхён хотел выспаться на несколько дней вперёд. Но омежье любопытство, как всегда, победило лень, и он, быстро собравшись, вышел к подъезду.       Через несколько минут туда подъехал Чонгук, и что успел Тэхён заметить: его вид был отнюдь не деловой, а самый обычный – лёгкий спортивный костюм и кроссы, что придавало ему юности и бесшабашности, отнимая несколько лет.       Выйдя из машины, альфа поразил омегу ещё больше – в одной руке у него был букет полевых цветов, слегка помятый, но от души: видно, что собирал в спешке у обочины, а в другой две пары роликов. Одна пара была ярко‑розовая с неоновыми колёсами, а вторая тёмно‑синяя, солидная, «взросло-мужская».       — Это… мне розовые? — уточнил Тэхён, приподняв бровь, уж очень сомневаясь в удачном выборе досуга.       — Ну да, — невозмутимо кивнул Чонгук, — Я розовое не ношу, — он хмыкнул и добавил, — Они светятся в темноте. На случай если мы заблудимся ночью.       — А мы что, будем кататься ночью?! — Тэхён смотрел на него, хлопая глазами.       — Ну а вдруг? — подмигнул альфа и переключился на сам процесс, — Ну что? — бодро объявил он, потирая ладони, — Отныне мы будем падать вместе!       Первые пять минут Тэхён стоял как статуя Свободы, только без факела и с выражением паники на лице. Он вцепился в ограждение так, будто от этого зависела судьба Вселенной. Рядом, важно курлыча, расхаживал голубь и поглядывал на людей с явным осуждением: мол, чего встал, давай катайся!       — Да ладно тебе, — подбадривал Чонгук омегу, застёгивая свой второй ролик, — Смотри, как это просто!       И он действительно сделал эффектный разворот и каким-то чудом удержался на ногах, лишь слегка пошатнувшись и схватившись за столбик ограждения. Тэхён восхищённо вздохнул, расслабляя хватку и доверяя себя всецело в руки этого чемпиона, и в этот момент Чон, желая помочь, слегка подтолкнул его по наклонной, и ой, как зря...       Что было дальше, запомнилось только фрагментами: визг, который, кажется, слышали даже и в соседнем районе! Потом отчаянный взмах руками, до хруста позвонков и протяжный крик, как у чайки в шторм, пытающейся схапать бутерброд у какого-то раззявы. Затем цепкая хватка за ближайшую опору, а эта опора, кстати, находилась чуть ниже середины тела альфы, там где ноги расходятся в разные стороны, только чутка выше, ну прям поручень для экстренных случаев! После совместное падение в стиле «два мешка картошки с лестницы», причём Чонгук ещё умудрился прижать к себе и букет, чтобы не помялся, и вызволить свой «поручень» из цепких пальцев омеги, оставляя ценный реквизит при себе, и, наконец, неудержимый хохот! Они лежали на асфальте, смотрели в небо и хохотали так, что прохожие начали оборачиваться.       А где‑то там, высоко, плыли облака, похожие на зефирки, а внизу, на земле, Тэхён вдруг понял: вот оно, настоящее счастье, когда падаешь, но знаешь, что рядом есть кто‑то, кто упадёт вместе с тобой, и будет хохотать при этом. И Чонгук даже вручил помятый букет со словами: — Держи, это за храбрость! — и только голубь, наблюдавший за всем этим странным деянием, важно кивнул головой и курлыкнул, будто сказал: — Ну наконец‑то хоть кто‑то развлекается по‑человечески, — и отправился искать крошку хлеба...       И ещё спустя неделю альфа, приехав в маленькую однушку-студию к омеге, просто взял и перевёз его вещи к себе в квартиру. И вот так вот, Чон Чонгук, вечно занято́й карьерист, впервые за долгие годы начал спешить домой. Его дни больше не заканчивались поздними посиделками в офисе – теперь его ждали тёплые объятия и уютный вечер вдвоём. А после в высшем обществе прогремела новость, подобно грому среди ясного неба, что альфа, завидный холостяк и предмет мечтаний светских омег, как и надежда архитектурного круга, объявил о помолвке. И с кем?! Не с тем, кого ему прочили в законные мужья его окружение, не с блестящими дебютантами сезона, а с простым омегой-бариста из кафе с набережной. Шок и недоумение читались в глазах тех, кто привык видеть в альфе только изыски общества – на него строили планы, ему негласно подбирали кандидатуры, рассчитывали союзы, а он что вытворил?! Он выбрал того, кто каждое утро готовил ему кофе с сердечком из пены?!       Их свадьба стала насмешкой над традициями – никакой помпезности, никаких приглашений, никаких речей. Они просто исчезли со всех радаров, они растворились в воздухе, чтобы через неделю появиться уже законными мужьями. Остров Чеджу стал их тайным раем, где под шум прибоя, шелест пальм и добрый взгляд пастора прозвучали клятвы вечной любви...       Сплетни и домыслы накрыли общество волной цунами, только этим двум было всё равно. В их мире существовали только два сердца, нашедшие друг друга, вопреки всем правилам светского этикета и предрассудкам общества.       Их счастье казалось бесконечным, пока однажды, спустя три года их совместной жизни, Чонгук не заметил, что Тэхён стал стремительно терять вес, при том, что его привычки и рацион питания никак не менялись. Сначала это было незаметно, даже как-то мило, и Тэхён отмахивался от мужа, упрекая его в чрезмерной нагрузке по ночам, потом и вещи стали ему велики́, а после это перестало быть милым и тревога забила во все стороны. Чонгук просто вынудил супруга сдать кровь на анализы, а после их уютный мир превратился в шок, изменивший их жизни.       Онкомаркер показал то, чего они оба и боялись.       Но даже в этот момент они держались за руки, готовые встретить любой вызов вместе. Лечение началось незамедлительно. Дни превратились в борьбу, где каждый шаг был важен. Врачи давали обнадеживающие прогнозы, но страх всё равно не уходил. Они жили в серой полосе реальности, где каждый день был борьбой, где надежда сменялась страхом, а радость тревогой. И вот наконец-то, год спустя, врачи сказали те самые слова, которых они так ждали:

«Самое страшное позади – Тэхён в стойкой ремиссии и рецидивов не предвидится».

      Они не могли поверить своему счастью. Их терзания, их боль, их страх – это всё осталось позади. Они победили проклятый рак вдвоём, и эта история получила счастливый финал. Они отправились в путь под белоснежными парусами, устремившись на юг – это должно было стать коротким путешествием, как долгожданное счастье, чтобы полной грудью наконец-то вдохнуть свободу.       В тот день, одиннадцатого сентября, стоя на палубе, Чонгук нежно гладил короткий ёжик волос на голове любимого, а Тэхён, ласково трогая отросшие волосы, надевал кепку и звонко смеялся – они были счастливы, они были свободны... Чонгук хотел тогда сказать омеге, что приготовил для него подарок – одно помещение для его картин, но его ещё нужно будет подготовить, и это лишь вопрос времени.       Но природа, словно желая испытать их вновь, преподнесла свой жестокий урок – шторм, который, по прогнозам метеорологов, должен был пройти стороной, внезапно изменил свой курс и их яхта оказалась в самом эпицентре разбушевавшейся стихии. В тот момент их история перестала быть просто историей выздоровления – она превратилась в борьбу за жизнь, где каждый вздох мог стать последним...       Небо потемнело в несколько мгновений, зависнув над ними – ещё совсем недавно оно было безоблачным и ясным, а теперь словно кто-то опрокинул всё вверх дном. Волны вздымались, превращаясь в гигантские водяные стены – они казались живыми существами, жаждущими поглотить всё вокруг. Небольшая яхта, прежде спокойно рассекавшая морскую гладь, напоминала хрупкую яичную скорлупу, которую безжалостно швыряла стихия. Приборы на пульте управления заискрили, а потом вспыхнуло пламя – маленькое, но зловещее, словно ухмылка самого дьявола. Огонь расползался по панели, пожирая пластик, а дым заволакивал собою помещение. И в этот момент время будто остановилось. Всё происходящее стало напоминать кадры из самых страшных кошмаров – те, от которых просыпаешься в холодном поту, только здесь и сейчас не было возможности проснуться. Только бескрайнее море, только ярость стихии и только борьба за выживание.       А потом они услышали скрежет металла и произошла серия взрывов, и последнее, что увидел Чонгук – дикий ужас и сожаление в любимых глазах, и его отбросило взрывной волной, как щепку, в морскую пучину...       Он пришёл в себя на холодном и мокром песке, словно выброшенный на берег ненужный груз. Солёная вода омывала лицо, а глаза не могли сфокусироваться. Первые мгновения казались ему бесконечными – сознание отказывалось принимать реальность, мозг словно защищал себя от страшных воспоминаний.       Постепенно, словно кадры старого фильма, начали всплывать обрывки: трещащий корпус судна, чёрные волны, готовые поглотить всё живое. Каждая новая деталь вызывала волну ужаса, сковывая тело ледяным страхом. Он бегал вдоль берега, вопя во всё горло, пытаясь перекричать рокот волн и крики чаек. Он падал на землю, загребая песок пальцами, он рыдал от бессилия, он звал своего мальчика, но море безжалостно билось в своём припадке...       Уже через несколько часов прибрежные воды стали выбрасывать жуткие находки. Береговая охрана обнаруживала обломки, как страшные свидетельства трагедии. Спасательные жилеты, словно зловещие маяки, покачивались на волнах, рассказывая страшную историю крушения и гибели людей. Каждый такой предмет был напоминанием о том, что Чонгук остался живым, что ему удалось вырваться из объятий морской пучины, а его Тэхён...       В ушах стоял белый шум вселенной, а в голове крутились страшные картины, одна ужаснее другой. Он изо всех сил цеплялся за последнюю надежду, что его мальчик жив, но спасатели, проработав целую неделю на воде и под её толщей на огромном периметре, беспомощно разводили руками – его тело так и не было найдено. Чонгук отказывался принимать реальность, но горькая правда неумолимо давила на плечи.       Спустя несколько недель, когда его супруга признали погибшим, Чон стоял под проливным дождём, барабанящий по зонту с неистовой силой, заполняя собой все уголки его измученного сознания. Друзья и партнёры держались на почтительном расстоянии, но не уходили – молчаливые тени его трагедии. Они были рядом и никто из них не находил нужных слов утешения.       Что можно сказать человеку, который не жалел ни сил, ни средств на поиски? Который нанимал водолазов, запускал дроны, обшаривал каждый метр дна на многие километры – и всё напрасно?       Теперь он стоял перед пустой могилой, где должен был быть его прах. Где должен был быть его златокудрый мальчик... И он не знал, как жить дальше в этом мире, который вдруг стал пустым и безжизненным без его смеха, без его взгляда, без его тепла.       То помещение, которое альфа приобрёл для Тэхёна, так и осталось пустынным. Чонгук не решился выставить его картины, только бы не рвать своё сердце ещё больше, да и не видеть сострадание в глазах других, а может быть и не только сострадание, люди ведь разные.       Дождь продолжал лить, словно природа оплакивала вместе с ним невосполнимую потерю, а Чонгук всё стоял, чувствуя, как разбивается на осколки его мир, в котором больше не было места надежде. И как жаль, что жизнь – это не сценарий, тут нет дублей и пауз, и он, как мог, так и пытался заглушить боль алкоголем и строил новый мир, собирал себя из своих же осколков. Он ушёл в себя, часто молчал, а хотелось вопить и рвать горло в клочья ибо всё терялось в бесконечной боли...

⌛⌛⌛

***

      — Господин Чон, — словно сквозь стену к нему пробивался голос помощника господина Ли, но Чонгук ничего не ответил.       Холод пробирался к нему под одежду, словно голодный зверь, терзая тело острыми когтями. Помощник ещё несколько раз окликнул своего босса, но тот стоял, погружённый в бездну собственных мыслей. Он застыл, будто бы превратившись в изваяние из камня, не в силах пошевелиться. Все чувства словно вымерли в нём, оставив после себя обжигающую пустоту. Казалось, даже воздух вокруг него застыл, пропитанный горечью утраты и безысходностью. Сырость проникала в каждую клеточку тела и мужчина жадно впитывал эту физическую боль, позволяя ей затопить сознание, лишь бы только заглушить ту невыносимую пустоту, разъедавшую его сердце.       Холодный дождь бился по мрамору, когда Чонгук снова услышал голос помощника – тот говорил тихо, но в этом негромком голосе звучала настойчивость, которую невозможно было не услышать.       — Пора ехать, господин Чон, — повторил господин Ли, и в его словах и голосе сквозили уверенность человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.       Чонгук и сам знал, что ждать больше нечего – вся атмосфера кладбища словно застыла в ожидании его решения, но он всё никак не мог заставить себя сдвинуться с места. События того времени оставили в его душе глубокий след, и сейчас он чувствовал, как внутри него борются противоречивые чувства.       — Да, иду, — кивнул он, но его тело словно приросло к земле. Через мгновение, словно очнувшись от наваждения, он добавил, — Вы поезжайте, а я… Мне ещё нужна минута...       Господин Ли прекрасно понимал, что эта минута может растянуться на долгие полчаса – такое происходило каждый раз на протяжении двух лет, но, верный своему долгу, он молча кивнул и направился к припаркованному автомобилю. Водитель, заметив его знак, послушно включил зажигание, и машина мягко тронулась с места.       Чонгук остался стоять один, погружённый в свои мысли, в этом странном промежутке между прошлым и будущим, где каждая секунда казалась вечностью. Капли дождя всё ещё барабанили по мрамору, создавая монотонный ритм, эхом отражавшийся от мокрых камней. Чонгук застыл, словно статуя, а в памяти всё ещё жил образ любимого медвежонка.       Он наклонился над мрамором, словно целуя воображаемую макушку, но губы чувствовали лишь холод камня, а потом он замер, услышав шорох за спиной. Это был не ветер и не птицы, а чьи-то осторожные, почти крадущиеся шаги. Он обернулся, и в мареве дождливого дня различил силуэт под навесом.       Незнакомец был невысоким и даже хлипким, его лицо скрывала кепка, над которой возвышался капюшон непромокаемого плаща. Чон бросил короткий, пронзительный взгляд и уже хотел было отвернуться, но слова, прозвучавшие в тишине, заставили его замереть:       — Он не любит хризантемы – они напоминают ему о смерти...       Голос был необычным – юным и нежным, явно принадлежащий омеге, но с лёгкой хрипотцой, будто говорящий недавно простудился. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. Медленно, стараясь не делать резких движений, он повернулся корпусом к незнакомцу. В его голове проносились мысли: кто это – родственник, журналист, страждущий новостей?       — Кто ты? — спросил он громко, и сам испугался своего голоса, охрипшего от долгого молчания, но силуэт оставался неподвижным, словно статуя, только капли дождя стекали по плащу, создавая причудливый узор.       Что-то было не так, только Чонгук не мог зацепиться за это. И это что-то заставляло его сердце биться чаще, а разум напряжённо искать ответы на вопросы, которых пока не существовало, а потом его словно опалило жаром – фраза была произнесена в настоящем времени!