Я для тебя останусь светом...

***

      Утро осторожно пробиралось сквозь шторы, рассыпаясь золотыми бликами по стенам спальни. Воздух в комнате был пропитан теплом и покоем, хранящим в себе отголоски прошедшей ночи. Тэхён только недавно проснулся, ещё не до конца стряхнув с себя остатки сна, и лёг на бок, повернувшись к альфе. Он украдкой наблюдал, как Чонгук медленно просыпался – ресницы его чуть подрагивали, дыхание ещё было ровным и глубоким, и омега почувствовал, как в груди разливалась волна нежности, настолько сильной, что перехватывало дыхание... Мыслями он был в их ночи, полной трепетной близости и любви. Перед глазами плыли мгновения, как его руки, такие сильные и в то же время невероятно бережные, скользили по его телу, будто боялись спугнуть хрупкость момента. Его шёпот – тихий, чуть хриплый и обволакивающий, касался его уха, вызывая россыпь мурашек по всему телу, когда он шептал ему, — Я люблю тебя больше жизни...       Он вспоминал, как их пальцы переплетались, как их губы пекли от жара поцелуев, пока мир вокруг не растворялся в вихре ощущений. И он краснел... Щеки заливала волна румянца, и Тэхён накрылся одеялом, но было уже поздно – Чонгук всё заметил. Он уже несколько минут как рассматривал своего супруга, не слишком размежая век, и улыбался про себя, только бы не спугнуть омегу.       — О чём ты думаешь? — его охрипший и сонный голос казался ещё более родным и вызывал новую волну мурашек; Тэхён смущённо отвернулся, не сразу найдя слова: — Просто... вспоминал...       Он вспоминал их ночь по фрагментам, и было даже чуждо такое мыслить – он вспоминал... И это были не просто слова – это было действие – он мог вспоминать! Господи, какая же это, оказывается роскошь – помнить и вспоминать!       Чонгук тихо рассмеялся, притягивая омегу ближе к себе, и Тэхён уютно устроился на его плече. Альфа мягко гладил короткий ёжик волос, свободной рукой оглаживая мягкую щёку.       — Это была лучшая ночь в моей жизни, — тихо произнёс он, и Тэхён почувствовала, как капельки слёз скатились на его плечо...       В этот момент идеальным было всё – звуки и мягкий свет утра, тепло их кожи, и это удивительное ощущение быть рядом. Это было мгновение наслаждения – их первое совместное утро, как драгоценный дар, как обещание ещё множества таких же тёплых, нежных и бесконечно счастливых дней и лет...

***

      Тэхён стоял у окна, вглядываясь в облака, спешащие по небу, и уже придумывал, какими бы акварельными мазками он их разукрасил бы – розовыми и золотистыми, сиреневыми и пурпурными. Воздух был пропитан солью моря и едва уловимым ароматом первых весенних цветов, чьи белые и нежные соцветия свисали по периметру веранды.       Он глубоко вдохнул, пытаясь запечатлеть в памяти каждое мгновение, каждый оттенок этого дня – последнего дня здесь, в месте, ставшем ему домом. Комната, которая два года хранила его тайны, его слёзы, улыбки и печали, теперь казалась какой‑то нереальной, словно кадр из давнего сна.       Его взгляд невольно скользил по знакомым деталям: по потёртому ковру у кровати с выцветшим орнаментом – Тэхён помнил, как однажды, в особенно тяжёлый день, он зарывался лицом в его ворс, ища хоть какого‑то утешения...       Он смотрел на полки с ракушками, собранными на пляже, и каждая из них имела свою историю: вот эта, например, с серыми полосками, была найдена в штормовую погоду, а та, маленькая и гладкая, в день, когда Тэхён впервые рассмеялся после долгого молчания...       Он смотрел на свои новые картины, которые успел написать – простые пейзажи с морем и тремя размытыми фигурами на ней, а вдали рыжий пёс... Он их подписывал, как «Моя семья».       За окном, как обычно, кричали голодные чайки, и их голоса смешивались с мерным шумом прибоя. Тэхён провёл рукой по спинке стула, оглаживая гладкую поверхность, на котором он часто сидел вечерами, слушая рассказы Намджуна о море. Всё здесь было пропитано теплом, заботой, терпением, и тем, что постепенно исцеляло его.       Омега сел в небольшое кресло перед зеркалом, глядя на себя в отражении: глаза его горели, всё тело трепетало, в груди что-то непонятное творилось – он уже был не тем, к которому привык за эти два года, он уже был другим. Он привыкал к своему имени «Тэхён», но не мог отказаться от «Мичиру».       Он слышал, как в кухне говорили Нам с Чонгуком, и их голоса отдавались в грудной клетке приятным рокотом. На душе было и горько и сладко, ведь прощание с кем-то или чем-то всегда навевает слезу.       И как ему жить по-новому?       Он безумно хотел вернуться в свою прежнюю жизнь, но и боялся перемен.       Раскрытая дорожная сумка лежала на полу, а в ней-то и пожитков маловато – ему и не нужно было много вещей, всего хватало. Тэхён и не заметил, как в комнату вошёл Намджун, замерев в дверях, и молча наблюдал за омегой. В его глазах читалась целая вселенная – тепло, гордость и боль неизбежного расставания. Он сделал шаг вперёд, и Тэхён, не оборачиваясь, почувствовал его присутствие всем телом, каждой клеточкой: его древесный запах одеколона, едва заметный скрип половицы под его ногами, всё это стало таким родным. Омега повернулся к нему всем корпусом – их молчание было тяжким.       — Ты готов? — тихо спросил он, и его голос чуть дрогнул.       Тэхён медленно повернулся к нему и в груди всё сжалось: к горлу подкатил ком, но он смог как-то улыбнуться – искренне, светло, сквозь слёзы, которые уже катились по щекам.       — Нет, — честно признался он, — Но я должен... Я больше не могу прятаться от жизни...       Намджун кивнул и подошёл ближе, взяв его за руки – его ладони были тёплыми, шершавыми от работы и пройденных лет, но такими надёжными, и Тэхён почувствовал, как успокаивается его дыхание, как уходит дрожь, когда альфа обнял его.       — Мне море подарило сына на два года... — прошептал он едва слышно, и Тэхён почувствовал, как запекли глаза, а борода шекотала ему щёку, — А теперь тебе пора возвращаться в свою жизнь, мой Мичиру, — омега ещё крепче обнял своего спасителя и отца в одном лице, не желая отпускать его, — Ну-ну, мальчик мой, — Намджун гладил его по спине когда услышал, как тот заплакал, — Ты был моим подарком... — Тэхён поднял на него мокрые глаза.       — Мы будем отмечать твой день рождения каждый год, вот увидишь... мы устроим такой грандиозный праздник... — бубнел Тэхён забитым носом.       — Да прям, тоже мне праздник! Не велика ли радость – постареть ещё на один год!       — Не постареть, а помудреть, — поправил Тэхён его, и они оба повернулись, услышав деликатный кашель, и посмотрели на Чонгука и юного Чимина, который вплёлся в их жизни так виртуозно, что мысль о расставании с ним звучит как-то неправильно...       Альфа стоял на пороге и старался выглядеть бодрым, но в глазах читалась грусть, точно такая же, как и Чимина, и чтобы подбодрить пацанёнка, Чонгук прижал его к себе, как родного ребёнка, глядя в его огромные глаза, наливающиеся слезами...       — И помните, — сказал Намджун, обращаясь ко всем, да и подгоняя время заодно, — Где бы вы ни оказались, знайте: здесь, у моря, есть люди, которые любят вас. Которые всегда будут ждать вас, — было видно, как он старался не расклеиться, и громко хлопнул в ладони, — Так! Паром отходит через двадцать минут, и надо поторопиться, чтобы нам не пришлось за ним бежать, — произнёс он чуть громче, чем нужно, будто пытаясь развеять тяжёлую атмосферу, а Тэхён рассмеялся сквозь слёзы, в который раз обещая себе не плакать.       Они вышли на улицу.       Солнце уже поднялось над горизонтом, озаряя всё вокруг золотистым светом. Ветер играл с волнами, и Тэхён, взяв крепкую руку мужа, сделал шаг вперёд – уверенно, хотя коленки и дрожали. Под ногами шелестел песок, смешиваясь с ракушечной крошкой, и они с улыбкой смотрели, как Чимин и Джай бежали вдоль берега к пирсу, а Тэхён всё смотрел на профиль своего альфы, вспоминая их ночь... На причале все застыли, в последний раз глядя в глаза друг другу.       — Мы вернёмся, — прошептал Тэхён, обнимая альфу, и он знал, что говорит правду, — Обязательно вернёмся... — слёзы катились по его щекам, но на губах играла светлая улыбка, полная надежды.       Чонгук, подойдя к Киму, протянул ему руку, а потом, нарушив этикет, крепко обнял мужчину, и первые пару секунд Намджун было оторопел, но после его тело расслабилось и он крепко обнял молодого человека.       — Спасибо, что ты вернул мне моего Тэхёна, а меня к жизни... — они, как и положено мужикам, хлопали друг друга по спине, то ли пыль выбивая, то ли мудрости добавляя, а потом Чонгук прошептал, — Я никогда не смогу с тобой расплатиться, — на что Намджун, в своей манере, произнёс:       — Я список тебе приготовлю, — и Чонгук почувствовал, как глаза снова запекли... да что ж такое? — Береги его, — уже другим голосом сказал альфа, глядя на счастливого омегу, — Не потуши его огонь в глазах...       Намджун, стоя на пирсе, махал руками, а рядом с ним сидел Джай, едва ли понимая, что только что он попрощался с самыми лучшими друзьями...       Паром гудел, отдаляясь от берега, а Тэхён стоял у борта и смотрел, как уменьшается остров, как тает вдали знакомая фигура мужчины и собаки, ставших ему семьёй. Два силуэта на фоне моря казались частью пейзажа, частью его самого. Тэхён заметил, как Чимин незаметно смахнул слезу, а Чонгук снова обнял омежку, не давая тому расплакаться.       Тэхён прощался не с прошлым, а с этапом, который помог ему родиться заново. Впереди ждала настоящая жизнь, с ошибками и победами, с встречами и расставаниями, и он был уверен, что он готов к ней. Море шумело, солнце грело, а сердце, наконец-то, успокоилось. Оно знало: всё только начинается...

***

      Автомобиль нёсся с большой скоростью по магистрали, оставляя позади себя бескрайнее море.       Чонгук с улыбкой наблюдал за своим супругом, пока тот смотрел в окно, вспоминая давно забытые пейзажи, те самые, когда‑то казавшиеся обыденностью, а теперь всплывали в памяти, как кадры из фильма. Взгляд Тэхёна скользил по силуэтам одиноких деревьев, по изгибам просёлочных дорог, убегающих к горизонту, по старым указателям, давно потерявшим смысл для спешащих вперёд путников. Чон заметил, как на его лице промелькнула лёгкая улыбка – видимо, какой‑то образ из прошлого коснулся его души, пробудив тёплые воспоминания.       В салоне тихо звучала музыка, которую они когда‑то слушали вместе, и этот звук, смешиваясь с ровным гулом мотора, создавал ощущение чего‑то очень родного. Дорога уходила вдаль, ближе к огромному городу, а солнце поднималось всё выше, окрашивая небо в мягкие оттенки.       Альфа посмотрел в зеркало заднего вида на притихшего Чимина, как на его милом личике отображалась печаль...       — У тебя всё хорошо? — спросил Чонгук и омежка посмотрел на него, едва заметно улыбнувшись, а Чонгук понял, что возможно ему и не хочется с ними прощаться, и сказал мягко, — Если ты не хочешь ехать домой, то и не нужно, — мальчик ничего не ответил, а Чонгук всё ещё смотрел, как Чимин рисовал что‑то пальцем по стеклу – робко, будто боясь оставить там след.       Одиннадцать лет мальчишке, а взгляд такой недетский.       Альфа видел в нём затаённую настороженность, как привычку ждать подвоха вместо доброго слова. Всё время, пока они были на острове, Чонгук не замечал, чтобы Чимин тосковал по опекунам, по своим троюродным братьям – он о них ни разу не упоминал. И что самое интересное – за всё время его отсутствия никто не искал ребёнка, не было ни единого звонка, ни поисков, ничего... И это для него было невообразимо – как так? Ни малейших переживаний, никаких – где он, всё ли с ним в порядке? Ничего! Чонгук невольно сжал кулаки, а взгляд его похолодел – как можно так относиться к детям? К этому хрупкому существу, в глазах которого мало кто видел детский блеск? Сейчас он видел разницу – каким Чимин был на острове и какой он сейчас. Омежка не улыбался, он сидел, как мышка, подогнув под себя ноги и смотрел в окно.       Господи, как же горько понимать, что есть такие дети, привыкшие быть незаметными, привыкшие, что их нужды не на первом месте, привыкшие кушать что дали, а не то, что хотелось бы; носить то, что не нужно другим и молчать, когда хочется кричать...       Чонгук глубоко вдохнул, пытаясь унять закипающую внутри ярость. В этот момент он для себя решил окончательно: он отвоюет этого малого, чего бы это ему ни стоило. Даже если придётся выплатить компенсацию. Даже если нужно будет пройти через десятки кабинетов и подписать сотни бумаг. Он пойдёт на любые уступки, только бы забрать Чимина из той жизни, в которой он жил. Из мира, где его не замечали, а если и замечали, то шпыняли, как ненужный прицеп. Он приведёт его в мир, где он наконец станет нужным, где его будут любить просто за то, что он есть. Где он снова научится смеяться без оглядки и верить, что мир не такое уж и страшное место...       Тэхён посмотрел на альфу и не сразу понял – отчего он вдруг стал таким хмурым, и какая-то странная тень легла на его лицо. Он хоть и слышал их разговор, но мысли витали где‑то далеко, унося его прочь от реальности, поэтому и не вникал в разговор. А сейчас он повернулся назад, и его взгляд встретился с глазами омежки, в которых не было ни детской беззаботности, ни живого любопытства – только глубокая, не по годам взрослая усталость, и сердце Тэхёна болезненно заныло.       — Твои опекуны не будут против, если ты и сегодня не будешь ночевать дома? — тихо, почти шёпотом спросил он, и Чимин опустил глаза, теребя край куртки .       Пауза затянулась, и казалось, что мальчик взвешивал каждое слово, прежде чем произнести что-то вслух.       — Ещё не знаю, — едва слышно ответил он, по привычке пожимая плечами, — Я могу побыть в приюте каком-нибудь...       Слова повисли в воздухе, словно тяжёлый туман. Тэхён почувствовал, как внутри всё похолодело – невозможно было слушать это, невозможно было видеть глаза ребёнка, потухшие от безысходности, ведь в них ещё совсем недавно горел яркий, радостный огонёк, а теперь он едва теплился, готовый вот‑вот угаснуть. Тэхён посмотрел на Чонгука, положив на его руку свою ладонь, сжимая её в безмолвном вопросе:

«Это что, получается?

Они взяли его с самыми благими намерениями, как развлечение? Как игрушку, которую можно вернуть, когда надоест?

Чтобы потом снова бросить в те самые условия, от которых он так отчаянно пытался вырваться?»

      Кровь закипела в висках, в груди поднялась волна протеста, горячая и неудержимая, сметающая любые сомнения.       — Нет, — твёрдо сказал Тэхён, — Нет! И ещё раз нет! Этого не будет! Не на моих глазах. И не с тобой! — Тэхён расправил плечи и посмотрел на омежку уже по‑другому, так, как не смотрел ни на кого давно: с решимостью и тихой, но твёрдой уверенностью.       И в этот момент Чонгук улыбнулся, узнавая своего Тэхёна и его борьбу за кого угодно, хоть то комар, хоть воробей, хоть ребёнок!       И всё же заехать к опекунам пришлось, хотя бы для того, чтобы те убедились: ребёнок цел и невредим – это было необходимо во избежание лишних проблем и официальных разбирательств.       Когда они подъехали к ветхому дому, тишина казалась зловещей. Они вышли из машины и Тэхён, глянул растерянными глазами на альфу, а потом в ужасе перевёл взгляд...       Высокий, покосившийся забор, который давно забыл, что такое краска, едва ли удерживал на своих ржавых петлях калитку. Двор, хотя и двором это было трудно назвать, был похож на свалку. Повсюду валялись пластиковые бутылки, ржавые банки, обрывки газет, пропитанные влагой и временем, старые ботинки, куски фанеры, матрас со следами испражнений – всё это было свалено в бесформенные кучи, будто кто‑то опрокинул сюда корзину с отбросами человеческой цивилизации. Земля, когда‑то, возможно, и была зелёная и живая, теперь сплошь была покрыта слоем грязи и затхлого мусора. Не было ни цветов, ни скамеек, ни детских игрушек – ничего, что напоминало бы о семье, только мусор и грязь. Дом, больше походивший на сарай, стоял посреди двора, как памятник былому благополучию – цемент на стенах потрескался, обнажая прогнившую древесину, пыльные окна, некоторые из них заколочены досками или затянуты плёнкой, кое‑где порванной ветром, а из одного окна торчал какой‑то тряпичный хлам. Воздух был тяжёлым, пропитанный перегаром, гниющими отходами и сыростью. В невысыхающих лужах плавали окурки и обрывки полиэтилена, и казалось, что сама природа отвернулась от этого места. Деревья по краям участка стояли голые и искривлённые, будто им было противно расти здесь.       И тут из дома донёсся резкий, ехидный и хриплый голос: — Явился, не запылился! — а следом поток грубой, нецензурной брани, адресованный ребёнку!       Чонгук сжал кулаки, а Тэхён невольно вздрогнул и крепче сжал руку мальчика, не желая его туда отпускать. Чимин, бледный и напряжённый, посмотрел на омегу с такой вымученной улыбкой, отчего Тэхёну стало не по себе... А потом омежка, вызволив свою руку, молча направился к дому, как на казнь – каждый его шаг отдавался в груди Тэхёна жутким звоном, не предвещающим ничего хорошего. Мальчик скрылся за обшарпанной дверью, и не прошло и нескольких секунд, как из дома стали доноситься громкие и нетрезвые голоса: крики, ругань, обрывки фраз, от которых кровь стыла в жилах.       Альфа, не раздумывая, бросился в дом.       Забежав внутрь, он не мог ничего развидеть из-за разницы освещения, а потом, когда глаза привыкли, он осмотрелся – внутри царила атмосфера запустения и безысходности...       Свет в комнате давала единственная лампочка без плафона, свисающая с потолка на оголённом проводе. Здесь не было ни фотографий на стенах, ни календарей, присущих детям, ни каких‑либо мелочей, что могли бы говорить о жизни и семье. Потолок был покрыт бурыми пятнами, как следы протечек, которые никто и никогда не пытался устранить. В углах свисала паутина, толстая и пыльная, перемешанная с клочьями старой побелки, осыпавшейся со стен. Пожелтевшие обои свисали длинными лохмотьями, обнажая под собой слои газет столетней давности. На стене висело зеркало, отражавшее комнату, делая её ещё более уродливой из-за трещины. У стены стоял старый шкаф с покосившимися дверцами, одна из которых висела на одной петле, другая приоткрыта, и из неё торчала скомканная одежда. На продавленном диване, валялся пьяный мужик – он что‑то невнятно бормотал себе под нос, периодически хрипло смеясь и надрывно кашляя, а рядом с диваном опрокинутое ведро с мусором. На полу линолеумом, давно потерявший всякий лоск, зиял царапинами и дырами, сквозь которые виднелось гнилое основание. Воздух был густым и спёртым, пропитанный запахом застоявшегося перегара – давил на грудь и мешал дышать полной грудью. На кухне было не лучше... У окна, зашторенного выцветшей занавеской, стояла старая мойка, а в ней гора грязной посудой. Рядом стол непонятного цвета, а на нём пепельница, переполненная окурками, слипшимися в один серый комок. На краю стола тарелка с засохшими остатками еды, покрытая плесенью, вокруг которой летали мошки.       И в этой картине, такой мрачной и беспросветной, особенно остро чувствовалась трагедия людей, которые когда‑то, возможно, мечтали о чём‑то большем, но алкоголь, как безжалостный хищник, поглотил их мечты, их достоинство, их жизнь, оставив после себя полный упадок и забытье.       Посреди кухни стоял омега неопределённого возраста, одетый в порванные спортивные штаны и майку серого цвета. Его лицо избороздила сеть морщин, и вовсе не от забот, а от долгих лет беспробудного пьянства.       Чонгук с отвращением окинул взглядом помещение:

      «Господи...

И в этом месте живёт Чимин?»

      На кухне, в углу, между мойкой и плитой, на старом стуле с треснувшей спинкой, сидел Чимин, как приговорённый малолетний преступник – он съёжился весь, обхватив себя руками, и смотрел перед собой невидящим взглядом. По его щекам катились слёзы, но он не издавал ни звука, пока пьяный омега осыпал его оскорблениями.       — И где тебя носило, а, сучий ты сын?! Небось шалавился, где попало, да?! — Чонгук сглотнул слюну, услышав такое, и на его скулах заплясали желваки, — Ебёшься – ебись, где попало, мне похрен, только мне твои ублюдские отпрыски тут ни к чему! Принесёшь в подоле, сам будешь разбираться со своим дерьмом!       — Вы в своём уме?! — закричал альфа, каким-то чудом сдерживаясь, чтобы не избить эту пьяную рожу, и омега повернулся, пытаясь рассмотреть того, кто осмелился зайти в их хоромы без приглашения.       — А ты кто такой?! — он с презрением посмотрел на альфу, а потом глянул на своего племянника, — Это твой новый ёбарь, что ли?! — гнусные слова обожгли уши, как огнём, — Ты кого сюда притащил, а?! — и тут это чудовище, будто вспомнив, что он вообще-то омега, улыбнулся мужчине, завиляв костлявыми бёдрами, — А не найдётся ли у вас сигаретки, господин хороший? — омега мерзко хихикнул, а потом перевёл взгляд на мальчика, на него глянул и Чонгук, и сердце мужчины кровью облилось...       Чимин сидел, прислонившись головой к грязной стене и горько плакал, не пряча слёз – так стыдно ему ещё никогда не было...

      И что теперь подумают о нём – что и он станет таким же?

      И кто захочет с ним связываться?!

      Он хотел уже было распрощаться с мечтой когда-нибудь жить по-человечески, как все нормальные люди, и безвольно встал со стула, собираясь уйти, только бы не видеть взгляд мужчины, который за такое короткое время стал для него всем миром...       Чонгук больше не мог этого выносить – он решительно пошёл за Чимином и, взяв его за руку, тихо, но твёрдо произнёс: — Пойдём отсюда, — он видел, в каком состоянии находился малец, и просто подхватив его на руки, направился с ним к выходу, пока пьяница не унимался, бросая обидные слова в адрес омежки:       — И чтоб духу твоего тут не было, шалава! — последнее напутствие прозвучало особенно громко, и это выбило Чонгука из равновесия.       Он резко развернулся, наступая на тварь в облике человека, который видимо и забыл, что он человек, а тот, содрогнувшись, попятился назад и споткнулся о свои же бутылки. Рухнув на спину, пьянь не мог оторвать взгляд от разъярённого альфы, метающего молнии, и в его глазах застыл ужас. А Чону так отчаянно хотелось врезать по этой пьяной морде, высказать всё, что он думает, но он сдержался, только бы не марать руки об «это».       Оказавшись на улице, Чонгук достал телефон и набрал номер своего помощника Ли. Чётко и спокойно он продиктовал адрес и фамилию людей, живущих в этом доме, и сказал тихо, но твёрдо, — Всевозможные комиссии направь сюда, и полицию.       Закончив разговор он открыл заднюю дверь машины и бережно усадил плачущего и пунцового Чимина на сиденье.       — Сюда ты больше не вернёшься, — твёрдо сказал он и завёл машину.

***

      Возвращение домой после долгого перерыва оказалось ошеломляющим, словно прыжок с парашюта: сердце замирало, воздух застревал в груди, а мир вокруг Тэхёна то расплывался, то обретал резкость, будто пробуя на прочность его хрупкое сознание.       Он медленно ходил по дому, который когда‑то был его крепостью и убежищем, местом, где он оставил отпечатки души на каждой вещи, в каждом уголке. Годы жизни, словно стёртые ластиком, медленно обретали свои очертания, и теперь он заново знакомился с пространством, в котором он был счастлив.       Тэхён осторожно касался мебели и стен, почти благоговейно, пальцы скользили по гладкой поверхности комода, запоминая его фактуру. Взгляд цеплялся за всё: за картину на стене с пейзажем, рекой и берёзами, и казался смутно знакомым, но воспоминания о том, как и почему он выбрал именно эту картину, ещё прятались где‑то за завесой. Тэхён подходил ближе к своим полотнам, всматриваясь в мазки краски, пытаясь уловить отголосок эмоций, которые когда‑то заставили его создать эту картину.       — Помнишь, как ты начинал писать эту картину? — тихо спросил Чонгук, вставая рядом, — Мы тогда были на природе и ты сказал, что эта река течёт, будто время. Хочется стоять и смотреть на неё часами... А потом ты написал её по памяти, и вот... — он не договорил, этого и не требовалось, и Тэхён улыбнулся, но тем не менее он признался:       — Я... не помню, но мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. В ней правда есть что‑то завораживающее... — Чонгук кивнул, не настаивая.       Каждый предмет в их доме таил в себе что-то драгоценное: это и книжная полка с потрёпанными корешками книг и ваза на серванте – изящная, с тонким узором. Это любимое кресло у окна, в котором можно было утонуть, укутавшись в плед…       Всё это одновременно принадлежало ему и нет. Тэхён будто бы разглядывал декорации к фильму о чьей‑то жизни, и вдруг он осознал, что главный герой – это он... И да, пробелы в его памяти всё ещё ощущались, как зияющие пусто́ты, как многоточия в середине предложения, которые он должен был закончить сам. И где‑то там, за этими многоточиями, прятался их смех, их слёзы, их жаркие ночи и тёплые вечера у камина, запах булочек из пекарни за углом и ароматный какао... Ему предстояло заново собрать мозаику своей жизни по крупицам и по осколкам, по едва уловимым ощущениям, и Тэхён знал, что Чонгук поможет ему в этом.       Его супруг шёл рядом тихо и ненавязчиво.       Он не торопил, не засыпал вопросами, не пытался насильно пробудить робкие воспоминания. Он просто был рядом, как якорь, как точка опоры в этом странном, зыбком мире, и время от времени он мягко подсказывал:       — Здесь я поменял диван – старый совсем развалился. А там, в гостиной, теперь новые шторы, ты всегда хотел такие, с геометрическим узором…       Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась затаённая боль человека, который так долго ждал, слишком сильно надеялся и боялся, что чудо не случится. Они остановились у фотографии на каминной полке. На ней Тэхён и Чонгук смеялись, сидя на пледе посреди поля одуванчиков.       — Это было почти три года назад, — тихо сказал альфа, — Мы поехали за город, и ты сплёл целый коврик из одуванчиков... — Тэхён вглядывался в своё лицо на фото – счастливое лицо, такое расслабленное, с солнечными бликами в волосах... И он снова коснулся своей головы, где его короткие и седые волосы никак не хотели расти, будто забаррикадировались...       — Я не помню этого дня, — прошептал он, — Но я вижу, как я был счастлив... — между ними наступила тишина, а потом кровь застучала в висках, а дыхание перехватило, когда Тэхён услышал:       — Мне говорили, чтобы я забыл тебя и начал жизнь сначала, говорили двигаться дальше... — Чонгук говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в душе омеги раскатами грома, — Но я не мог слушать этот бред. Я не хотел никого другого, кроме тебя... — Тэхён замер на месте, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент, который вдруг стал самым важным в его новой жизни.       Альфа подошёл ближе и осторожно развернул к себе супруга, заглядывая ему в глаза так глубоко, что, казалось, он видел всё: его страх, растерянность и робкую надежду.       — Без тебя мой мир был пустым и тесным, — его ладони мягко скользнули по предплечьям, и Тэхён почувствовал, как по коже побежали мурашки, — Только ты один в моём сердце, только ты остаёшься для меня светом, — Тэхён смотрел на самого красивого мужчину в своей жизни – на человека, который, несмотря ни на что, дождался его, сохранил любовь, пронёс её через годы неизвестности и отчаяния.       Его глаза, полные нежности и боли, его дрожащие губы, его голос, в котором звучала вся глубина его чувств, – всё это пробивало брешь в стене амнезии. Слёзы навернулись на глаза, скатываясь по щекам и оставляч влажные дорожки, и Тэхён почувствовал, как его горло сдавило спазмом...       — Чонгук-и...— он произнёс его имя так осознанно, будто снова и снова пробуя его на вкус, — Я не помню многого, но я чувствую… я чувствую, что ты – мой дом.       — Правда? — прошептал Чонгук, боясь поверить в это счастье – а вдруг ему это всё только снится?!       — Правда, — Тэхён кивнул, и его глаза снова запекли от слёз, — Я не очень хорошо помню, что было раньше, но сейчас… сейчас я точно знаю, что хочу быть с тобой. Хочу узнать тебя заново. Хочу вспомнить всё и построить что‑то новое. С тобой...       Чонгук сделал ещё шаг, и их тела почти соприкоснулись, воздух между ними наэлектризовался, наполнился ожиданием чего‑то неизбежного и такого долгожданного. Расстояние между ними сокращалось, пока вовсе не исчезло – их дыхания смешались воедино, губы почти соприкоснулись, и в этот миг тишину разорвал звонкий голос и топот по второму этажу:       — А можно моя комната будет та, что наверху, под самой крышей? — в дверях стоял Чимин, сияя от счастья, и глазами, полными предвкушения. Тэхён улыбнулся сквозь слёзы, пряча пылающее лицо на груди мужа, а Чонгук обнял его крепче, на мгновение прижав к себе, а потом посмотрел на омежку с нежностью.       — Можно, тут много комнат — выбирай любую, — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки; омежка радостно взвизгнул и помчался наверх, пища на ходу от восторга. Его смех эхом разносился по дому, заполняя его теплом и жизнью.

***

      Столько бумажной волокиты Чонгук ещё не знал: казалось, что сама бюрократическая машина решила испытать его на прочность. Пачки документов, бесконечные визиты в инстанции, справки, заявления, запросы в архивы – сплошной ужас!! Каждый шаг требовал подтверждения, каждая подпись нотариального заверения, а любая, и даже самая незначительная опечатка могла отправить всё на новый круг согласований.       Поначалу Чонгук пытался справиться сам: ночами он штудировал законы, составлял запросы, выстраивал логическую цепочку действий, но очень скоро стало ясно, что в одиночку он увязнет в этом море бумаг на месяцы. Тогда он подключил команду лучших юристов и адвокатов, которых знал, и заведовал этим его помощник и правая рука – господин Ли. Они распределили задачи: кто-то занимался взаимодействием с госорганами, кто-то готовил документы и отслеживали сроки процесса.       Аннулирование официального признания смерти Тэхёна затянулось на несколько недель – тут бюрократия постаралась на славу. Каждый документ проходил многоуровневую проверку: сначала на соответствие формальным требованиям, затем на достоверность сведений, потом на отсутствие противоречий с другими записями, и в конце концов на живую личность самого́ Тэхёна! Юристы буквально по буквам выверяли каждое слово в заявлениях, сверяли даты, собирали дополнительные подтверждения – команда работала слаженно, и в итоге в реестре появилась долгожданная отметка! «Свидетельство о смерти» было снято, а личность Тэхёна вновь признана действующей во всех юридических аспектах.       С опекунами Чимина разговор получился коротким, но предельно чётким – супруги Чон действовали решительно: юристы подготовили пакет документов для расторжения опекунства, чётко прописали основания и последствия. В течение недели все формальности были улажены и опека над Пак Чимином была прекращена, а все права на воспитание и представительство интересов ребёнка официально переданы законным супругам Чон. Процесс прошёл гладко благодаря заранее продуманной стратегии и безупречному оформлению бумаг: ни один пункт не вызвал вопросов у ответственных лиц, да и к тому же отдел по делам несовершеннолетних сам видел обстоятельства и обстановку в доме.       Чимин, наконец, пошёл в школу, как и положено всем детям. Первые дни он немного волновался, но быстро освоился в новом коллективе. Учителя отмечали его любознательность и старательность, а Тэхён с Чонгуком с гордостью разглядывали первые пятёрки в дневнике. Успехи в школе не могли не радовать приёмных родителей: они видели, как омежка расцветал, как обретал уверенность, как заводил друзей. По вечерам он с восторгом рассказывал о уроках, новых играх на переменах и забавных случаях из школьной жизни, а Чонгук с Тэхёном слушали, переглядываясь и понимая: они сделали всё правильно...       А потом Чимин рассказал им самую большую тайну, что он встретил одного знакомого мальчика, Субина, с которым они сдружились ещё в прежней школе, и теперь они будут ходить в один кружок!       Альфа вернулся на работу и коллеги поддерживали его, помогали войти в курс текущих проектов, делились новостями. Постепенно он снова почувствовал себя в своей стихии: совещания, переговоры, стратегические планы – всё это помогало отвлечься от пережитых потрясений и сосредоточиться на созидании. Тем временем Тэхён занялся обновлением своей галереи, той самой, которую Чонгук приобрёл ещё до трагедии, желая поддержать творческий замысел супруга. Помещение требовало небольшого ремонта: стены нуждались в освежении, освещение в модернизации, а планировка в пересмотре. Тэхён с энтузиазмом погрузился в процесс: он выбирал цвета, продумывал расположение экспонатов в залах, составлял список художников для будущих выставок. Он пригласил дизайнера, обсудил концепцию, заказал новые витрины, и постепенно пространство начало преображаться – из спокойного помещения оно превращалось в современное арт‑пространство, полное света и воздуха.       И вот, спустя несколько месяцев, их жизнь действительно наладилась – словно ничего страшного и не было. Небольшие шрамы прошлого остались где‑то глубоко внутри, но повседневность снова обрела краски. По вечерам семья собиралась за ужином: обсуждали день, строили планы, смеялись над забавными историями. Чимин рассказывал о школьных приключениях, Чонгук делился рабочими новостями, а Тэхён вдохновенно описывал идеи для следующей выставки.       В такие моменты становилось ясно: они прошли через испытания, стали ещё ближе и теперь готовы двигаться дальше вместе, уверенно и спокойно. Несколько раз к ним в гости приезжал Намджун с Джаем, и супруги уговаривали альфу погостить подольше, ведь они семья, но Намджун категорически отказывался, мотивируя тем, что остров ему дороже всех городов мира. Тем более, что фирма Чонгука, как и он сам, конечно же с согласия муниципального района, взяли на себя такое вот своеобразное шефство над островом, и теперь там кипит жизнь во всю!       Чонгук построил кафе под началом вашего неизменного слуги, господина Ким Намджуна, и назвали пафосно «Морской бриз», ну а почему бы и нет, и теперь там даже появились и туристы, подумать только... Они открыли клуб любителей неба, и теперь там свой собственный бизнес, так что всё пучком! Да и галерея не осталась без внимания – из неё сделали виртуальный мир, и теперь там никогда не скучно!

А что касается...

Хотя о том потом...

🤭🤫🤭