Я для тебя останусь светом...

***

      Чонгук вернулся на веранду и неторопливо окинул Нама долгим и взглядом, мысленно ставя для себя галочку:

«От этого скупого товарища сейчас ничего не выжать.

Ну, по крайней мере, пока он не переварит очередную порцию своей непогрешимости».

      Он посмотрел на чертежи, небрежно раскиданные по столу, будто их швырнули сюда в порыве творческого отчаяния. Шагнув ближе, Чонгук краем глаза уловил, как Ким следил за каждым его движением, словно кот, притаившийся у мышиной норки.       Не обращая внимания на негласное наблюдение, Чонгук развернул листы к себе и в считаные секунды разгадал замысел будущего строения: изящная творческая студия из закалённого стекла, смелая идея, однако, но с парой фатальных промахов.       — Вот тут недоработка, — бросил Чон, тыча пальцем в уязвимое место проекта, и с тайным удовольствием уловил низкий, утробный рык Намджуна – негромкий, но такой красноречивый, что на губах сама собой расцвела улыбка.       — Яйца курицу не учат! — рявкнул Ким, но Чонгук уловил в его голосе искру интереса, ту самую, что выдавала: «Чёрти б тебя побрали!», — Без сопливых обойдусь! — добавил Нам, поднимаясь с кресла и направляясь к столу с видом оскорблённого гения.       Он уже протянул было руку, чтобы выхватить чертежи, но Чонгук оказался проворнее: он ловко перехватил листы, развернулся и с нарочитой, и даже расхлябанной неспешностью, разложил их на свободном краю стола, склонившись над ними с видом профессора, читающего лекцию нерадивому студенту.       — Карандаш дай, — скомандовал он через несколько минут, не поднимая глаз, при этом протягивая руку.       Несколько долгих секунд была абсолютная тишина и лишь фантомные молнии сверкали между альфами, и в этой тишине можно было расслышать, как чайки орут на другом конце острова, но потом Намджун недовольно хмыкнул, и карандаш протянул с таким видом, будто жертвовал последним куском хлеба голодному бомжу. Его лицо ясно говорило:       — Мне всё равно, но раз уж ты так настаиваешь, — и Чонгук мысленно усмехнулся: критика для Кима была всё равно что серпом по яйцам. И эту слабость стоило запомнить, ну так, для разнообразия... Он протянул руку, и тут пальцы Кима расслабились, и карандаш упал, покатившись по полу, и двое мужиков, ну как дети, ей-богу, смотрели друг на друга, типа – у кого яйца покруче да и нервы покрепче!       — Ладно, проглотили, — подумал Чонгук и не стал озвучивать свои мысли, и так уж и быть, карандаш он сам поднимет, мы не гордые, чё уж там, и продолжил с невозмутимым лицом, — Вот тут балка передней панели прогнётся, если её не укрепить, — он провёл линию на чертеже, подчёркивая уязвимость конструкции, — А вот эта стена поедет в сторону из‑за кривого фундамента. Ты же не хочешь, чтобы твоя студия сложилась, как карточный домик, в первый же ветреный день?       — Ветреный день?! — Намджун фыркнул, мысленно награждая умника подзатыльником, и скрестил руки на груди, морально ограждая себя от мордобоя, а то руки так и чесались, — Да тут никто ураганов не боится!       — Может никто и не боится, зато бывают люди, которые любят проверять прочность стен плечом, когда им не понравится звук, — парировал Чонгук, добавляя на схему дополнительные отметки, — Или ты планируешь пускать сюда только тех, кто двигается на цыпочках? — Намджун поджал губы, но промолчал, и это заметил и Чонгук, понимая, что возможно палку он чутка перегибает, — И ещё вот это, — он ткнул в угол чертежа, — Разводка коммуникаций сделана так, будто ты хотел устроить квест для электрика: найди, где тут фаза, а где ноль.       — Это, вообще-то, мой авторский подход! — буркнул Ким, но уже без прежней уверенности, хотя обидой от него так и фонило за версту!       — Авторский подход – это когда он работает, — заметил Чон без былого сарказма, — А тут у тебя розетка в трёх метрах от предполагаемого места установки усилителя. Ты кого-то хочешь заставить бегать с удлинителем? — и тут Чонгук, кажется, понял, — Это всё для Тэхёна, да?       — Он – Мичиру! — машинально поправил Намджун, но тут же осекся, бросив на Чона хмурый взгляд.       Чонгук едва заметно приподнял бровь, но поправлять «Мичиру» на «Тэхёна» не стал – пусть будет Мичиру, если так легче, и кивнул с видом вселенского терпения: мол, да-да, конечно, Мичиру так Мичиру.       — Я сам ему сделаю эту студию, — отрезал Ким, подчёркивая каждое слово, — Мой проект будет доведён до ума.       — Ну-ну, — Чонгук саркастически усмехнулся, но тут же пожалел о своей фривольности, но язык же без костей, — Посмотрим, как ты будешь укреплять балки, когда Мичиру решит, что они мешают его творческому порыву.       — Если он и захочет снести несущую стену ради своего «творческого порыва», я предложу ему нарисовать её на бумаге! — невозмутимо ответил Ким и повисла пауза, которая совсем не была на руку Чону – его цель была подружиться с Кимом, а не приобрести в его лице врага.       — Мы так спорим, будто от этого зависит судьба вселенной. А по мне так просто дом строят, — ответил Чонгук но тут же пожалел о своих словах, ибо глаза Нама сверкнули огнём.       — Не дом, а студию! — грозно поправил его Ким, и возможно, что от этого голоса и норова кому-то и было бы неприятно, но Чонгук почувствовал, как внутри него растекалось тепло от того, как рьяно Намджун защищал своё мнение и детище, которое он готовил для Тэхёна, ну ладно, для Мичиру...       — Ладно, — наконец-то напряжение ушло и Намджун вздохнул, придвигая стул ближе к столу, — Покажи, как ты видишь эту балку. Но если окажется, что ты не прав, я заставлю тебя орать петухом в этой студии каждое утро!       — Идёт, — Чонгук засмеялся, принимая такое вот пари, и протянул руку, выдвигая своё условие, — Но если прав окажусь я, то ты приготовишь пиццу на всех. И я лично проверю, как ты её будешь делать! Без помощи Тэ... — он осёкся, цыкая куда-то в себя, — Без помощи Мичиру, — на что Намджун хмыкнул, рассматривая этого сопляка.       — Договорились! Только сразу тебе говорю – иди на распевку, орать тебе придётся долго и каждое утро! — и мужчина пожал руку молодому альфе, и в его глазах наконец-то мелькнуло что-то похожее на сомнение, и они оба совсем не видели, как за дверью дома, как призрак, стоял Тэхён-Мичиру, хлопая глазами, и как только он услышал их пари, так его личико вмиг преобразилось, когда он заволновался за своего Наму.       Есть такие люди, для которых звучит негласный закон: техника в руках индейца – куча металлолома. Таким и был Ким Намджун – альфа с золотым сердцем, мозгами, порой и руками… но только если дело не касалось кухни. Для него она была запретным местом, где он умудрялся напортачить буквально с первых секунд! Он мог испортить прибор одним лишь взглядом, и как это получалось – оставалось величайшей загадкой человечества. Он случайно бил посуду, и каждый раз клялся, что это заговор тарелок, и даже начал подозревать, что они мстят ему за детство; он мог обжечься о чайник, который даже не был включён, и с самым честным выражением на лице говорил:

«Он сам меня ошпарил, клянусь! Малыш, я тут ни при чём!».

      А его кулинарные шедевры…       Ну, скажем так, они вызывали уважение своей смелостью, но никак не вкусом. И когда в его доме появился Тэхён, вся готовка, естественно по желанию самого́ омеги, легла на его хрупкие плечи. Он стал не просто приёмным сыном, а личным шеф‑поваром, спасателем кухонных катастроф и хранителем желудков. А ещё главным экспертом по «расшифровке» кулинарных замыслов альфы, как например:

«Это я хотел сделать омлет, но получилось изобрести новый вид бетона...».

      И вот когда Тэхён услышал, как Наму заключает пари с Чонгуком, как тот уверял в своей осведомлённости:

«А я тебе говорю, что ты проиграешь!

Я нашёл рецепт в интернете – там всё просто: три ингредиента и пять минут!»

      И сердце Тэхёна ёкнуло – опыт подсказывал: если альфа говорит «всё просто», это значит «вызывайте пожарных и запасайтесь пиццей».       Он как-то раз зашёл на кухню и увидел картину, достойную голливудской комедии: Намджун вдохновенно размешивал что‑то бурлящее в кастрюле, напевая себе под нос

«Мы готовим, мы варим, всё получится, друзья!»,

а вокруг валялись упаковки от продуктов, и похоже, он решил использовать всё, что нашёл в холодильнике, «для усиления вкуса». На столе красовалась банка с надписью «специи», хотя на деле это была смесь соли, сахара, паприки и загадочного порошка, который, по словам Кима, «точно был где‑то тут», а на плите в это же время дымился противень с «булочками», которые больше напоминали угольки с амбициями. Рядом стоял таймер, который Намджун гордо купил «специально для готовки», но забыл завести.       На холодильнике висела распечатанная инструкция «Как включить духовку», которую он периодически перечитывал с видом учёного, изучающего древний манускрипт, а в углу кухни, забившись под стол, сидел Джай, боясь вылезти на середину кухни, как говорится от греха подальше, и во все глаза смотрел на хозяина и на сгоревшую еду, которая к концу вечера окажется в его миске...       — Наму... — Тэхён тогда нежно вздыхал, подходя ближе и аккуратно забирая у альфы половник и отводя его на безопасное расстояние, — Я, конечно, верю в твои суперспособности… Но давай я тебе помогу? А ты пока расскажешь мне, как в молодости покорял горы – это точно безопаснее для нашей кухни.       Ким тогда виновато улыбался, почёсывая затылок и говорил: — Ну ладно... Но в следующий раз я точно тебя удивлю! Вон, я даже фартук надел – видишь, с уточками? Хоть они меня поддерживают!       — Конечно, — смеялся Тэхён, целуя его в щёку и стряхивая с его волос крупинки муки, — В следующий раз. Обязательно. А пока — иди отдыхай. Я тут сам спасу мир от кулинарного апокалипсиса.       Он тогда включал вытяжку, чтобы рассеять дым, и начинал разбирать последствия «кулинарного эксперимента», а Намджун устраивался на стуле, с гордостью наблюдая за омегой и поглаживая голову Джая.       — Знаешь, — задумчиво говорил альфа, — Когда ты готовишь, кухня прямо светится. У тебя это так легко получается… А я вот только умею создавать атмосферу. Смотри, какой драматичный дым! — Тэхён прыскал со смеху, а пёс, почувствовав, что гроза миновала, вилял хвостом и мило прижимал уши, преданно глядя на людей.       — Да, ты, как я погляжу, мастер атмосферы. И знаешь что? Без твоей этой «кулинарной магии» наша жизнь была бы куда скучнее.       И хотя кухня по‑прежнему оставалась для Намджуна зоной повышенной опасности, Тэхён знал, что нет ничего теплее, чем его попытки что‑то приготовить. Ведь в каждом его «почти блюде» было столько любви, что даже самые смелые кулинарные эксперименты казались ему самыми вкусными на свете, ну о Джае он умолчал – ему больше всех доставалось...       И для таких вот экспериментов у них всегда есть запасной план: пицца домашнего приготовления с морозилки и совместный просмотр кулинарного шоу с комментариями альфы:

«Ну вот же, вот – смотри, как надо!

Хотя я бы добавил ещё немного… чего‑нибудь эдакого!»,

и Тэхён изо всех сил старался не смеяться, хотя потом, уходя в свою комнату, он позволял себе расслабиться...

***

      Такого оживления на отдалённом острове давно не было – ещё недавно тихий и сонный, укутанный туманами и облюбованный крикливыми чайками, он вдруг превратился в место постоянной суеты: гул моторов, скрип тросов, грохот опускаемых на берег грузов. Остров, хранивший свою уединённость и покой, теперь напоминал оживлённый порт – место непрерывной разгрузки строительных материалов. Сюда паром трижды в день привозил штабеля, под зорким и вечно недовольным взглядом Юнги, выгружая ароматные сосновые брёвна и массивные балки, от которых пахло свежей смолой. Время от времени над вершинами старых сосен раздавался ритмичный стук лопастей, и вертолёт аккуратно опускал на расчищенную площадку огромные короба, укутанные в прочную, строительную сетку, внутри которых были стёкла и ящики с инструментами, рулоны изоляционных материалов, коробки с крепёжом и хитроумными деталями, без которых современное строительство немыслимо.       Всем этим кипучим процессом заправляли двое: невозмутимый господин Ли, с его незыблемой выдержкой и умением просчитать каждый шаг наперёд, и энергичный Чонгук, чей заразительный энтузиазм сбивал с толку, а улыбка и громкий голос мгновенно собирал людей для любой задачи.       Они дополняли друг друга: расчётливость господина Ли уравновешивала пыл Чона, и вместе они задавали темп всей стройке. Несколько семей, поколениями живущие на этом острове, сначала встревожились, когда их привычный покой был нарушен извне, но тревога быстро сменилась любопытством, а затем и неподдельным интересом. Дети, наперегонки с собаками, бегали следом за рабочими, с восторгом разглядывая невиданную технику, омеги перешёптывались, гадая, что же появится на месте старого луга, а старики, поначалу ворчавшие, вскоре начали давать советы, вспоминая, как когда‑то сами ставили свои дома.       Одного только не мог понять господин Ли – среди мельтешения людей, среди рабочих в спецовках и местной ребятни, он время от времени замечал одного смазливого омежку с ультракороткой стрижкой и странным цветом волос, который крайне редко выходил из дома. Что‑то до боли знакомое было в очертании его профиля, в повороте головы, в лёгком прищуре глаз. И он так напоминал ему Тэхёна… Но это, конечно, был не он, или всё‑таки он?.. Мысль эта знатно отвлекала его от чертежей и графиков, заставляя задумываться, пока в очередной раз Чон не отвёл его в сторону и не посвятил в свою сакральную тайну, и только тогда Ли смог вернуться к делам, и на его непоколебимом лице появлялась счастливая улыбка...       Чонгук и Намджун стояли посреди будущего помещения студии, окружённые штабелями досок и грудами инструментов. Намджун, как хозяин и дома и положения, придирчиво осматривал уже установленные балки, силясь найти в них ну хоть что-то неладное.       — Ну что, гений, — он ткнул пальцем в одну из опор, — Видишь? Я её сам укрепил, и знаешь что? Она даже не дрогнула, когда на неё оперся Хван!       — Хван – это тот, что весит как два рефрежиратора? — усмехнулся Чонгук, оценивая массивную фигуру прораба, и поспешил отвернуться, скрывая улыбку, — Ну да, тогда да, испытание серьёзное.       — А вот тут, — Намджун не мог успокоиться и указал на стену, — Я перенёс розетку ближе к сцене. Мичиру будет доволен.       — Вижу, ты даже кабель проложил по новой схеме, — Чонгук одобрительно кивнул, но кто отменял между ними внутренний ринг, — Признай, что моя идея была неплохая.       — Идея была сносная, — буркнул Ким, вообще не признавая критику какого-то молокососа, — Но я бы и сам до неё додумался. Где-то через пару недель.       — Ага, ну конечно, — Чонгук хлопнул его по плечу, — Через пару недель, после того, как Мичиру устроил бы истерику из‑за удлинителя, — Чонгук рассмеялся, а Намджун позволил себе роскошь – треснуть салаге подзатыльник, и как же ему хорошо от этого стало, и чё раньше не применил этот метод, ёлки-палки?!       — Слушай, — Намджун снова посерьёзнел, — А ты ведь реально шаришь в этом, — услышать такое из уст Кима было верхом похвалы и Чонгук почувствовал гордость за свою работу, — Так можно и в напарники тебя определить, — сощуренными глазами он смотрел, как Чона распирает от улыбки, но тот сделал вид, что раздумывает.       — Хм-м, дай-ка подумать… — и Чон потер подбородок, притворяясь очень серьёзным, — Напарник, говоришь? Ладно, но с одним условием.       — Каким ещё условием? — по-настоящему удивился Намджун, сгребая руки перед собой, типа – этот сопляк ему ещё и условия будет диктовать?!       — Пицца твоего приготовления после каждой успешной проверки конструкции.       — Да ты прикалываешься, что ли?! — возмутился Ким, но тут же понял свою оплошность, что сдал себя с потрохами, но в глазах у него плясали смешинки, — Ладно, договорились – пицца так пицца, только жрать ты её будешь от корки до корки – я лично за этим прослежу! — они оба услышали, как где-то за стеной засмеялся Тэхён, но сразу застих, и Намджун кашлянул очень так порицательно, да и Чонгук мог бы снова заработать подзатыльник.       — Тогда за работу, — Чонгук поднял молоток, глядя на Кима, — И помни: никаких творческих порывов в ущерб безопасности!       — Только если Мичиру не начнёт умолять, — подмигнул Ким, глядя на окна кухни, как там мелькнула тонкая фигурка. Они рассмеялись и взялись за инструменты, уже не как соперники, а как команда.

***

      Уже через неделю новая галерея была закончена — хотя «галерея» звучало слишком торжественно и величественно для этого уютного пространства. Картин в нём пока не было, ведь Тэхён продал их все этому странному Чону, словно появившемуся из ниоткуда.       Его глаза горели, когда он осторожно, почти благоговейно касался нового оборудования для творчества. Пальцы скользили по гладкой поверхности мольберта, подаренного Чонгуком – высокого и надёжного, с изящными линиями, будто созданного специально для его рук. Он проводил подушечками пальцев по резным узорам на ножке, ощущая глянцевую поверхность дерева, и на мгновение замер, впитывая это ощущение.       Яркие тюбики красок, аккуратно выложенные в ряд, словно впитавшие в себя все оттенки радуги: алый – как рассвет над морем, лазурный – как небо в полдень, изумрудный – как листва в самый разгар лета. Тэхён приоткрыл один из тюбиков и поднёс к лицу, и тонкий, терпкий запах свежей краски ударил в нос, такой знакомый и родной, пробуждающий в душе воодушевление. Мягкие кисти, аккуратно разложенные в специальной подставке, манили прикоснуться, и он взял одну из них, самую тонкую, с беличьим ворсом, и провёл кончиком по тыльной стороне ладони – лёгкое, почти невесомое прикосновение вызвало волну мурашек и улыбку на губах.       Стопки бумаги для эскизов, гладкие и шершавые, белоснежные и не очень, лежали рядом, маня оставить первый штрих и немедленно начать творить что‑то новое.       Вокруг было ещё так много всего: лаки, отливающие перламутровым блеском, растворители с их резким, но таким вдохновляющим запахом, палитры для красок разного размера, инструменты для графики, блестящие металлом… Всё это теперь принадлежало ему одному и ждало вдохновения, его таланта, будто само пространство затаило дыхание в ожидании первого мазка.       Само же помещение поражало своей лёгкостью и в то же время надёжностью: стены из прочного металла и стекла пропускали дневной свет, а лучи играли на стеклянных панелях, рассыпаясь на сотни бликов, и ложились золотыми пятнами на пол, скользя по мольберту. Оно казалось почти невесомым и в то же время неуязвимым. Ни один шторм не смог бы поколебать его основы, ни одна буря не смела бы унести эту хрупкую мечту, обретшую форму и очертания – надёжные сваи крепко держали всю конструкцию.       И да, сюда уже начали заглядывать гости: любопытные местные жители, шумные мальчишки, которые, конечно же, наследили, оставляя повсюду отпечатки пальцев и крошки от печенья, как жест гостеприимства. Но Тэхён не сердился, напротив, он радовался этому хаосу, этой жизни, наполнившей это пространство. Он смотрел, как детвора с восторгом разглядывают стеклянные стены, как взрослые кивают одобрительно, перешёптываясь между собой, и сердце наполнялось теплом. Он стоял возле огромного окна в пол, молебно сложив руки ладонями перед собой, и почти не дышал – настолько сильным было ощущение счастья. Его взгляд скользил по линиям мольберта, по бликам на стекле, по аккуратно расставленным баночкам с красками, и на губах сама собой цвела улыбка – искренняя, светлая, почти детская.       В этот момент Тэхён чувствовал себя по-особенному, словно впервые за эти долгие два года он вдохнул полной грудью, будто мир наконец‑то распахнул перед ним свои объятия... Только вот... В глубине души он не мог понять, за что ему всё это. Чем он заслужил такое внимание от альфы? Почему именно он? Эти вопросы крутились в голове и дико будоражили, заставляя сердце биться чаще от смущения и благодарности.       Он всё чаще вспоминал тот их странный разговор на пляже, как Чонгук говорил ему такие странные вещи, якобы он вовсе Мичиру, а Тэхён... Тэхён... Он впервые произнёс это имя мысленно, пытаясь применить его себе, и... ему нравилось это имя, понравилось произношение звуков и букв, только он до сих пор боялся его, как огня...       И внезапно он дёрнулся, будто его ошпарило кипящими брызгами, и Тэхён отошёл в сторону от окна, не понимая – что случилось... И в его глазах застыло какое‑то странное видение – огонь…       Много огня, и не просто пламя, а целая стихия, пожирающая пространство с тихим, зловещим шелестом и треском, будто сам воздух стонал под его натиском. Пламя вздымалось волнами, переливалось багровыми и оранжевыми всполохами, искажало очертания предметов, превращая знакомый ему мир в хаотичную, пылающую бездну. Оно шипело и трещало, скалилось и плевалось брызгами пламени, словно смеялось над беспомощностью человека, а дым, густой и маслянистый, полз по стенам, обвивал ноги, пытался задушить, отрезать от мира. И раздался чей‑то далёкий и фантомный крик – нечеловеческий и такой многоголосый, как эхо, раздирающий крик, словно отзвук чужой боли, затерянный во времени. Этот голос... Он проникал в самое сердце, заставляя кожу покрываться липкими мурашками, а пальцы непроизвольно сжиматься в судорогах.       Мичиру слышал, как звук то нарастал, то затихал, будто этот кто‑то звал его из-за границы страшной реальности. Он видел чей‑то силуэт в этом чёрном дыму, размытый силуэт, искажённый пламенем, как он тянул к нему руки – то ли в мольбе, то ли в угрозе. Он видел чужие руки и пальцы, вытянутые вперёд, дрожащие в такт колыханию пламени, и чувствовал, как внутри него что‑то рвётся. В груди нарастало давящее ощущение, будто невидимая рука сжимала сердце. Он бы и хотел отпрянуть от этого ужаса, но ноги словно приросли к полу, а дыхание стало прерывистым и рваным.       А потом жуткий всплеск и яркий, почти белый свет, будто вода ударила в раскалённые угли, и оглушающая тишина и пустота, словно в его голове отключили все звуки. А потом леденящий холод и тишина, как в подземелье, безжизненная и абсолютная тишина. И ни звука... Ни дыхания, ни биения сердца, а сплошное ничего, в котором тонули все ощущения. Время остановилось и мир замер, и в этой тишине Мичиру отчётливо слышал собственное сердцебиение – быстрое и паническое, будто пытающееся напомнить ему, что он ещё здесь, что он ещё жив...       А дальше забвение, как лабиринт, без света и звука, без тепла и любви... Затем взгляд тёплых глаз, в которых застыла забота и волнение. Он смотрел в эти глаза, отражающие тепло, глаза, которые стали ему родными... глаза почти отца, или… Кого‑то ещё?       Мичиру оглянулся, чувствуя на себе взгляд, в котором читалось что‑то такое, чего он не мог ещё определить и назвать. На него смотрели так, будто этот человек знал о нём больше, чем он сам о себе, будто он видел все его страхи, спрятанные глубоко внутри.       Зрачки альфы казались бездонными, и на мгновение Мичиру почудилось, что в них мелькают те же всполохи огня, те же тени из его видения.       Несколько минут он стоял, едва ли чувствуя своё тело, словно оно стало чужим, а душа где‑то застряла между реальностью и тем кошмаром, что только что промелькнул перед его глазами. Кожа покалывала, будто тысячи невидимых иголок впивались в него. В ушах шумело, и этот шум напоминал отдалённый гул пожара, который всё ещё где‑то бушевал, может быть и в его памяти, а может и где‑то ещё.       Время растянулось, превращаясь в вязкую массу, в которой он тонул, не в силах пошевелиться, не в силах закричать. А потом омега крупно вздрогнул, когда его обняли тёплые руки – он резко повернулся, врезаясь взглядом в глаза Намджуна, и почувствовал, что он дома...       Ощущение было мгновенным, почти болезненным, как глоток свежего воздуха после удушья. Тепло его ладоней пробивалось сквозь оцепенение, возвращая его в реальность. Тэхён со всей силы вцепился в его огромные плечи, вдавливаясь тонким телом, как в свою опору, и услышал тихий и взволнованный голос Нама,       — С тобой всё хорошо, мой Мичиру?       Альфа смотрел на него очень пронзительно, словно хотел прочитать его мысли, проникнуть в самую глубину того, что терзало его изнутри, хотел бы забрать все страхи. Его взгляд был одновременно успокаивающим и тревожным, будто он видел не только его, но и то, что стояло за ним в тени его спящей памяти. Омега оглянулся и страх стал исчезать – всё было на своих местах, всё было привычно: как и минуту назад. Тонкие тюлевые занавески слегка колыхались от приоткрытого окна, за которым шелестел ветер, донося крики чаек, детвора спорили о чём-то со взрослыми – всё по-прежнему...       Но что‑то же его так сильно взволновало?       Что‑то грозное пряталось в уголках сознания, царапало изнутри, напоминало о себе тихим шёпотом, который он не мог разобрать. Он снова закрыл глаза, пытаясь ухватить обрывки видения, но они ускользали, таяли, как дым. Только где‑то глубоко внутри, в самой тёмной части его памяти, что‑то шевелилось, не давая забыть, не позволяя успокоиться.       И он вдруг понял: это не первый раз. Это уже было. И, возможно, ещё повторится...       Его пальцы всё ещё дрожали, а в горле стоял ком, мешающий дышать. Он прижался к Намджуну чуть сильнее, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но где‑то на краю сознания всё ещё мерцали те всполохи – далёкие, пугающие, неотвратимые... А потом он глянул в сторону, с разбегу врезаясь в чёрные глаза, смотрящие на него как-то по-особенному – трепетно и нежно, и даже печально, что в душе омеги всё сжалось... Чонгук стоял в стороне, а уголки его губ, как и подбородок, слегка дрожали, а в глазах читалось что-то непонятное, и у Мичиру от такого взгляда перехватило дыхание.       Чонгук всё это время стоял у глухой стены и молча наблюдал за омегой. Он видел, как загорались его глаза, как дрожали кончики пальцев, коснувшиеся холста, как на лице расцветала та самая улыбка, такая редкая нынче, но настоящая, которую он так любил. И впервые в жизни он боялся за свой труд – его Тэхён всегда был его главным критиком, самым строгим и честным судьёй. А сейчас, когда его память была заточена в темницу прошлого, Чон не знал, как он воспримет этот подарок, в который он вложил свою душу.       А потом сердце альфы дрогнуло, когда он заметил разительные перемены в омеге – как его лицо напряглось, а в глазах появился первобытный ужас, как он сжался весь, как маленький ребенок, словно его какая-то боль скрутила по рукам и ногам, и хотелось броситься к нему, сгрести в свои объятия, скрыть от всего мира, но он не мог себе позволить такой роскоши, и его глаза панически стали искать Нама, чтобы хотя бы он успокоил омегу. И Намджун появился, будто бы из ниоткуда, и Чонгук выдохнул, понимая, что всё это время не дышал...       Он видел в глазах Кима страх, и понимал его, и он был безмерно благодарен ему. А потом их взгляды встретились, и альфе казалось, что они здесь одни, и никого вокруг не было, и в самый раз бы да подойти и заглянуть в эти глаза, в которых только что пылал страх, и унять все тревоги поцелуем...       Гости стали расходиться, оставляя хозяев положения одних, и даже Намджун ушёл, только не сразу – он ещё какое-то время стоял и смотрел на своего мальчика, как тот преображался на глазах, и это не могло не радовать, но... и огорчало тоже, хотя кто он такой, чтобы влезать в судьбы людей...       Оставшись наедине, молодые люди не сразу поняли, когда откуда-то зазвучала тихая музыка, Чонгук, подойдя ближе, пригласил Тэхёна на танец, и их тела сами начали двигаться в унисон, медленно переступая на одном месте, поддаваясь магии ритма. Из‑за двери осторожно показалась милая мордашка Чимина – его глаза горели любопытством, а на лице застыла улыбка. Ну и куда уж без неугомонного Джая – пёс, не дожидаясь разрешения, ловко протиснулся в дверь, мягко(по его собачьему мнению) отталкивая омежку своей ощутимой мощью, пока тот не шлёпнулся на пол. Пёс тут же огляделся в новом помещении, виляя хвостом, будто бы одобряя внезапный праздник. Тэхён наклонил голову, с нежностью глядя на верного, ушастого друга, а Джай замер возле них, заглядывая каждому в глаза, будто бы хотел убедиться, что и ему позволено разделить этот момент. В его собачьем взгляде читалось чистое, бесхитростное счастье. Чонгук тихо сказал, чуть улыбнувшись:       — Это лучше, чем клуб… Тут нет очереди за напитками и можно танцевать в тапочках, — на эту фразу Тэхён улыбнулся, и альфе показалось, что в галерее стало светлее.       Он почувствовал, как внутри него всё расцветает: будто где‑то глубоко распускаются нежные бутоны, наполняя душу лёгким, воздушным восторгом. Они так и стояли, слушая звуки музыки и глядя друг на друга, впервые сохраняя эти хрупкие мгновения в памяти, как драгоценные кадры домашнего фильма. В воздухе витала атмосфера чего‑то настоящего: простого, тёплого, своего и такого, что хотелось сберечь и вспоминать в холодные дни, как напоминание о том, что счастье бывает тихим, уютным и совсем рядом...

***

      — Я чего‑то не знаю?.. — услышал Намджун тихий голос омеги и опустил газету с новостями, а потом, сняв очки, он поднял голову, и глянул, как его Мичиру застыл на пороге его комнаты, — Ты ничего не хочешь мне рассказать?..       Омега стоял, едва ли чувствуя своё тело от волнения – всё сжалось в одну горошину, готовую лопнуть при малейшем нажатии. Тэхён смотрел на мужчину и не знал, как его называть – родным ли человеком, или нет, и это убивало...       Намджун глубоко вздохнул, и в воздухе повисла тяжёлая тишина – казалось, что даже часы на стене перестали тикать. И он понял, что пришло, наверное, время рассказать всю правду, откуда Тэхён появился, что с ним случилось, почему он не помнит свою жизнь, а лишь последние два года. Он глазами указал ему на стул.       — Присядь, пожалуйста...       Омега медленно прошёл вглубь комнаты и сел за стол, опустившись на самый край стула, а руки зажал между коленками. Его взгляд метался по комнате, избегая встречи со взглядом альфы. Намджун отошёл до окна и стал говорить медленно, осторожно подбирая слова:       — Тогда был мой день рождения... — да, его день рождения до определенного момента был праздником, а после только датой в календаре, — Я был на побережье... В тот день шторм бушевал уже сутки... Мы с Джаем вышли к морю, чтобы подышать... — Мичиру видел, как альфа сжимал пальцами подоконник, как его спина напрягалась, а Намджун... Он боялся – боялся глянуть в глаза омеге, боялся найти там упрёк, страх или, не дай бог, нелюбовь... — Я бросился в воду, но меня всё время относило волной, — продолжал он говорить, не оборачиваясь, — Было чертовски холодно... — он вспомнал те волны, бьющиеся о скалы, ту белую пену, и как Джай, не побоявшись за свою жизнь, стрелой прыгнул в воду, а потом его голова появилась над водою, — Течение тащило в сторону... И когда я наконец-то дотянулся до тебя... Ты был без сознания – бледный, как полотно, а твои пальцы... — он вздохнул, сжав губы, а потом очень медленно выпустил из себя воздух, — Ты держал платок... — Мичиру закрыл глаза, чувствуя, как горло перехватывало чем-то тугим.       Намджун замолчал, сглатывая ком, и повернувшись, подошёл к столу, доставая из боковой полки прозрачный пакет с вырезками из газет.       Омега ощутил, как в сердце стало и теплее и холоднее одновременно – он знал, что Намджун любит газеты больше, чем виртуальный мир, и часто вырезал из них понравившуюся статью, так просто – на память. И мысли понесли его, когда он перечислял, что альфа больше любит мясо, нежели рыбу, что он обладал таким уникальным даром ломать предметы, и он не мог его перестать любить, несмотря ни на что...       Между тем, альфа протянул пакет омеге, и тот хаотично смотрел на газетные вырезки, боясь к ним прикоснуться – прикоснуться к своей истории, которую он не помнил... А вдруг ему не понравится то, что он там может обнаружить, вдруг его жизнь была ужасна и трудна? Он смотрел на свои фото, на прежнего себя, и его охватывало непонятным ощущением – он тогда был таким красивым, а сейчас... Он тронул свою голову, почти лысую, и слёзы потекли по лицу... Он смотрел на фотографии альфы, на своего мужа по сути, на его красивый профиль, читал про его должность, про его жизнь в целом, и находил его таким удивительно красивым.       — Вы очень красивая пара, — словно читая его мысли, прошептал Намджун, — И когда я увидел вас рядом... — он горько улыбнулся, — Я увидел, что вы практически одно лицо, поделённое надвое...       Мичиру дрожащими руками взял первую заметку:

«Кораблекрушение у мыса ”Ветреный”: один пассажир спасся, один пропал без вести»

«Спасатели завершили поиски: надежды нет»

«Свидетели сообщают о странном спасении: мужчину вынесло из моря, а его супруг так и остался ненайденным»

      — Я нашёл тебя двенадцатого сентября и твоя дата смерти тоже – двенадцатого сентября... — тихо произнёс он, — Из‑за удара головой и переохлаждения мозг заблокировал воспоминания. Ты помнишь только последние два года с того момента, как пришёл в себя здесь, у меня дома.       Мичиру молча бегал глазами по строчкам. Его руки дрожали, губы беззвучно шевелились, а в комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы. Намджун замер, затаив дыхание. Он боялся, что Тэхён сейчас сорвётся с места, что убежит, что забудет и не вернётся. В голове крутились тысячи «а если»:

      А если он решит, что он лжёт?

      А если он возненавидит его за то, что он скрывал правду?

А если…

      — Почему «Мичиру»?.. — он поднял мокрые глаза на альфу, не в силах унять дрожь подбородка.       — Это первое, что ты сказал тогда... — едва слышно прошептал Намджун, чувствуя, как сжимается горло...       Он не смотрел, как Мичиру уходил, он только слушал его шаги – едва тихие, а потом дуновение сквозняка, и Намджун почувствовал, что он пропадает... Прям сквозь землю пропадает, а его глаза... Он уже ничего не видел, он только дышать не мог – горло будто пережало цепями, и он накрыл рот рукой, только бы не выдать горькое стенание...       Сколько так времени прошло, он и не знал – может быть минута, а может быть и час, но вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Он боялся обернуться, боятся увидеть то, чего ему не хотелось бы увидеть, боялся, как огня... А потом он почувствовал, будто огромный камень, давивший на душу, рухнул к его ногам, когда тонкие руки обняли его со спины, и Ким выдохнул... Он накрыл омежьи руки своими – крепко, отчаянно, будто держался за ниточку, связывающую их.       — Спасибо, — прошептал Тэхён только это слово, но в него было так много всего вложено – благодарность, страх, растерянность, робкая надежда...       Намджун обернулся, осторожно обнял омегу в ответ, и закрыл глаза, и понял, что он выжил – он в который раз выжил: сначала он выжил после землетрясения, а сейчас он выжил после тяжёлого откровения.       Где‑то далеко за окном всё ещё шумел ветер, но здесь, в этой комнате, в этом доме, впервые за долгое время стало по‑настоящему спокойно.