Я для тебя останусь светом...

***

😥🥺😥

      Чимин сидел на подоконнике, подтянув колени к груди, и бездумно смотрел в пыльное окно. Из соседней комнаты снова раздавались громкие голоса опекунов: пьяная брань и ругань, грохот упавшей посуды, хриплый смех и звуки телевизора. Он плотнее закутался в старый свитер – тонкая пряжа почти не грела, но хоть как‑то помогала чувствовать себя в безопасности.       За свои одиннадцать лет он уже привык к этому, хотя как можно привыкнуть к такой жизни? Он не терпел сожалений и привык прятаться в своей крошечной комнате, когда становилось совсем худо... Научился не вздрагивать от каждого резкого звука, привык к тому, что его существование не имело значения ни для кого – он был просто тенью в этом доме, где вместо тепла царили холод и равнодушие, как и в этой жизни, где казалось, он был лишним...       Чимин всегда и во всём был виноват: он ловил на себе обвиняющие взгляды – тяжёлые и упрекающие, он чувствовал себя мебелью, об углы которого сбивают мизинцы, а не живым человеком...       «Зачем нам этот объедок?» — слышал он в свой адрес обидные слова, и чаще всего это говорили при нём же, будто он пустое место... Эти слова врезались в память, как тупой и ржавый нож, и каждый раз, когда он вспоминал их, внутри всё сжималось от боли...       В школе с Чимином никто не дружил и он старался быть незаметным, хотя даже и это не помогало – его дразнили, называя сыном утырков. Он не рассказывал никому о своей жизни – стыдно было признаваться, что дома его никто не ждёт с тёплым ужином и добрым словом, а вместо этого – его встречали грубым подзатыльником и матерными оскорблениями.       И однажды всё изменилось, когда в их классе появился новенький альфа, и Чимин впервые понял, что значит чувствовать влюблённость. Субин несколько раз вызывался проводить его до дома, просто так, без задней мысли, как он говорил, но Чимин сначала отказывался и сопротивлялся, придумывая всякие разные отговорки, но тот был настойчив. И когда они стояли у его калитки, из открытых окон доносились крики и брань. Чимин замер, чувствуя, как к горлу подступает ком – он боялся поднять глаза на паренька, и он не выдержал позора, и слёзы хлынули сами собой, горячие, горькие... Чимин закрыл лицо руками и плечи затряслись – ему было так стыдно... так невыносимо стыдно за то, что Субин увидел его жизнь такой, какая она есть – горькая и безвозвратно утерянная. Мысли атаковали его, мол, вот сейчас он отвернётся и подумает:

«Зачем мне это?

Зачем мне связываться с кем‑то, у кого такая семья?»

             Но Субин не ушёл – он просто подошёл ближе и осторожно положил руку на плечо омежки.       — Всё будет хорошо, — сказал он так твёрдо, что в это почти можно было поверить, — Ты не один...       Чимин поднял на него заплаканные глаза и увидел в его взгляде не презрение, не жалость, а понимание и поддержку. И в этот момент что‑то внутри него оттаяло, и впервые за долгие годы он почувствовал, что есть кто‑то, кто видит его настоящим – не тень и не обузу, а человека, который заслуживает тепла и заботы...       Но ведь все знают, что дети бывают очень жестокими.       Они подчинены законам прайда – у них обязательно находится вожак или подстрекатель, и это очень страшно... Стоит только мнимому вожаку дать клич, прайд пойдёт на всё, только бы не отличаться от других. Во дворе, на перемене, в чате – неважно где, сцена повторяется из года в год. Кто‑то становится мишенью, кто‑то зрителем, а кто‑то исполнителем чужой воли. И никто не решается сделать шаг в сторону, сказать «хватит». Потому что цена слишком высока: изгнание, насмешки, одиночество. А жертва уходит, опустив голову. И в её глазах не злость, а боль. Боль, которую потом долго придётся залечивать, если вообще получится...       Спустя несколько дней, новость всколыхнула всю школу: до потери сознания избили нового ученика, что считалось чем-то из ряда вон выходящим, а после пошёл слух, что Субина избили именно из-за Пака и только потому, что «свой в доску пацан» связался с утырком...       Были разбирательства, была полиция, были ПДН, но концов никто так и не нашёл, и руководство школы вынесли свой вердикт – «Ну это же дети...»       А потом и Чимин испытал на себе необоснованный гнев стадного рефлекса всего класса – его избили за старыми воротами школы, снимая всё это издевательство на видео, и оставили лежать на земле, всего в крови, с ссадинами и синяками, а защищать его никто так и не пришёл, и ему было так обидно... На больничном он пролежал неделю, а после, вернувшись в школу, он увидел, насколько жёстким бывает буллинг – за его спиной улюлюкали, ему портили книжки и тетради, его рюкзак прятали по школе... Он не мог пожаловаться – стало бы ещё хуже, и на другой день Чимин просто не пошёл в школу, и никто не поинтересовался, что случилось с ребёнком! И вот так вот уже два месяца...       А потом с ним «случился» Чонгук, и омежку не отпускал липкий страх, что и этот человек, рано или поздно, но увидит, в каких условиях он живёт и узнав всю его подноготную, откажется от него... И правда, зачем ему такие странные люди в его окружении..?       А сегодня утром Чимина разбудило предчувствуе, словно что-то должно произойти, и он, сидя на подоконнике, смотрел в пыльное окно. Он услышал мягкий скрип шин по грунтовой дороге, и к их дому подъехал автомобиль, и омежка, не зная, чего ему ждать, сорвался с места...

***

      Новый день принёс кардинально новые изменения, словно сама судьба перетасовала карты, переписав сценарий жизни Чонгука в одно мгновение. Воздух вокруг него будто бы зарядился электричеством перемен: ещё недавно ему казалось, что он попал в самый центр эмоционального вихря, а сегодня он уже стоял на пороге в неизвестность, готовый шагнуть за пределы привычного мира.       Он передал все свои полномочия на верного помощника господина Ли и его заместителя, ссылаясь на непредвиденные обстоятельства, и в этих словах таилась какая‑то недосказанность, тяжёлая, как свинцовая завеса. Он не стал ничего объяснять ни коллегам, застывшим в немом изумлении, ни партнёрам, чьи вопросы повисли в воздухе.       В коридорах офиса шептались, строили догадки, но правда оставалась за семью печатями, как и в глубине души самого альфы.       — Мне нужно время, — говорил он ошеломлённому господину Ли, глядя прямо в глаза.       В его голосе не было колебаний, только спокойная уверенность человека, который знает, что его компания в надёжных руках. Он видел, как удивление на лице Ли сменялось пониманием, а затем и одобрением.       Собрав волю в кулак, Чонгук начал готовиться к отъезду. Он приобрёл самые базовые вещи для пребывания вне мегаполиса: свободную куртку, не сковывающую движений, прочные брюки, высокие ботинки, способные выдержать долгие прогулки по неровной местности, и несколько непритязательных аксессуаров – ничего лишнего, только то, что действительно могло бы ему пригодиться вдали от городской суеты. Каждый предмет словно символизировал новый этап: простота вместо роскоши, свобода вместо расписания, тишина вместо гула огромного города.       Перед тем как отправиться на остров, Чонгук сделал то, о чём давно мыслил – он поехал к дому юного Чимина. Он запомнил, куда привозил мальчика в тот неблагополучный район, и уже тогда жалел, что не забрал его с собой...       Вот и сейчас, стоя у калитки, альфа нервно сжимал и разжимал кулаки, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук был слышен на всю улицу. Кто‑то назвал бы его поступок нечестным, скользким, возможно, даже подлым и сомнительным, ведь у каждого своя правда, но Чонгук признался себе, что он отчаянно нуждался не только в его помощи, но и в самом Чимине, как в солнечном лучике среди грозовых туч.       И каково же было его удивление, когда только подъехав к его дому, оттуда вышел мальчик, словно ждал его. Они сидели в салоне автомобиля и молчали, и Чимин чувствовал, что должно что-то произойти...       — Ты хотел бы поехать со мной на остров? — голос альфы чуть дрогнул, предлагая такое, но Чонгук тут же взял себя в руки, — Там красиво, спокойно... — и он бросил эту наживку, стараясь, чтобы она выглядела, как спонтанная идея, как добрый жест, — Там ты бы мог собирать самые лучшие ракушки – огромные, перламутровые, каких нигде больше не найдёшь. И плести из них фенечки...       Фраза прозвучала небрежно, почти мимоходом, но внутри у него всё сжималось от стыда – Чонгук мысленно признался себе, что без Чимина он просто не справится, ему нужен этот смышлёный пацан. Он хотел, чтобы Чимин был рядом с ним, рядом Тэхёном, и не только как проводник, но и как друг.       — Если нет, то я пойму тебя, — он забегал вперёд с объяснениями, и хотел было извиниться за неприемлемое поведение и уйти, но на сердце потеплело, когда он увидел улыбку на милом личике. И он почувствовал, как волна эйфории накрывает его с головой.       Хотя он не мог отрицать и того, что где-то внутри его души и засел вопрос – почему ему небезразлична судьба этого мальца? Чонгук не мог объяснить себе этого и он не искал причин, он просто чувствовал, как внутри просыпается что‑то давнее, почти забытое: потребность оберегать, направлять, быть опорой. А может быть в Чимине он увидел отблеск собственной юности – такой же порывистой, неприкаянной, или дело было в чём‑то другом, в той удивительной способности детей верить в чудеса, в возможность начать всё заново, в силу одного единственного доброго жеста.       А Чимин сидел, не дыша, и не мог поверить, что и такое бывает – у него появилась возможность пожить с нормальными людьми, в нормальной обстановке, и он, как мог, так и сдерживал себя, только бы не наброситься на мужчину с радостными визгами! Он убежал домой и уже через несколько минут нырнул в машину легко и порывисто, словно давно ждал такого приглашения. Его движения были стремительными: рюкзак на плече, взгляд, полный нетерпеливого восторга, и вот он уже застёгивает ремень безопасности.       А его опекуны...       Они даже не вышли на улицу и не поинтересовались, куда это он собрался, хотя Чонгук видел, как дёрнулась занавеска и кто-то посмотрел в окно. Ни вопроса, ни оклика, а только приглушённая нецензурная брань из прихожей, да стук посуды на кухне. Чонгук понимал, что это не останется без внимания – наверняка кто‑то начнёт задавать вопросы, шептаться за спиной, осуждающе качать головой. Но сейчас, когда солнце золотило асфальт, а дорога манила вперёд, всё это казалось далёким и неважным.       Чон молча завёл двигатель и машина плавно тронулась с места, унося их прочь от серых городских улиц, от равнодушных окон, от всего, что напоминало о буднях. Он поглядывал на Чимина краем глаза: омежка прижался лбом к стеклу, и его пальцы нетерпеливо барабанили по коленкам, а на губах играла улыбка – робкая, но такая живая, что сердце у альфы почему‑то сжалось.       Машина мчалась вперёд, навстречу морю. Ветер бился в лобовое стекло, и Чонгук поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует, что впереди не просто поездка, а что‑то большее. Что‑то, что может изменить их обоих.       Автомобиль остался на парковке, а паром уносил их в море к островам, к тому месту, где время, казалось, текло по своим законам. Они приехали на остров со значительным количеством провианта, и Чонгук знатно удивился, что им здесь не нашлось готового убежища: не было ни привычных отелей, ни пустых комнат у местных жителей, ни тем более гостевых домов. Судьба, будто испытывая их решимость, бросала им вызов, и тогда Чимин напомнил альфе за маяк, гордо возвышавшийся на скале у самого моря, тем более, что сам Намджун говорил, что там есть где жить.       Помещение внутри было ожидаемо пустым и пыльным, но целым: не обделённое привычными условиями жизни, и радовало то, что никто не мог выселить их отсюда, никто не потревожит их без приглашения.       Сквозь большие окна пробивались лучи закатного солнца, окрашивая стены в тёплые оттенки, а за спиной шумело море, будто нашептывая им двоим:

«Добро пожаловать в новую жизнь».

      Здесь, на вершине маяка, среди ветра, соли и бескрайнего простора, Чонгук наконец-то смог выдохнуть, глядя вдаль, слушая, как трещат дрова в камине и как Чимин напевал какую-то мелодию, колдуя над самым простым рамёном.       Впереди ждали дни размышлений и ожиданий, часы созерцания и, возможно, надежды на встречу с тем, ради кого он перевернул свою жизнь. Мир изменился, и они обязательно изменятся вместе с ним.

***

      Как и предполагал Чон – омеги быстро нашли общий язык, словно две ноты, случайно совпавшие в мелодию и зазвучавшие в унисон. Их смех то и дело доносился с берега: звонкий, лёгкий, почти невесомый, он кружил над песком, смешиваясь с криками чаек, шёпотом волн и лаем довольного Джая.       Чимин, ожидаемо, подружился с собакой, и всё чаще в его сопровождении убегал к дому на утёсе – его тоненькая фигурка в новой ярко-красной куртке, купленная альфой, мелькала среди камней и исчезала за поворотом тропы. А спустя несколько минут он уже мчался обратно, сияя, как утренняя звезда, и нёс с собой весточку, пока Джай сбивал его с ног своей мощью и любовью.       Омежка щебетал, как птичка, без умолку рассказывая, пока пёс поглощал литры воды.       — А знаете, что сегодня было? — его глаза горели неподдельной радостью, — Он впервые рисовал цветы, а не море! Представляете? Большие такие, красные, с жёлтой серединкой! — «Прямо как те, что растут у нас в саду», мысленно добавлял про себя Чонгук и в его сердце расцветало тепло, мягкое, трепетное и давно забытое.       Возможно ли, что Тэхён действительно вспомнил их сад, тот самый, где они когда‑то проводили выходные: Тэхён – с кистью и холстом, а Чонгук – с садовыми ножницами под присмотром мужа, а вокруг них море ароматных пионов и жасмина, роз и лаванды, колышущихся на ветру. Воспоминания нахлынули волной: запах влажной земли после дождя, шелест листьев, его смех, когда Тэхён нечаянно окатил мужа из лейки…       Чимин уплетал ванильное мороженое с шоколадной крошкой, и время от времени облизывал пальцы, совершенно не заботясь о приличиях, а Джай ждал кусочки лакомства и лихо воровал мороженое, когда омежка отворачивался в сторону. Чонгук допивал свой виски – лёд в янтарном напитке медленно таял, а вместе с ним таяла и тяжесть, годами лежавшая на душе. И впервые за два года он наслаждался вкусом алкоголя – дымным, глубоким, с нотками дуба и ванили, а не использовал его, чтобы заглушить душевную боль.       Ему так не терпелось узнать, спрашивал ли Тэхён о нём – вопрос так и вертелся шмелём на языке, жёг изнутри, но он не решался его произнести, ибо боялся услышать равнодушное «нет» или, ещё хуже, молчание. И словно читая его мысли, Чимин вдруг поднял на него свои большие, ясные глаза, и без тени лукавства выпалил:       — Он спросил, что вы тут делаете и часто сидите в одиночку на песке, как придурок.       Чонгук замер на мгновение, а потом, неожиданно для самого себя, разразился громким, искренним смехом и сам себе удивился: разве он ещё умеет так смеяться? Так свободно, так легко, и так… По‑настоящему? Адреналин взорвался в крови, разгоняя застоявшуюся тоску, а в груди разливалась непривычная лёгкость. Может быть, это и есть начало чего‑то нового? Может быть, цветы на его холсте – не просто случайность, а знак? Знак того, что прошлое не похоронено, а ждёт, когда его оживят теплом, словами и смехом, таким вот, как сейчас... И любовью...       — А потом он ещё кое-что спросил, — и мир альфы на мгновение замер, словно кто‑то нажал на паузу в самом сердце, пока он смотрел, как Чимин пил воду прям из крана, игнорируя кружку.       Передвижения звонкого омежки по небольшой комнате были такими естественными, будто он жил здесь всю жизнь, а не заселился буквально пару дней назад. Пока он пил воду, капли стекали по подбородку, падая на старый и потёртый линолеум с узором «привет из девяностых», а Чонгук замер, понимая, как внутри барабанит сердце – громко, ритмично, будто марширующий оркестр решил устроить репетицию прямо у него в груди.       — Он спросил – всё ли у нас хорошо, что мы тут с вами бомжуем?       Чимин вытирал лицо рукавом куртки и смотрел на альфу, в глазах которого застыл вопрос, а потом, так и не дождавшись ответа, омежка поспешил вниз по лестнице, за ним побежал и Джай, как верный паж для своего нового друга. Его хвост вилял так энергично, что, казалось, ещё чуть‑чуть и он взлетит.       А Чонгук остался сидеть, словно пригвождённый к стулу. Он не мог сдержать радостных слёз – они катились по щекам, оставляя тёплые дорожки, и он даже не пытался их вытереть. В этот момент он узнавал своего супруга – того самого, который постоянно переживал за каждую комаху (и искренне сердился, когда кто‑то случайно её прихлопывал); за каждую животинку (однажды он три часа выхаживал замёрзшего воробья, а потом торжественно выпустил его на волю с криком «Лети, птичка!»), а за человека так и подавно.       Чонгук чувствовал, что настало время рушить между ними барьеры забвения. Пусть это будет сложно, пусть придётся подбирать правильные слова (а с этим у него всегда были проблемы – в голове крутились сотни фраз, а вслух получалось что‑то вроде чопорного «Уважаемые коллеги и достопочтенные гости»), но ему не терпелось снова его увидеть. Увидеть улыбку, услышать этот голос, в котором смешались солнце, весна и обещание чего‑то очень хорошего. И где‑то глубоко внутри он знал: всё будет хорошо. Потому что когда рядом такие люди с их странными привычками, заботой о комарах и способностью превращать обычный день в маленькое чудо, всё обязательно складывается именно так, как нужно... Он постарается оживить моменты из их прежней жизни, и не ради себя, а ради них обоих, ради того, что когда‑то было таким живым и настоящим. Пусть это и будет не сразу. Пусть путь будет тернист и извилист, как та тропинка в лесу, по которой они когда‑то бродили, держась за руки, едва ли не потерявшись в трёх соснах...       Ведь, как говорят психологи – нужен триггер, что‑то связанное с прошлым: запах его любимых духов, мелодия их свадебной песни «Swim», и та фотография, где они смеются на фоне осенних листьев… Что‑то ведь должно пробить брешь в стене амнезии и позволить воспоминаниям просочиться сквозь трещины.       И он начал с малого.       Он попросил Чимина оставить на столе ту самую брошь в виде бабочки, которую Чонгук подарил на их годовщину, а Тэхён тогда сказал, что бабочка напоминает ему о свободе и о краткости жизни.       И уже вскоре Чимин радостно сообщил новость, что они с Тэхёном ходили по пляжу, и тот всё время молчал, держа брошь в руках, и на вопрос младшего – о чём тот задумался, Тэхён не мог сразу ответить, а его глаза бегали, как встревоженные мотыльки.       — У тебя бывает такое, — спрашивал омега, — Что ты не можешь ухватиться за мысль и она всё время ускользает, но ты знаешь, ты просто уверен, что с тобой что-то похожее уже случалось, только ты не помнишь где и когда это было? — Тэхён смотрел на своего юного друга, как тот рассматривал ракушки и складывал их в рюкзак, и как Чимин мило пожимал плечами и мотал головой, а Тэхён смотрел на брошь и не мог понять, откуда ему знакома эта вещица...       В другой раз Чимин включал на всю громкость ту самую песню – их свадебную, которую, как ему сказал Чонгук, они вдвоём выбирали, а потом и танцевали, забывая обо всём на свете... Маленький Чимин кружился вокруг омеги, раскидывая руки в стороны, представляя, как он плывёт, и напевал тоненьким голосом: «Swim... Swim...», а Тэхён задумчиво смотрел на омежку и пытался уловить что-то ускользающее от него.       Однажды Чонгук, воспользовавшись старой и допотопной духовкой, случайно отыскавшейся в подвале маяка, сам лично приготовил любимый пирог Тэхёна с вишней по рецепту его дедушки – тот самый, что пах детством и теплом, и лично принёс к нему, замотав в пищевую фольгу. Да, признаться честно, Намджун вообще не обрадовался визиту Чона, но деваться было некуда, и им пришлось пережить и этот вечер.       Потом они снова долго ходили по пляжу, и Чонгук ловил его мимолётные взгляды, в которых, возможно, и проскальзывало что-то знакомое, и Чонгук решил не маячить перед омегой слишком часто, не душа его своим навязчивым присутствием и давая ему время на раздумья. Он готов был разбиться в щепки, только бы влюбить его в себя заново – влюбить в себя своего же мужа.       Он был очень терпеливым и старался не надоедать ему, лишь вскользь появляясь в зоне видимости, а когда их взгляды всё же пересекались, Тэхён дарил ему свою робкую улыбку. И пусть в ней и не было того желаемого узнавания, которое могло бы стать для альфы самой большой наградой, пусть его улыбка была осторожной, прощупывающей, но это уже было хорошо.       Чонгук стоял на распутье, словно в густом тумане, где не видно ни тропы, ни ориентиров. Он признавался себе в своей слабости, что никогда прежде не сталкивался с чем-либо таким, и разум искал всё новые и новые зацепки.       Он вышел на балкон, глубоко вдохнул свежий морской воздух и устремил взгляд вдаль. Там, на горизонте, несколько кораблей медленно маневрировали, перекликаясь протяжными гудками, будто вели между собой неторопливый разговор. Волны разбивались о скалы, и мерный шум прибоя на мгновение успокоил его, но лишь на мгновение. Ему нужна была ясность ума, острая, как лезвие, но вопреки этому Чонгук снова налил себе виски, с лёгким звоном бросая в стакан несколько кубиков льда. Он ходил по округлому балкону – то погружался в тяжёлые раздумья, то усилием воли заставлял себя ни о чём не думать. Мысли кружились вокруг одного: как найти брешь в пробелах его памяти и как это можно развернуть вспять?       Снова зайдя в комнату, он остановился у небольшой навесной полки с книгами, которую раньше не замечал – книги стояли ровными рядами, пыльные и забытые.       — Неужели их кто‑нибудь читал? — тихо спросил он себя, и поставив стакан на стол, взял одну из них – крайнюю, самую маленькую, с пожелтевшими страницами и потрёпанным корешком.       Раскрыв книгу, в которой было не более ста страниц, он бегло пробежал глазами по строкам, затем сел в кресло у окна, и сам не заметил, как погрузился в чтение. Чонгук не мог бы с точностью сказать, когда в последний раз он читал художественную литературу – его годы пролетели в суете, делах, встречах, в бизнесе, а книги отошли на последний план.       Но сейчас его просто поглотил сюжет.       Книга оказалась любовной, лирической, полной нежности, сомнений, робких признаний. В какой‑нибудь другой момент Чонгук бы, возможно, отложил её, не дочитав и первого абзаца, но сейчас он неотрывно читал, увидев в главных героях себя и Тэхёна. Словно кто‑то подсмотрел за их жизнью и бережно перенёс на печатные страницы самые сокровенные моменты – их взгляды, прикосновения, слова, сказанные шёпотом, даже самые страшные моменты были чем-то схожи с главными героями, как испытание любовью и временем.       Как прошло полтора часа – Чонгук и не заметил. Он читал быстро, как он выражался «по диагонали», схватывая самые важные моменты, и загибал уголки там, где его поражала мысль автора, где он видел жгучее сходство с их жизнью.       Когда он перевернул последнюю страницу, он закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё колотилось – он словно прожил их время заново, только глядя на всё со стороны. Альфа посмотрел на год издания – это был год его рождения. Он усмехнулся и покачал головой: — Ну надо же…       И тут его посетила мысль – яркая, внезапная, как вспышка молнии. Сердце забилось чаще. Сунув книгу во внутрений карман куртки, он вскочил с кресла и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Уже совсем скоро он подошёл к дому на утёсе.       Ступени скрипели под ногами, а солёный ветер трепал волосы. Как и следовало ожидать, его приход не стал сюрпризом, не стал он и приятной частью дня для хозяина. Намджун, возившийся на веранде с каким-то чертежами, скользнул по альфе хмурым взглядом и, бросив всё, сразу демонстративно уселся в кресло, скрестив руки на груди. Его поза была явно негостеприимной, но это Чона это только позабвавило. Он улыбнулся и произнёс:       — Знаю, ты не ждал меня. Но мне нужна твоя помощь, — Намджун сидел неподвижно и взгляд его кипел, когда он кусал собственные губы, — Можешь отворачиваться от меня сколько хочешь, но мы оба знаем, зачем я здесь, — Чон достал книгу из кармана, показывая её Киму, — Я хочу прочитать ему это.       Чонгук стоял и смотрел на альфу, как у того желваки плясали на скулах, но Ким не проронил ни слова, и Чонгук заметил в его глазах страх... Страх потерять сына, пусть и данного ему самой судьбой на время. И Чон решил пока не давить, ведь и он тоже понимал его – кому бы захотелось взять и отдать человека в чужие руки?!       Он сел на порог, приоткрыв двери в дом, и, найдя нужную страницу с загнутым уголком, и стал читать вслух, прекрасно понимая, что Тэхён его услышит.       Слова лились неторопливо, будто пробивались сквозь завалы старых воспоминаний. В каждом слоге таилась невысказанная боль – не кричащая, не рвущая на части, а тихая, щемящая. Его голос, звучавший в этой тишине, был низкий, чуть хриплый, с едва заметной дрожью на длинных гласных. Чонгук слышал собственное дыхание, слышал, как скрипят половицы под ногами Намджуна, как где‑то вдалеке стучал маятник старых часов, отсчитывая мгновения, которые уже не вернуть. А потом он услышал тихие шаги и почувствовал, как мурашки разбредаются по спине, словно тонкие пальцы осторожно касались кожи.       Он не обернулся, нет, не решился... Вместо этого он продолжил читать чуть медленнее, будто давая и себе и ему время собраться с мыслями.       «В прихожей было темно, когда он вернулся домой, и, не включая свет, сел на пол. Стены давили на него с немыслимой силой, напоминая о всех днях, проведённых в горьком одиночестве. Он пытался жить, пытался менять привычки и дверные замки, но всё это такие пустяки по сравнению с самой жизнью… Он ходил нараспашку и без шарфа, самому себе на зло простужался, и каждое утро в зеркале отражался кто‑то другой – кто‑то уставший от жизни и от боли в сердце. Он ловил своё отражение и не узнавал себя: где тот альфа, который был влюблён в своего омегу, верящий в чудеса и строящий планы на жизнь? Тот, кто мог проснуться ни свет ни заря, чтобы бежать в кафе на набережной, встречать рассвет и самый красивый взгляд карамельных глаз... На виске подрагивала жилка, а глаза казались потухшими, будто в них больше не осталось ни искры, ни мечты. Он словно поставил себя на паузу и всё время спрашивал у тишины: «Помнишь ли ты меня в своём новом измерении?» А за окном стеной ледяной дождь бился каплями в стекло, как забытыми слова, которые так и не были сказаны. Он погибал в этой тишине, медленно, почти незаметно, растворяясь в сумраке комнаты. На кухне давно остывший чай стоял с какого-то утра, покрываясь тонкой плёнкой времени, а в углу зеркала фотография в рамке, слегка запылившаяся: они вдвоём на море, оба смеются, солнце в волосах и ветер развевает яркий платок китайского шёлка... И полная пепельница на подоконнике, а в ней окурки, скрученные в спешке, как и его дни: один на смену другому, без смысла, без цели. Он снова много курил и смотрел в окно, считая капли дождя. Раз, два, три… Доходил до ста и начинал заново, сбившись со счёта. Это было единственное занятие, которое не требовало усилий... И тишина... Тяжёлая, густая, как туман над рекой. Она обволакивает, душит, заставляет дышать реже, будто даже воздух здесь пропитан воспоминаниями. Воспоминаниями о его смехе, о прикосновениях нежных рук, о страстных ночах, о том страшном дне, когда он сказал: «Мы же справимся, правда?». Он кивнул, соглашаясь с ним, ведь по-другому никак... Он закрывал глаза и вздыхал тяжело, и где‑то внутри ещё теплилась искра – крошечная, едва заметная, но живая. Может быть, именно она и держала его на этом свете. Или, может, то была надежда – глупая, упрямая, не желающая сдаваться. Надежда на то, что однажды он услышит шаги не за спиной, а навстречу. Что однажды тишина ответит: «Да, я помню тебя. И я жду».       Голос Чонгука дрогнул на последнем предложении. Он замолчал, сжал книгу в руках так, что побелели костяшки пальцев, и вспоминал, как они читали друг другу стихи, правда не всегда они были настолько лирическими, скорее в шутливой и бессовестной форме, но ведь это было!       Тэхён стоял в двух шагах от него, в том же свитере и тех же ярких носочках, и глазами, полными невысказанной боли. В руках он держал тот самый платок, который и послужил им проводником. Подойдя к двери он сел на порожек рядом с альфой, впервые не побоявшись его близости.       — Я не знаю, как это объяснить... Откуда я его помню? — прошептал Тэхён, и его голос сорвался; он кратко посмотрел на альфу заворожённо и испуганно одновременно.       — Просто душа не забывает... — также тихо прошептал Чонгук, — Всё, что мы любим, остаётся в нашей крови... — и они снова повернули головы и смотрели друг на друга некоторое время, и в воздухе повисло что-то новое, что-то хрупкое, как первый луч солнца после долгой бури.       А потом Тэхён отдал ему платок, и не говоря ни слова, ушёл... Чонгук тоже поднялся, глядя ему вслед, и хотел было сделать шаг в дом и пойти за ним, но передумал – слишком многое он хотел бы ему сказать, но... всему своё время.       Он встал и не сразу понял, что его глаза были мокрыми от слёз. Быстро их вытерев, он вздохнул, и как ему показалось, ему стало легче, словно какой-то груз, давивший на душу, постепенно отпускал его...