Я для тебя останусь светом...

***

      В застывшем воздухе повисла немая тишина, когда Чонгук замер, рассматривая подростка лет двенадцати, на вскидку – тот самый возраст, когда детство понемногу уходит, а юность ещё не успела наступить. Он был одет в огромный плащ, явно принадлежавший кому-то другому, взрослому. Закатанные несколько раз рукава свидетельствовали о тщетных попытках подогнать одежду под свой размер, а просторный полог мог бы укрыть и двоих сразу. Из-под грубого ворота плаща виднелась серая толстовка; потрёпанные джинсы, модные нынче среди молодёжи, обтягивали худенькие ноги, добавляя образу хрупкости. Тёмные волосы, чуть вьющиеся, обрамляли тонкую шею. На ногах были слишком громоздкие ботинки с огромной подошвой, хотя именно они были ему по размеру. В маленьких, чуть озябших руках, подросток сжимал рюкзак, словно тот был единственной связью с каким-то важным для него миром.       В иной ситуации Чонгук непременно бы развернулся и ушёл, лишь бросив беглый взгляд на странного пацана, ибо общение с незнакомцами не входило в его планы. Но что-то необъяснимое удерживало его на месте, пока разум кипел от догадок.       Омежка, тем временем, медленно приближался, и Чонгук ощутил странное, непонятное и трепещущее чувство, рассматривая юнца. Его движения были плавными, словно он не шёл, а скользил над землёй, настолько он выглядел лёгким. Мальчик остановился у надгробия, и его взгляд встретился со взглядом взрослого человека – такой пронзительный и не по-детски глубокий. Кивком головы он указал на хризантемы в каменной вазе.       — Они пахнут похоронами, — произнёс он буднично, и у Чона по спине пробежал холодок, — Розы и жасмины смотрелись бы тут в разы лучше, — омежка улыбнулся, а потом сказал то, отчего земля под ногами альфы качнулась, — Розы пахнут вареньем, а жасмин жизнью.       Эти слова...       Почти такие же слова Чонгук уже слышал ранее, всего пару лет назад, от человека, возле могилы которого они стояли... Мальчонка же, словно не замечая чужого ступора, продолжал смотреть на мрамор бездонными глазами, в которых, казалось, отражалась вечность.       Перед глазами альфы ожила картина из прошлого. Он отчётливо видел, как они с Тэхёном, стоя на коленях в мягкой земле, увлечённо спорили о каждом клочке земли и цветах. Руки омеги, облачённые в латексные перчатки, бережно касались луковиц цветов, а глаза светились особым блеском, когда он рассказывал о таинственной красоте растений. Чонгук, не в силах сдержать улыбку, ласково поддразнивал супруга, но Тэхён, будто не замечая этого, продолжал делиться секретами садоводства и не только – он засадил специальный сорт роз, чтобы варить из них варенье. Его голос, чистый и искренний, разносился по саду, смешиваясь с жужжанием пчёл и шелестом листьев. А потом наступали особенные минуты, когда слова становились лишними, а их взгляды говорили больше любых признаний. Прикосновения дарили то самое чувство, ради которого и создаются сады – чувство единения двух душ, двух сердец, двух судеб, сплетённых воедино...       И вот сейчас, стоя перед его могилой и глядя на чёрную фреску силуэта на белом мраморе, Чонгук понимал, что те моменты были не просто воспоминаниями, они были частью его самого, его души, его любви, а сейчас и нестерпимой боли...       Он вернулся в реальность, строго глядя на омежку, а в душе закипал пожар.       — Кто ты? — спросил он резче, чем хотелось бы – его взгляд, обычно спокойный и проницательный, сейчас полыхал огнём недоверия. Чонгук сам себя не узнавал: голос звучал отрывисто и грубо, руки непроизвольно сжимались в кулаки – такое поведение ему было совершено несвойственно, тем более срываться на подростка. — Кто подослал тебя? — это была скорее самозащита, ибо он так устал быть центром чужого внимания от вездесущих папарацци, готовых за краюху хлеба найти любую информацию, чтобы потом в прессе выложить и смаковать чужую боль, как усладу, — Что ты роешь тут?! Что тебе надо?! Что вам всем от меня надо?! — гнев разрастался, как лавина, и подросток смотрел на мужчину, огромными и пугающе серьёзными глазами, в которых, на всё удивление Чона, не было злобы. — Кто ты? — повторил Чон, уже жалея о своей резкости, но остановиться не мог, — Что тебе нужно?!       Чонгук чувствовал, как внутри него бушует буря, ибо остатки былого доверия к людям давно развеялись – каждый незнакомец казался ему шпионом, а каждый ребёнок потенциальным информатором. Тот молчал, чуть вздёрнув подбородок, и в этой хрупкой фигурке было что-то необъяснимое – то, что не позволяло отвести взгляд.       — Меня никто не подсылал сюда, и вообще – зря вы кричите, господин, — спокойно ответил омежка, а потом по его лицу прошла тень печали, — Кладбище – это не то место, где нужно кричать, — произнёс он тихо, но с уверенностью, и следующая фраза стала той самой последней каплей терпения альфы, — Вы их можете разбудить своим криком, — это прозвучало наивно и по-детски, но опять-таки, нервы Чона были на пределе, и он закричал, что было силы:       — Так может быть и нужно покричать, а?! Может быть кто-то из них и проснётся?! — он понимал, что перегибал палку, но скопившийся гнев был сильнее, — Давай, же?! Ну чего же ты, давай!?       Он дышал шумно и хрипло, а потом вдруг почувствовал резкий упадок сил, и оглядевшись вокруг себя, столкнулся лицом к лицу с этими глазами – пронзительными, укоряющими, но и понимающими, и этот взрослый человек, почти сорока лет от роду, обессиленно сел на скамью и горестно согнул спину. Он не сразу понял, когда омежка подошёл к нему, но не отвернулся и не отдёрнул голову, когда маленькая ладошка стала гладить его волосы с поседевшими висками, и Чонгук, почувствовав себя совершенно разбитым, упёрся головой в детское плечо, и слёзы хлынули потоком, подхватывая жгучую боль...       Говорят, что мужчины не плачут – они огорчаются, но иногда даже самые сильные нуждаются в том, чтобы дать волю чувствам.       Сколько времени прошло – неизвестно, и Чонгук, к своему удивлению, почувствовал, как его попускает истерика, и он молча принял из рук мальчика салфетки, пряча в них и слёзы и горький стыд.       — Меня зовут Пак Чимин и мне одинадцать лет, — представился мальчик тихо и Чон поднял голову, наспех вытирая лицо.       Альфа почувствовал, как внутри всё сжалось от неловкости – только что он накричал на ребёнка, а тот ему помог высвободить гнев, ещё и салфеток дал, и теперь это казалось ему отвратительным и непростительным.       — Я работаю в автобусах и метро, — продолжал тот говорить, стараясь не замечать смущения взрослого человека.       Чонгук не сразу уловил смысл сказанного, а потом задумался и замер в недоумении – что значит «работаю» в общественном транспорте, тем более, что он несовершеннолетний? А школа? А учёба? И прежде чем он что-то успел сказать, омежка раскрыл свой потрёпанный рюкзак. Внутри оказались самые неожиданные вещи: журналы и раскраски, коробки со жвачками и леденцами, упаковки зажигалок, спичек, шариковых ручек и карандашей, пластыри, платочки и салфетки, маленькие зеркальца и блески для губ – набор казался настолько странным, что Чонгук не мог оторвать от него взгляд.       — Я понимаю, что это выглядит необычно, — улыбнулся мальчик, будто прочитав его мысли, — Кто-то покупает, кто-то смеётся, кто-то просто отворачивается...       Их глаза встретились, и Чонгук снова почувствовал острый укол стыда – как он мог так грубо отреагировать на простое знакомство? Перед ним стоял ребёнок, который ещё не нашёл свой путь в жизни, но который, возможно, просто хотел быть услышанным...       — Ты откуда здесь? — тихо спросил альфа, надеясь, что самый обычный разговор возымеет действие и неловкость между ними сойдёт на нет, — Ты живёшь где-то рядом? — омежка пожал тоненькими плечами, глядя куда-то в сторону:       — У меня есть опекуны, но бывает, что я ночую в приюте, когда они – того...       Он не договорил, густо краснея и отворачиваясь, и Чонгук почувствовал, как по телу прошёл озноб – он не представлял, как это – жить в приюте при живых опекунах, и хотел было спросить об этом, но как-то понял, что эта тема для мальчика не очень приятна. На несколько минут воцарилась тишина, а потом вспомнив, с чего начался их разговор, альфа задал вопрос, который не давал ему покоя:       — Откуда ты знаешь про цветы? — Чон глянул на омегу, как тот задравши брови, смотрел на альфу в откровенном непонимании.       — Так это всем известно, что хризантемы только для похорон, и вообще, мне кажется, что ему не понравилось бы, что вы держите в себе так много боли и гнева, — мальчик пожал плечами – его слова звучали совсем обыденно, но что-то в них кольнуло, и Чонгук издал горький и недоверчивый смешок – так вот в чём дело, ну конечно...       Где можно ещё заработать, как не на кладбище, давя людям на жалость, как на больной мозоль? Он оказывается, уже посчитал себя таким наивным, лишь проникшись разговором с незнакомцем – вот, что значит залезть человеку в душу, только бы выудить из него несколько купюр.       Он с недоверием посмотрел на омежку, дёрнув головой и пихая языком в щёку, потом глянул на застывший профиль своего омеги на памятнике, чувствуя перед ним огромную вину, и закрыл глаза, ощущая, как пекут веки от разности температур.       — Неожиданно, — хмыкнул Чон горько и закивал головой, чувствуя, как новая волна злости накрывает его с головой, погребая под собой печаль, и глянул на мальчика, — Мой супруг погиб два года назад, — сказал он тихо и резко встал, отряхивая пальто от дождя и отводя взгляд в сторону, только бы не попасть в новую стычку, — И если ты решил потешиться, малыш, то вот... — он полез в карман, доставая оттуда несколько купюр, и грубо бросил их на землю, — Тебе явно нужны были деньги – ты их честно заработал, хвалю! — он собрался уходить, не замечая порицательного взгляда, а потом резко развернулся, тыча в мальца пальцем, — И запомни! — закричал Чонгук, ощущая, как горло пережимало от обиды, как когда-то в далёком детстве, — На всю жизнь запомни, что с чужими чувствами не играют! — он ощущал, как трезвеет от боли, сковавшей его душу, как холодный расчёт возвращался, превращая его в жёсткую акулу бизнеса.       Он уже уходил по узкому проходу к широкой дороге, как услышал за спиной:       — Он не погиб! — тонкий, дрожащий голос разнёсся по пустоте, как колокол, — Это вы в себе погибли, но не он! — новый окрик заставил альфу окаменеть на мгновение, и Чонгук почувствовал, как внутри него сердце болезненно ударилось о рёбра, а колючие мурашки сковали кожу на затылке.       Он резко повернулся, прожигающим взглядом глядя на подростка, и ноги понесли его обратно. В устрашающем темпе он достиг до омежки, нависая над тоненькой фигуркой огромной глыбой, и совсем не думая о последствиях, схватил того в охапку за плечи, приподнимая над землёй.       — Не смей, ты слышишь?! — зашипел он прям в перепуганное личико, — Не смей... — омежка сглотнул слюну, глядя на мужчину в дорогом пальто, и в самую пору бы растаять от ужаса, — Ты не понимаешь, что говоришь! — Чон тряс его, как тряпичную куклу, плевался в него словами, глядя в огромные глаза, полные страха, не в силах разжать пальцы.       — Вы... Вы делаете мне больно, господин... — едва слышно прошептал мальчик, но это не подействовало, и он сам попытался освободиться от захвата, но куда там – пальцы альфы, как мощные крюки, цепко держали его, — Отпустите меня, пожалуйста! — запищал пацан, и в глазах появились слёзы, и это, наверное, и отрезвило альфу, и Чонгук ослабил руки.       — Повтори, что ты сказал! — потребовал Чонгук, дыша тяжело и часто, — Что ты сейчас сказал?! — он чеканил каждое слово, пытливо и зло глядя на мальца.       — Я слышал о вас, господин Чон, я не буду лгать, — тихо подтвердил тот сомнения альфы, и Чонгук почувствовал такую дикую слабость, словно кто-то из него вытащил все кости, — Я же умею читать новости, но я не злоупотребляю ими, я клянусь вам!       — Господи... — Чонгук снова сел на скамью, опуская голову и чувствуя, как его накрывало и отчаяние и бессилие, а в сердце никак не утихала ноющая боль, — Как я устал, если бы ты только знал... — прошептал он дрожащими губами, замечая боковым зрением, как мальчик сел рядом.       Он сейчас не был похож на того, кого уважают, а может быть и боятся – он был всего лишь человеком из плоти и крови, умеющий любить и тосковать. Они молчали, а вокруг шла своя жизнь – рокотали вороны, шаги чьи-то слышались, далёкие машины сигналили.       — Так как ты, говоришь, тебя зовут? — спросил альфа уже совсем другим голосом, понимая, что спешить ему уже никуда не хочется, а возможно просто не было сил.       — Чимин, — тихо ответил мальчик и полез в рюкзак, вынимая оттуда свёрнутый, прозрачный пакет, и стал мять его содержимое, — Вы были когда-нибудь на заливе Канхваман, господин Чон? Это в стороне Инчхона, — омежка посмотрел на мужчину, как тот нахмурил брови, анализируя услышанное, а Чимин продолжал говорить, — Там так красиво, там особая природа, — Чонгук слушал его, едва ли ухватывая связь, и почему-то боялся перебивать: омежка хоть и был ещё совсем юный, но что-то в его взгляде заставляло взрослого человека замирать, словно в этом маленьком теле застряла душа мудреца, повидавшая всякого в своей жизни, — Это залив Жёлтого моря, там – на юго-западе, — он кивнул головой в предположительную сторону, — Там есть отдалённая группа островов Токчок, туда, ближе к западу, и вообще там такая дикая природа и небольшая населённость, — он говорил совсем негромко, а Чонгук, слушая его непонятный рассказ, не мог понять, отчего сердце то колотится, то замирает, — Туда можно добраться только по часам из-за приливов и отливов, и там не бывает много туристов, или их вообще не бывает, но я... — он замолча всего лишь на несколько секунд, глядя на альфу, — Я, кажется, видел там кого-то, кто похож на вашего омегу... — и он, заканчивая свой странный монолог, бережно извлёк из пакета изысканный шёлковый платок.       Нежная ткань, украшенная замысловатой вышивкой по краям, переливалась в тусклом свете дня, словно храня в своих складках воспоминания о чужом былом счастье.       Альфа замер, не в силах оторвать взгляд от этого кусочка прошлого. Горло сдавило невидимой рукой, а в груди разлилась острая боль, будто кто-то вонзил туда нож. Перед глазами всплыли картины того далёкого дня, когда он сам тщательно выбирал узор для будущего платка, как объяснял дизайнеру, что он хочет детализированный узор в форме сплетений двух букв. Он едва ли дышал, вспоминая, как Тэхён разворачивал скромный подарок с логотипом фирмы Celine, и как он бережно прижимал платок к щеке, ощущая нежность настоящего китайского шёлка, как восхищённо рассматривал из инициалы, вышитые особым узором. А теперь эти воспоминания превратились в осколки, когда Чонгук смотрел, как чужие детские руки держали то, что когда-то было их частичкой.       Мир вокруг словно схлопнулся, краски потускнели, а пространство исказилось, будто кто-то несколько раз провернул маховик времени. Всё, во что он верил рассыпалось прахом перед этим простым доказательством того, как быстро меняется жизнь, как легко можно потерять то, что казалось вечным...       — Этого не может быть, — хрипло произнёс Чонгук, беря в руках тонкий платок, но душа вопила совсем о другом, только бы это было правдой. Его голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу между хрупкой надеждой и разумом. — Это невозможно, — но пусть, Господи...       — Возможно, — ответил Чимин и шагнул ближе к памятнику, где на белом мраморе темнел изящный силуэт, внимательно рассматривая фреску и обводя её пальцем по краям, — У меня отличная память и зрение, но я не уверен...       Подросток поджал пухлые губы, отводя виноватый взгляд в сторону, а голова опустилась – это не укрылось от взгляда альфы. Чонгук видел, как поникли его плечи, как на мгновение в глазах промелькнула странная тень.       — Но даже если это и он, то навряд ли он вас помнит, — тихо добавил Чимин, и в его голосе проскользнула нотка сочувствия, смешанного с горечью.       Чонгук замер, не в силах оторвать взгляд от любимого профиля на памятнике, а в его памяти вихрем проносились воспоминания, такие далёкие и такие болезненно-близкие одновременно...       — Я был там год назад, и вот совсем недавно тоже, — шёпотом сказал Чимин, словно ему не хотелось, чтобы их кто-то услышал, и его тоненький голос звучал словно морской шёпот, — Туда можно добраться на старом пароме, скрипящем, как столетняя телега. А берег там какой... — мальчик улыбнулся, словно представляя перед собой те красо́ты, — Весь усыпан ракушками всех мыслимых оттенков и размеров, будто сама морская пена рассыпала здесь свои сокровища, — он мило улыбнулся, — Хороший из меня вышел бы литератор, да?       Чонгук заметил, как по-особенному засветились его глаза – так бывает у всех омежек, когда они хвастаются, ну или хотят поделиться чем-то сокровенным. Он порылся в своём потёртом рюкзаке и достал оттуда деревянную шкатулку, внутри которой лежали бусы и браслеты, сплетённые из морских ракушек, и каждое изделие было по-своему уникально.       — Это мои лялечки, — с гордостью представил он свои творения, а потом его улыбка чуть потускнела, — Иногда они расходятся на ура, а порой неделями ждут своего покупателя, — Чонгук мысленно улыбнулся: «Какие же это проблемы – торговать частичками моря?». Мальчик бережно всё убрал в шкатулку, и его взгляд стал серьёзным, почти таинственным. — В конце острова стоит старая хижина, — его голос понизился до шёпота, — Там вокруг скалы, своя жизнь и высоченный маяк. И там живёт один господин – самый настоящий отшельник, а с ним молодой омега, сын наверное, — он замолчал, вдыхая холодный воздух, а затем посмотрел на альфу так, что у того перехватило дыхание, — И знаете... — его голос дрогнул, — Я, кажется, именно его и видел – и год назад и в этот раз, — мальчик кивнул на памятник, — Он, или кто-то похожий на него, сидел тогда на веранде той хижины, такой одинокий, и смотрел на море, а потом я ходил по пляжу и нашёл вот это недалеко от их дома... — мальчик посмотрел на альфу, — Я хотел отдать ему это, честное слово...       Чонгук слушал, не в силах оторвать взгляд от платка, и рассматривал нежно-голубой шёлк, с каплями масляной краски и витиеватыми узорами по углам. Он поднёс его к лицу, отчаянно желая уловить запах жасмина, или любимый аромат духов, но увы – ткань пахла йодом и ацетоном, и никакого жасмина на нём не было и быть не могло. И такая горечь скрутила его, ведь таких платков может быть сколько угодно, а похожих людей ещё больше.       — А ты..? — и как бы Чонгук не пытался трезво мыслить, всё же хрупкая надежда не отпускала его, а может быть он просто хотел поверить в эту сказку, что его Тэхён всё ещё жив, — Ты с ним говорил? — его голос сорвался на эмоциональный шёпот и заскрипел, как старая скрипка, словно он забыл о своём тоне неприкасаемого бизнесмена. И да, он и хотел услышать ответ и боялся его одновременно – ведь два года всё-таки прошло. — Так ты говорил с ним, или нет..? — Чонгук затаил дыхание, во все глаза глядя на омежку.       — Я же говорю, что я хотел вернуть ему его вещь, — Чимин вздохнул глубоко, словно принял на свою юную душу непомерно тяжёлый груз, — Его взгляд... Вы бы видели его взгляд, господин... — Чонгук посмотрел на мальчика, как он едва ли мог сдержать слёзы, но тот быстро проморгался, беря себя в руки, — Он сказал мне, что он не уверен, его ли это платок, а потом добавил, «Тут моего ничего нет...», — омежка смотрел на альфу, понимая, что разбередил кровоточащую рану мужчины, — Я хотел ему отдать эту вещь, – продолжал говорить омега, — Но появился тот господин и приказал мне немедленно покинуть их территорию, и чтобы я больше туда не возвращался, — Чимин пожал плечами, горестно добавляя, — Но ведь там же столько ракушек, и вообще...       Чонгук медленно запустил руку в карман, словно боясь потревожить что-то сокровенное. Пальцы нащупали прохладный корпус телефона, и он осторожно извлёк его наружу. Экран осветился мягким голубым светом, когда он открыл галерею. Фотографии мелькали перед глазами – их счастливые моменты, улыбки, яркие краски счастливой, некогда, жизни, но была среди них одна особенная, та, что хранила в себе нечто большее, чем просто изображение. На ней был Тэхён, и его взгляд, полный тихой, затаённой печали, проникающий прямо в душу. На этом фото читалась невысказанная боль, которую невозможно было скрыть за улыбкой. Чонгук сделал этот снимок ещё в больничной палате, когда они вместе проходили через испытания химиотерапии. Он помнил каждый миг того дня, как он осторожно держал камеру, боясь нарушить хрупкий момент, как старался поймать именно этот взгляд, полный невысказанных слов, как боялся оскорбить такой момент фривольностью.       Не говоря ни слова, он протянул телефон омежке, и Чимин взял его бережно, почти благоговейно, и начал внимательно рассматривать фотографию, то приближая, то отдаляя изображение, словно пытаясь разглядеть в нём то, что видел только альфа. И повисла тишина, наполненная невысказанными чувствами и пониманием того, насколько всё-таки хрупка́ человеческая жизнь. Мальчик несколько раз вскидывал голову, глядя то на притихшего Чонгука, то на фреску силуэта, а потом снова на альфу, и отдал телефон, складывая руки в замочек, и невыносимые секунды потянулись, когда Чон с нетерпением смотрел на мальчика, словно от его слов зависела его жизнь.       — Вот я не пойму... Я словно вижу разных людей, — наконец сказал он тихо, и Чонгук почувствовал, как внутри него всё рухнуло – кровь заледенела, замораживая тело, в горле ком застрял, и Чонгук высоко поднял голову, не давая скупым слезам потечь вниз, — Я не уверен, но тот омега был каким-то другим – очень коротко стриженный и к тому же он полностью седой, хотя и молодой... Совсем не такой, как тут и в газете... — прошептал омежка, и Чонгук резко встал, не в силах больше сидеть на одном месте.       — Седой? — и снова сомнения закрались в душу альфы, — А имя..? — Чонгук чувствовал, как его изнутри разрывало волнение, — Ты слышал его имя? — он смотрел на мальчика выжидающе, — Ну должна же быть хоть какая-то зацепка?! — Чимин хлопал глазками, а потом выдал странное слово:       — Мичи́ру.       — Мичи́ру..? — повторил Чонгук, неверяще глядя на пацана, а Чимин руками развёл:       — Мужчина так его назвал и тот ушёл к нему...       Время словно остановилось, застыв в тягучей смоле, превратив каждый миг в вечность. Земля под альфой качнулась, в животе что-то схлопнулось, и Чонгук почувствовал, как ноги внезапно стали ватными, и он рухнул на скамейку, как марионетка, у которой обрезали все нити. Его тело сотрясла невидимая дрожь, а разум отказывался принимать реальность.       «Мичи́ру…» – имя, некогда звучавшее, как мелодия, теперь превратилось в надежду. Воздух будто загустел и каждый вдох давался с трудом. Его пальцы, до этого момента сильные и уверенные, судорожно сжимали платок, будто тот был единственным якорем в этом кружащемся мире. Звуки превратились в далёкий белый шум, и только одно слово пульсировало в висках, раз за разом возвращая его к той единственной истине, которую он так хотел принять. Он словно оказался в другой вселенной, или в странном зазеркалье, где надежда ещё брезжила и где время замерло в том прекрасном мире, а эта другая, нынешняя реальность, раскололась на части, подобно разбитому зеркалу.       Тэхёна всегда тянуло к японской культуре – его завораживала глубина смыслов, заключённых в простых словах, изящество традиций и философии жизни. Два путешествия в страну восходящего солнца оставили в его душе неизгладимый след, и оттуда он привёз не только кучу сувениров, но и особое имя для своего любимого. С тех пор Чонгук в особые моменты становился для него Мичиру – в этом имени переплетались богатство внутреннего мира и материальное благополучие, гармония духа и тела. Оно несло в себе силу прирождённого лидера, человека, способного мыслить нестандартно и менять мир вокруг себя. В этом коротком слове он слышал не просто ласковое прозвище – он слышал веру в себя, признание его потенциала и обещание светлого будущего. В памяти вспыхивали моменты, когда они вместе бродили по узким улочкам Киото, любовались сакурой в цвету и мечтали о будущем.       — Где это место? — тоном, не принимающим возражения, спросил Чонгук, — Ты можешь меня туда отвести?       — Вы хотите..? Прям сейчас? — Чимин тоже встал, наверное понимая, что тому не терпится увидеть того, кто может оказаться фантомом прошлого, но Чонгук не мог сказать ни одного слова, настолько сильно он волновался, — Я знаю дорогу, но машину придётся оставить на причале, — да разве это проблема, — Вы готовы к любому финалу? — тихо спросил Чимин, но альфа а его уже не слышал, спеша к своему автомобилю.       Чонгук, откинувшись в кожаном кресле салона, задумчиво смотрел в окно, пока слушал длинные гудки.       — Господин Ли? — его голос звучал спокойно и твёрдо, — В ближайшие сутки меня не будет в офисе, — на том конце провода сначала всё было тихо, а потом послышалось удивлённое покашливание.       — Но у нас запланирована важная встреча, босс, — начал было его верный помощник, но альфа решительно прервал его:       — Я уверен, вы найдёте оптимальное решение. В этом и заключается ценность вашего присутствия в моей команде, — в трубке повисла короткая пауза, и Чонгук смотрел, как юный Чимин аккуратно закрывал дверь автомобиля.       — Как всегда вы правы, господин Чон, — в трубке послышался сдержанный тон господина Ли, — Всё будет улажено наилучшим образом, — Чонгук улыбнулся – он знал, что не ошибся в выборе своей правой руки, как в человеке, способному управлять хаосом с невозмутимым выражением лица – именно господин Ли стоил целого штата помощников.       — Поехали? — спросил он омежку и включил зажигание...