Древняя магия

Зарево на востоке не угасало, превращая весенние сумерки в зловещий медный туман. Запах гари просачивался сквозь щели окон, напоминая о том, что мир снаружи перестал быть безопасным местом для прогулок. В королевских покоях царило напряжение. Квист стоял у высокого окна, его пальцы до белизны сжимали подоконник. Он всё еще ощущал фантомную тяжесть в груди, но страх за Шута сейчас перекрывал любую физическую боль. Шут стоял рядом. Из-за разницы в росте ему приходилось заметно задирать голову, чтобы поймать взгляд короля. Его болотно-голубые глаза светились решимостью, которую Квист так ненавидел видеть в подобные моменты. — Ваше Высочество, вы должны понимать… — мягко начал Шут, но Квист резко перебил его. — Опять? — Король развернулся, и его зеленые глаза вспыхнули гневом и обидой. Он сократил расстояние между ними, положив ладони на плечи Шута. — Сколько раз я просил тебя не называть меня так, когда мы одни? Для мира я — король, но для тебя… Неужели ты до сих пор не понял, что ты мне равен? Ты не подданный, Шут. Ты — часть меня. Шут на мгновение замялся, его взгляд смягчился. Он накрыл ладонь Квиста своей, чувствуя тепло его кожи. — Прости… Квист. Но именно поэтому я должен идти. Гвардейцы ослепнут в этом магическом дыму, а Надзиратели слишком заметны. Я смогу проскользнуть там, где другие застрянут. Я буду просто тенью, нищим бродягой, на которого никто не посмотрит дважды. Квист нехотя разжал пальцы. Ему претила сама мысль о том, что его Ключ подвергнет себя опасности. — Если ты не вернешься к закату, — прошептал король, — я лично сожгу этот лес дотла, чтобы найти тебя. Иди. Но помни: без тебя этот трон для меня — просто кусок холодного камня. Подготовка была быстрой, но болезненной для обоих. Магия Шута послушно отозвалась на его волю. Яркий красно-черный бархат поблек, превращаясь в грязную, рваную мешковину. Тонкие черты лица скрылись под слоем дорожной пыли, а на плечи лег побитый молью серый плащ. Из гордого и острого на язык любимца короля он превратился в невзрачного бродягу, сутулого и незаметного. Перед тем как уйти, Шут снова поднял взгляд на Квиста. Даже в этом жалком обличье его глаза выдавали его преданность. — Я скоро вернусь, Квист. Обещаю. Он исчез в тенях коридора прежде, чем король успел передумать. Путь до горящего леса занял меньше часа. Чем ближе Шут подходил к эпицентру, тем тяжелее становился воздух. Деревья здесь не просто горели — они стонали. Фиолетовое пламя пожирало кору, оставляя после себя лишь угольную пыль. Птицы не кричали, звери скрылись. Лес превратился в кладбище еще до того, как первая ветка упала в пепел. Шут двигался бесшумно, его сапоги едва касались горячей земли. Он чувствовал здесь присутствие чужой, липкой силы. Она пахла могильным холодом и… приторно-сладкими лилиями. Тем самым запахом, о котором предупреждал Монффи. Он вышел на небольшую поляну, где огонь странным образом образовал почти ровный круг. В центре стоял старый, обгоревший вяз, ветви которого напоминали костлявые руки. Шут замер, его чувства обострились до предела. Он хотел обернуться котом, чтобы лучше прочувствовать запахи, но не успел. Ветер внезапно переменился. Порыв жаркого воздуха принес с собой не пепел, а облако мелкой, сияющей золотистой пыли. Она искрилась в лучах заходящего весеннего солнца, переливаясь, как чешуя какой-то древней рыбы. Шут попытался задержать дыхание, но пыль была везде. Она мгновенно осела на его губах сладковатым, одурманивающим вкусом старого вина и засохших цветов. — Что за… — выдохнул он, и его голос прозвучал так, будто он находился глубоко под водой. Тело мгновенно стало чужим. Ноги налились свинцом, руки бессильно повисли вдоль туловища. Перед глазами всё поплыло: фиолетовый огонь слился в одно сплошное яркое пятно. Шут попытался призвать свою магию, чтобы рассеять дурман, но его внутренняя сила словно уснула, убаюканная этим золотым порошком. — Квист… — едва слышно прошептал он, пытаясь удержаться на ногах. Его мысли путались, превращаясь в серый туман. Его веки стали невыносимо тяжелыми. Мир вокруг начал гаснуть, погружаясь в тишину. Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно потерять сознание — это как чья-то холодная рука коснулась его щеки сквозь капюшон бродяги, и тихий, мелодичный смех, напоминающий скрежет фарфора по стеклу. Шут рухнул на колени, а затем повалился ничком в пепел. Золотой дурман сделал то, что не под силу было яду — он лишил короля его самого верного защитника, оставив Ключ во власти врага. Сознание возвращалось медленно, нехотя, сквозь густую пелену, пахнущую пылью и чем-то приторно-сладким, как высохшие лилии. Шут почувствовал, что лежит на твердом, холодном камне. Голова раскалывалась, а тело казалось чужим, онемевшим. Он попытался пошевелиться, но конечности отзывались лишь тяжестью, словно были налиты свинцом. Вокруг царила полутьма. Он лежал в старом, заброшенном помещении. Стены были сложены из грубых, потемневших камней, местами покрытых плесенью. В воздухе витал запах сырости, древности и чего-то давно забытого. Узкие, забракованные решетками окна едва пропускали тусклый свет, выхватывая из мрака обрывки обветшалых гобеленов на стенах и одинокий очаг, в котором давно не разжигался огонь. Это место дышало запустением, но под ним ощущалась тонкая паутина древней, почти окаменевшей магии. С трудом Шут перевернулся на бок, чувствуя, как его бродячий плащ осыпается пеплом. Голова пульсировала, но он смог сфокусироваться. Он был не в клетке, но стены вокруг казались тюрьмой куда более надежной. Ему нужно было выбраться. Немедленно. Напрягшись всем телом, Шут попытался призвать свою магию — превратиться в кота, проскользнуть сквозь щели, раствориться в тенях. Но его внутренняя сила словно уперлась в невидимую преграду. Магия не отвечала, запертая и запечатанная. Тогда он решился на более грубый способ. С трудом поднявшись на ноги, он шагнул к ближайшей стене, намереваясь просто разбить её. Его рука, всё ещё скрытая в рукаве бродяжьего плаща, едва коснулась шершавого камня, как сквозь ткань пронзила нестерпимая, обжигающая боль. Словно раскаленным железом прикоснулись к коже. Шут отдернул руку, зашипев. Из-под рукава показался багровый, быстро пузырящийся ожог. На камнях, едва заметными узорами, были вытравлены руны, мерцающие тусклым серебристым светом. Это была тюрьма из очищенного серебра — смертельный яд для существ его рода. — Проклятье… — выдохнул он, чувствуя, как отчаяние начинает подкрадываться к горлу. В этот момент тишину помещения прорезал мягкий, почти музыкальный шорох. В глубине комнаты, где до этого была лишь сплошная тень, воздух замерцал. Из ничего, словно из языков пламени, начала проявляться женская фигура. Это была ведьма. Ее огненно-рыжие волосы, казалось, были сотканы из живого пламени. Они вились вокруг её головы, ниспадая до пояса, переливаясь всеми оттенками заката. Её лицо, с тонкими, аристократическими чертами, было одновременно прекрасным и пугающим. Особенно её глаза — они сияли неземным, золотисто-янтарным светом, который, казалось, видел сквозь стены и души. На ней было богатое темное платье, расшитое золотыми узорами, напоминающими языки огня, и тяжелые украшения из темного металла. Её аура обжигала, но при этом была наполнена древней силой, величественной и холодной. Она сделала несколько шагов, и каждый её шаг, казалось, заставлял тлеть даже камни на полу. Её взгляд, полный насмешливого торжества, остановился на Шуте. — Здравствуй, мой потерянный Ключ, — прозвучал её голос. Он был глубоким, обволакивающим, но с едва уловимым металлическим оттенком, который Монффи описал как «скрежет фарфора по стеклу». — Неужели ты забыл свои манеры, Шут? Или годы при короле совсем лишили тебя способности узнавать старых друзей? Шут замер. Он узнал этот голос, эти глаза, этот запах лилий и горячего металла. Его сердце болезненно сжалось. — Нарцисса, — прохрипел он, и в его голосе смешались удивление, ярость и… тонкая нить старой привязанности. — Я думал, ты давно сгнила в какой-нибудь темной дыре. Нарцисса изогнула тонкую бровь. — Ах, Шут. Всегда такой… прямолинейный. А ты, как я погляжу, не сильно изменился. Всё так же носишь на себе отпечаток чужой силы. И всё так же привязан к очередному смертному. Расскажи мне, — она подошла ближе, ее огненные волосы казались живыми, — этот король… насколько он значим для тебя? Шут лишь стиснул зубы. Его болотно-голубые глаза встретились с золотым пламенем её взгляда. Он чувствовал жгучую боль от серебра, сковывающую магию, но его воля была тверже алмаза. Ни слова. Он не выдаст Квиста. Не после всего, что они пережили. Нарцисса изучала его с хищным любопытством, словно разглядывая интересную игрушку. — Молчишь? — её губы изогнулись в холодной улыбке. — Ну что же. У нас впереди много времени, Шут. И поверь мне, в нашем доме найдется множество способов развязать твой острый язык. В конце концов, я всегда знала, как ты ломаешься. Ночь над замком сгустилась, превратившись в тяжелый индиговый бархат, расшитый холодными искрами звезд. В покоях Монффи царил полумрак, нарушаемый лишь мерным сиянием одной-единственной свечи. Мальчик сидел на полу, окутанный тишиной, которая, казалось, вибрировала от напряжения. Он знал: чтобы спасти Шута, нужно найти нить его судьбы в лабиринте времени. Монффи закрыл свои черные глаза. Его дыхание замедлилось, становясь почти неосязаемым. Он медленно погрузился в бездну медитации, где реальность рассыпалась на тысячи искрящихся осколков. Мир вокруг мальчика преобразился. Серые камни замка растаяли, уступая место видению из далекого прошлого. Это было время, когда леса были выше, а магия текла в жилах земли, как расплавленное серебро. Монффи увидел замок, но он был иным — сияющим, молодым. На троне восседал статный мужчина в золотых доспехах — Король Шон, великий дед Квиста. А рядом с ним, в залитом солнцем саду, трудился юноша. Он был прекрасен той простой, человеческой красотой, которой теперь лишен Шут. Его волосы были темными и послушными, а глаза — теплыми, орехового цвета, полными любопытства к миру. Юноша был придворным отварщиком. Он унаследовал дар своей матери-ведьмы: понимал шепот трав, знал секреты корней и мог исцелить рану одним лишь прикосновением нужного листа. Видение сменилось вспышкой яростного оранжевого цвета. Юный травник был отправлен королем в далекие горы за призрачным первоцветом. Путь его лежал через деревню, объятую магическим пожаром — злым, голодным огнем, который не гас от воды. Монффи увидел, как юноша, не задумываясь об опасности, бросился в самый центр пекла. В рушащемся доме, охваченном ревущим пламенем, он нашел ребенка. Маленькая девочка с волосами цвета раскаленной меди забилась в угол, закрывая лицо крошечными ладонями. Юноша подхватил её, прижимая к груди. В тот миг тяжелая, горящая балка рухнула прямо на них. Юноша не отпустил девочку — он закрыл её своим телом, приняв весь жар на себя. Его левая рука вспыхнула болью, навсегда запечатлев на коже страшный ожог. Он вынес её на свежий воздух, и девочка — Нарцисса — впервые открыла свои золотые глаза, глядя на своего спасителя как на божество. Она запомнила запах его травяного плаща и силу его рук. Годы проносились перед Монффи, как опавшие листья. Нарцисса росла, её сила ведьмы крепла, а привязанность к своему спасителю превращалась в темную, удушающую одержимость. Она следовала за ним тенью, мечтая вечно принадлежать тому, кто подарил ей жизнь. Но судьба была жестока. В свои 22 года Шут, всё еще будучи человеком, совершил роковую ошибку. В глубине леса он коснулся «Черной Слезы» — прекрасного, но смертоносного цветка. Яд вошел в кровь мгновенно. Монффи почувствовал, как жизнь покидает тело юноши. Нарцисса билась над ним, используя самую черную магию, пытаясь удержать его душу, но человек внутри травника угасал. Он умер тихой весенней ночью, так и не дожив до своего двадцать третьего лета. Однако магия леса и отчаянный зов ведьмы совершили немыслимое. Земля не приняла его, а поглотила, чтобы переродить. Монффи увидел, как плоть юноши рассыпалась прахом, а из корней старого дуба вышло новое существо. Нечесть. С теми же чертами лица, но с болотно-голубыми глазами Пустоты и стертой памятью о человеческом имени. Он переродился, став Ключом, навеки привязанным к династии, которой служил его человеческий прообраз. Монффи резко открыл глаза. Его тело била дрожь, а по щекам катилась серая, как пепел, пыль. Он вскочил и, спотыкаясь, бросился в покои короля. Квист стоял у карты, его лицо было серым от изнеможения. Увидев влетевшего мальчика, он замер. — Квист! — закричал Монффи, и его голос сорвался на рыдания. — Я видел его первую жизнь! Он был человеком… Он был отварщиком вашего дедушки Шона! Король побледнел, роняя перо из рук. — О чем ты говоришь, Монффи?.. — Нарцисса… Она не просто ведьма из легенд. Она та девочка, которую он вынес из огня триста лет назад! Он спас её, Квист! Он получил ожог на руке, защищая её, а потом умер от яда в 22 года. Нарцисса считает, что его душа принадлежит ей, потому что она любила его тогда… и ждала его перерождения все эти века! Она забрала его, чтобы вернуть себе своего «травника», которого потеряла! Квист слушал, и каждое слово мальчика отзывалось в нем гулким набатом. Теперь всё встало на свои места: и странная преданность Шута короне, и его страх перед ядами, и эта внезапная атака Ведьмы. — Триста лет… — прошептал Квист, чувствуя, как в груди закипает холодная, королевская ярость. — Она думает, что долг жизни дает ей право на его душу. Но она ошибается. Он переродился, чтобы найти свой путь, а не возвращаться в её плен. Король посмотрел на свою левую руку, словно ища там тот самый ожог, которого у него не было. — Монффи, готовься. Мы не будем ждать заката. Если Нарцисса хочет огня, который когда-то свел их вместе — она его получит. Но на этот раз огонь будет моим. Фиолетовое пламя, рожденное из ярости Нарциссы, взметнулось до самых сводов темницы. Оно танцевало вокруг Шута, обжигая воздух, и каждый его язык, казалось, впивался в плоть, вырывая из него крики агонии. Ведьма наблюдала за ним, её золотые глаза горели торжеством, слушая, как её бывший спаситель надрывно стонет, сгибаясь под невидимым натиском жара. Однако Нарцисса не учла одной простой истины: Шут был не просто Нечестью. Он был Ключом, хаосом в чистом виде, рожденным из смерти и магии, которую она сама когда-то попыталась использовать для его спасения. Его природа была сродни пустоте, которая поглощала и перерабатывала энергию, а не сгорала в ней. Магия огня, даже такая древняя и мощная, не могла причинить ему вреда. Более того, Шут был непревзойденным актером. Его крики были искусными, каждый стон — отточенным, а дрожь — столь же убедительной, как настоящая боль. Он позволил Нарциссе поверить, что её пламя выжигает из него верность, пока сам из-под прикрытия горящей маски изучал её, собирая крупицы информации, словно крошки со стола. Внезапно, так же резко, как и началось, пламя Нарциссы схлынуло, исчезая без следа. Шут рухнул на колени, изображая полное изнеможение, его тело обмякло, а дыхание прерывалось. — Ты сломался, мой милый? — прошептала Нарцисса, её голос был полон предвкушения. Она протянула руку, чтобы коснуться его лица, наслаждаясь моментом победы. Но в этот миг древние, поросшие мхом двери темницы с оглушительным треском распахнулись внутрь, вырванные с петель неведомой силой. В проеме, на фоне тусклого света, появился Чернокнижник. Его фигура была воплощением тьмы, словно вырезанная из самой ночи. Он был облачен в длинный, струящийся черный плащ, расшитый тонкими золотыми нитями, которые при свете факелов казались живыми рунами. Его лицо скрывала черная кружевная маска, а высокий остроконечный капюшон полностью закрывал голову, оставляя видимой лишь часть бледной, заостренной скулы. От него веяло холодом древних могил и силой, способной сдвигать горы. Чернокнижник стоял, выпрямившись во весь рост, а его аура, казалось, давила на воздух, делая его тяжелым. В руках он сжимал посох из обсидиана, увенчанный мерцающим черепом. — Нарцисса! — голос его был низким, глубоким, словно рокот земли. В нем не было и намека на то холодное высокомерие, которое Шут чувствовал в голосе «Дяди» из рассказа Монффи. Сейчас он был полон ярости и отчаяния. — Они пришли! Король… и его Надзиратели! Нарцисса резко обернулась, её золотые глаза расширились от шока. Её прекрасное лицо исказилось от внезапной тревоги, забыв о только что "побежденном" Шуте. — Что ты несешь, Лорд Валекс? — прошипела она, её огненные волосы зашевелились. — Какой король? Какое вторжение?! Чернокнижник сделал шаг внутрь, и за ним потянулась струйка дыма, но не пепельного, а странного, едкого, пахнущего… серебром. — Их огонь! Он не похож на наш! — Валекс махнул рукой в сторону пролома. — Они жгут наши земли, но не обычным пламенем! Это… святой огонь Надзирателей! Он чист, обжигает саму магию! Они пришли с армией, и их Король ведет их. Они сжигают всё, что мы создавали, превращая в пепел наши владения! Шут, всё еще лежащий на полу, внутренне ликовал. Квист. Он пришел. Его Король не стал ждать, не сидел в замке. Он вышел на битву. И его огонь был не просто огнём, а священным пламенем Надзирателей, их благословлённым, очищающим жаром, который был смертельным для таких существ, как Нарцисса и Чернокнижник. Ведьма Нарцисса вскочила на ноги, её взгляд метался от Шута к Чернокнижнику, а затем к пролому, откуда доносился далекий, но нарастающий гул битвы. Её ярость сменилась отчаянием, а надменность — холодной, расчётливой злостью. — Глупцы! — вскричала она, и в её голосе звенел металл. — Они недооценили нас! Но пусть попробуют. Пусть вкусят нашего истинного огня! Шут, сквозь полуприкрытые веки, видел, как Нарцисса и Валекс, охваченные яростью, бросаются прочь. Он чувствовал, как земля под ногами начинает дрожать от мощных заклинаний. Его губы скривились в усмешке. Квист. Он пришел за ним. И этот «святой огонь» — это была чистая ярость его короля, которую Шут так хорошо знал. Он медленно, почти незаметно поднял голову, его болотно-голубые глаза светились мрачным весельем. Пришло время закончить спектакль. Снаружи бушевал апокалипсис. Стены старого поместья содрогались от ударов такой мощи, что вековая пыль осыпалась с потолка, как серый снег. Небо, еще недавно горевшее фиолетовым ведьминым пламенем, теперь было разорвано всполохами ослепительно белого, золотистого света. Святой огонь Надзирателей. Квист стоял во главе своего войска. Он больше не был тем бледным, умирающим юношей — ярость и любовь вернули ему величие предков. Его зеленые глаза горели изумрудным пламенем, а в руках он сжимал меч, по лезвию которого струился очищающий жар, дарованный Пугодом и Жирафом. Надзиратели двигались за его спиной, как неумолимые жнецы: Модди опустошал ряды прислужников тьмы, а Пугод и Жираф воздвигали столбы белого огня, выжигая саму суть черной магии из земли. Лорд Валекс и Нарцисса вылетели на балкон поместья, пытаясь сдержать натиск. Ведьма вскинула руки, и её огненные волосы взметнулись, превращаясь в живой пожар. Она сотворяла заклинание за заклинанием, посылая в Квиста сгустки фиолетовой смерти, но святое пламя Надзирателей поглощало их, не давая коснуться короля. В пустой темнице Шут медленно поднялся с колен. На его лице больше не было гримасы боли — лишь ледяная, пугающая сосредоточенность. Он позволил Нарциссе поверить в свою победу, позволил ей уйти, оставив его «сломленным». — Ты забыла, Нарцисса… — прошептал он, и его голос зазвучал скрежетом стали. — Что актер хорош лишь тогда, когда зритель верит в его смерть. Он залез рукой за пазуху своего рваного плаща и извлек оттуда предмет, который хранил все эти долгие столетия. Это был кинжал, больше похожий на произведение искусства: его лезвие было выковано в форме изящного, раскрытого цветка лилии, чьи лепестки были остры, как бритва. Этот клинок подарил ему когда-то сам Король Шон — не как инструмент убийства, а как сакральный нож для срезания самых опасных, магических трав. Но Шон знал правду: он велел заговорить сталь на смерть тех, кто злоупотребляет силой огня. Меч, заговоренный на погибель ведьм. Шут растворился в тенях. Магия серебряных рун, ослабленная присутствием Надзирателей снаружи, больше не могла его удержать. Он скользил по коридорам поместья, как черная лента, незаметный и бесшумный. На балконе битва достигла апогея. Нарцисса, обезумевшая от того, что её магия бессильна против «святого огня», приготовилась нанести последний, самоубийственный удар по Квисту. Она собрала всю свою энергию в огромный шар пульсирующего фиолетового пламени. — Ты умрешь вместе со своим королевством, мальчишка! — закричала она, её голос сорвался на визг. Квист вскинул меч, готовясь принять удар, но в этот миг время словно замедлилось. Из тени прямо за спиной ведьмы соткался силуэт. Никто не услышал его шагов, никто не почувствовал его дыхания. Шут возник за Нарциссой, как само возмездие. Его рука, всё еще обожженная серебром, но твердая, как скала, взметнулась вверх. — Нарцисса, — тихо произнес он прямо ей в затылок. Ведьма не успела даже обернуться. Острый меч-цветок с хрустом вошел ей точно между лопаток, пробивая сердце, которое давно перестало быть человеческим. Кончик клинка, выполненный в виде нежного лепестка, вышел из груди, окрашенный не кровью, а черной, маслянистой жидкостью. Фиолетовый огонь в её руках мгновенно погас. Нарцисса замерла, её золотые глаза расширились, а зрачки начали дрожать. Сила уходила из неё стремительно, утекая в магическую сталь меча. Шут не отпустил рукоять. Он притянул её ближе, заставляя опереться на него в её последний миг. Его болотно-голубые глаза светились холодным, потусторонним торжеством. — Ты допустила одну ошибку, — прошептал он, и его голос был слышен даже сквозь грохот битвы. — Ты думала, что твоё пламя может сжечь меня. Ты забыла, кто из нас настоящая Нечесть. Я — не тот травник, которого ты любила. Я — Ключ от этой реальности, и я сам решаю, когда мне гореть, а когда гасить чужие свечи. Нарцисса попыталась что-то сказать, но из её рта вырвался лишь серый пепел. Её тело начало стремительно бледнеть, осыпаясь сухими чешуйками, как сгоревшая бумага. Шут резко выдернул клинок. Без его поддержки ведьма рухнула на каменный пол балкона. В одно мгновение её роскошное платье, огненные волосы и величественная красота превратились в кучу серой золы, которую тут же подхватил и унес святой ветер Надзирателей. Лорд Валекс, увидев гибель своей соратницы, в ужасе отступил, но Пугод и Жираф уже смыкали кольцо белого пламени вокруг него. Шут стоял на краю балкона, тяжело дыша. На его лице играли отблески золотого огня. Он поднял взгляд и встретился глазами с Квистом, который стоял внизу, в гуще сражения. Король опустил свой меч. На его лице отразилось такое облегчение, что Шут невольно улыбнулся — своей привычной, немного безумной улыбкой. — Ваше Высочество, — прошептал Шут, специально используя этот титул, чтобы подразнить любимого. — Кажется, я немного опоздал к чаю. Битва была окончена. Тень прошлого, преследовавшая Шута три столетия, наконец развеялась по ветру, оставив место лишь для настоящего — для его Короля и для их общего, выжженного, но свободного будущего. Путь обратно к замку казался бесконечным. Позади догорали остатки магического леса, окрашивая горизонт в тускло-серый цвет, а впереди, в неверном свете ранних звезд, высились зубчатые стены их дома. Квист шел медленно, не позволяя Шуту отдалиться ни на шаг. Он придерживал его за плечи, чувствуя, как его Ключ всё еще вздрагивает от пережитого напряжения. — Ты выглядишь так, будто сам прошел через этот огонь, — тихо произнес Квист, поправляя на Шуте свой королевский плащ, который он набросил на его истерзанную одежду бродяги. — Серебро… оно сильно тебя задело? Шут криво усмехнулся, хотя в его болотно-голубых глазах всё еще плескалась усталость. — Серебро — капризная вещь, Ваше Вы… Квист. Оно не убивает сразу, но оставляет после себя вкус горечи. Но сейчас мне кажется, что самое тяжелое — это не ожоги, а груз, который вернулся в мою голову. Нарцисса… она была как сорняк, который я пытался выполоть из своей памяти три сотни лет. Квист остановился, заставляя Шута посмотреть ему в глаза. — Монффи видел сон. Он рассказал мне про дедушку Шона, про пожар и про то, как ты вынес её из огня. Это правда? Ты действительно был его отварщиком? Шут тяжело вздохнул, и этот звук был полон вековой усталости. Они медленно побрели дальше по пустынной дороге. — Правда. Каждое слово. В те времена я не носил масок и не умел растворяться в тенях. Я был молод, глуп и верил, что травы могут исцелить любую рану. Твой дед, Шон… он был хорошим королем. Суровым, но справедливым. Я варил ему чай от бессонницы и собирал мяту в садах, которые теперь стали частью легенд. Он замолчал, глядя на свои руки. — Нарцисса была просто испуганным ребенком. Я вытащил её, потому что не мог иначе. Ожог на левой руке был моей гордостью — знаком того, что я спас жизнь. Кто же знал, что эта спасенная жизнь станет моим проклятием? Она полюбила не меня, а свой образ спасителя. И когда я умер в 22 года от яда той проклятой «Черной Слезы»… она сошла с ума от горя. Она не дала моей душе уйти. Она вплела свою магию в мое перерождение. Квист слушал, затаив дыхание. Он представил своего любимого — человечного, смертного, влюбленного в жизнь юношу, чья судьба была сломана из-за одного доброго поступка. — Значит, ты служил моей семье еще до того, как я родился… — прошептал король. — Ты всегда был нашим ангелом-хранителем. Когда они наконец пересекли ворота замка, их встретил Монффи. Мальчик не сказал ни слова, он просто бросился к Шуту, обнимая его за колени, и из его черных глаз снова посыпалась серая пыль — на этот раз от облегчения. Шут слабо потрепал его по волосам, давая понять, что всё закончилось. — Надзиратели уже в своих покоях, — тихо доложил Монффи. — Они сказали, что святой огонь очистил землю. Гниль отступила. Квист кивнул, но его мысли были заняты другим. Он видел, как Шут едва держится на ногах, как дрожат его руки под королевским плащом. — Монффи, вели принести горячей воды в купальни. Много воды. И подготовь мази, которые мы использовали зимой. Шут, идем. Нам обоим нужно смыть с себя этот день. Они поднялись в королевские покои, миновав пустые коридоры. Здесь, в тишине и тепле, ужас допроса Нарциссы и грохот битвы начали наконец отступать, сменяясь гудящей пустотой в мышцах. Квист сам открыл тяжелые двери в купальню, где уже поднимался густой, ароматный пар. Купальня короля была произведением искусства: огромная чаша из белого мрамора, утопленная в пол, была наполнена водой, в которой плавали лепестки календулы и сушеная лаванда. Шут стоял у края, не решаясь скинуть лохмотья бродяги, словно они были последней защитой его израненной души. Квист подошел сзади и мягко, слой за слоем, начал снимать с него одежду. Сначала тяжелый плащ, затем рваную серую рубашку. Когда ткань соскользнула, обнажив бледную кожу Шута, Квист вздрогнул. Левое предплечье и бок были покрыты багровыми, воспаленными следами серебряных рун — Нарцисса не щадила его. — О боги, Шут… — выдохнул Квист, касаясь кончиками пальцев края ожога. — Это просто краска на холсте,король — попытался отшутиться Шут, но его голос сорвался. Король не ответил. Он помог ему спуститься в теплую воду, а затем вошел следом. Вода приняла их, обволакивая теплом и ароматами трав. Квист посадил Шута между своих колен, прислоняя его спиной к своей груди. В этом жесте было столько нежности и желания защитить, что Шут наконец расслабился, откидывая голову на плечо короля. Тишину купальни нарушал лишь тихий плеск воды. Квист взял губку, смоченную в целебном масле, и начал бережно смывать пепел и копоть с лица и плеч Шута. Его движения были почти ритуальными — он словно стирал само воспоминание о Нарциссе, о её ядовитой любви и о тех трехстах годах одиночества, которые перенес его Ключ. — Ты больше не принадлежишь прошлому, — прошептал Квист, целуя Шута в мокрое плечо, рядом с одним из ожогов. — Мне плевать, кем ты был триста лет назад. Для меня ты — тот, кто грел мне руки зимой. Тот, кто смешил меня, когда я умирал. Мой Шут. Моя нечисть. Шут закрыл глаза, чувствуя, как боль от серебра под воздействием воды и масел становится тупой и терпимой. Он нащупал под водой руку Квиста и крепко сжал её. — Я знаю, Ваше Высочество… — он улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей. — Просто… иногда нужно, чтобы кто-то напомнил мне, что я существую. Пар в королевской купальне стал почти осязаемым, он окутывал движения Квиста и Шута мягкой дымкой, скрывая их от всего мира. Золотистые лепестки календулы лениво дрейфовали по поверхности воды, задевая бледную кожу Шута. Квист сидел позади него, его сильные руки покоились на талии Ключа, а подбородок — на его плече. Тишина прерывалась лишь мерным плеском и тяжелым, прерывистым дыханием. Забота короля медленно переросла в нечто более глубокое. Квист чувствовал, как Шут всё еще мелко дрожит — не от холода, а от остаточного шока после пыток Нарциссы. Королю хотелось выжечь из памяти любимого каждое прикосновение ведьмы, заменив его своим собственным. Под водой, в дурманящем тепле травяного отвара, рука Квиста скользнула вниз. Его пальцы двигались уверенно и нежно, изучая каждую линию тела, которое он едва не потерял. Шут судорожно выдохнул, запрокинув голову назад; его затылок уперся в плечо Квиста, а болотно-голубые глаза подернулись влажной поволокой. — Почувствуй меня, — прошептал Квист прямо ему в губы, развернув Шута к себе лицом. — Только меня. Здесь нет ни серебра, ни пепла. Только я. Движения под водой стали ритмичными, дразнящими. Это не была яростная страсть — это было утверждение жизни. Шут вцепился пальцами в плечи Квиста, его ногти слегка царапали кожу, а губы исказились в немом стоне. Тепло воды и тепло рук короля слились в одно целое, вытесняя холод темницы. Когда разрядка накрыла Шута, он содрогнулся всем телом, уткнувшись лицом в шею Квиста. Король прижал его к себе, не давая соскользнуть под воду, и долго баюкал, пока тишина снова не стала спокойной и мирной. Выйдя из воды, они казались очищенными не только снаружи, но и изнутри. Квист лично вытирал Шута огромным пушистым полотенцем, бережно промакивая следы от серебра, которые теперь выглядели как бледные розовые шрамы на фоне алебастровой кожи. В спальне их ждала чистая одежда. Вместо привычного пестрого костюма и лохмотьев бродяги, Шут облачился в вещи Квиста. На нем была длинная рубашка из тончайшего черного шелка и свободные штаны, завязанные на поясе. Одежда была ему явно велика: рукава закрывали ладони, а ворот постоянно сползал, обнажая ключицы. В этом наряде острый на язык трикстер выглядел непривычно домашним и уязвимым, словно большой котенок, нашедший убежище. Квист надел простую льняную рубаху и, устроившись на краю огромной кровати, жестом подозвал Шута к себе. Тот забрался на мягкие простыни, сворачиваясь клубком рядом с королем, но в его взгляде больше не было недавнего тумана удовольствия. Там поселилась тяжелая дума. — Квист, — голос Шута прозвучал негромко, но отчетливо в тишине комнаты. — Мы вернулись. Мы живы. Но в соседних покоях спит тот, чья судьба теперь висит на волоске. Король перестал перебирать влажные пряди волос Шута и замер. Он понял, о ком идет речь. — Монффи. — Именно, — Шут сел ровнее, обнимая свои колени. Рукава шелковой рубашки сползли, открывая его тонкие запястья. — Пока была зима и ты умирал, он был полезным инструментом. Лекарем. Тихим гостем. Но теперь наступила весна. Завтра твои советники узнают, что в замке живет порождение Тёмных земель. Мальчик, который создает яды и видит чужие жизни. Квист нахмурился, его взгляд стал жестким. — Я король. Я сам решаю, кто достоин находиться в моем доме. Монффи спас мне жизнь. Без него я бы не нашел тебя в том лесу. — Твои подданные не знают благодарности к «чудовищам», Квист, — Шут горько усмехнулся. — Они увидят в нем угрозу. Они увидят в нем причину, по которой сгорел лес. И что ты сделаешь? Запрешь его в золотой клетке под охраной? Сделаешь его моим помощником, обрекая на вечные прятки в тенях? Шут потянулся вперед и взял Квиста за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты сам видел, что сделала с ним Нарцисса. Она использовала его. Он — нечесть, Квист. Его природа требует свободы, а не дворцового этикета. Но он привязался к нам. Он любит твою руку на своей голове больше, чем магию. И это — самая опасная ловушка для такого, как он. Что мы с ним будем делать? Квист вздохнул, закрывая глаза. Он представил маленького черно-белого мальчика, который так старательно выводил буквы в старых свитках и так искренне радовался новому кафтану. — Я не могу просто выставить его за ворота, Шут. Он погибнет. Тёмные земли полны таких, как Валекс. — Знаю, — кивнул Шут. — Но и оставить его «питомцем» короля — значит убить в нем душу. Мы должны принять решение. Либо мы официально объявляем его под защитой короны — и тогда готовься к бунту и заговорам. Либо… мы должны найти тех, кто сможет воспитать его в мире нечести, сохранив в нем то человеческое, что он нашел здесь. Шут прижался лбом к плечу Квиста, и его голос стал совсем тихим. — Я не хочу, чтобы он повторил мою судьбу. Я не хочу, чтобы через триста лет он проснулся в лесу, забыв свое имя и помня только службу какой-то династии. Он заслуживает большего. В комнате воцарилась тяжелая тишина. На столе догорала свеча, отбрасывая длинные тени. Квист обнял Шута, прижимая его к себе, и они оба понимали: этот разговор — только начало. Весна принесла не только тепло, но и необходимость делать выбор, от которого зависела судьба маленького существа, ставшего для них чем-то средним между спасенным врагом и названым сыном. В королевской спальне Квист застегивал пряжки парадного доспеха. Вороненая сталь холодила грудь, но внутри него горело пламя решимости. Он посмотрел в зеркало на свое отражение и на Шута, который стоял позади, поправляя складки изумрудной мантии короля. — Ты уверен, Квист? — голос Шута был тихим, почти лишенным привычной издевки. — Как только я сниму маску, мир вокруг этого трона изменится навсегда. Тебя назовут «королем монстров». Тебе придется сражаться не с ведьмами, а с предрассудками собственного народа. Квист развернулся и крепко взял Шута за руки. — Мы прятали тебя за гримом три сотни лет, а Монффи — за закрытыми дверями купален. Но правда в том, что ты — сердце этого королевства, а этот мальчик — его спасение. Я не хочу быть королем, чей трон стоит на лжи. Если мы хотим будущего, мы должны принять наше прошлое. Шут медленно кивнул. Его болотно-голубые глаза на мгновение вспыхнули потусторонним светом, принимая вызов. Когда тяжелые створки дубовых дверей распахнулись, шум в зале мгновенно смолк. Сотни глаз — советников в парче, рыцарей в блестящих латах, дам в шелках — устремились на короля. Квист шел к трону уверенным, тяжелым шагом. По правую руку от него, как всегда, шел Шут. Но по левую руку, робко сжимая край королевской мантии, семенил Монффи. Мальчик был одет в свой лучший черно-белый кафтан, его огромные черные глаза испуганно метались по залу, но он не отпускал Квиста. По залу пронесся приглушенный вздох, похожий на шипение змеи. — Нечесть! — выдохнул кто-то из лордов. — Король привел в зал порождение Гнили! Квист поднялся на возвышение и сел на трон. Он не стал ждать, пока ропот перерастет в бунт. — Мои верные подданные! — его голос, усиленный магией сводов, зазвучал как удар грома. — Этой ночью мы уничтожили Ведьму Нарциссу. Но эта победа, как и моя жизнь, была бы невозможна без тех, кого вы привыкли ненавидеть. Он положил руку на плечо Монффи. — Этот ребенок спас ваше королевство от вечной зимы и Гнили. И сегодня я объявляю свой первый весенний указ: отныне любая нечесть, присягнувшая на верность короне, находится под моей личной защитой. Любое посягательство на их жизнь будет приравнено к измене! Зал взорвался криками. Старый лорд Гилфорд, первый советник, выступил вперед, его лицо багровело от возмущения. — Ваше Высочество! Это безумие! Вы оскверняете память предков! Нечесть — это хаос! Как вы можете доверять этому… существу? И кто поручится за его преданность? Кто, кроме вашего паяца, который сам едва ли похож на человека?! Шут горько усмехнулся. Он посмотрел на Квиста, получил едва заметный кивок и сделал шаг вперед, в самый центр солнечного луча, падающего из высокого окна. — Вы хотите знать, кто поручится? — голос Шута внезапно изменился, в нем зазвучало эхо лесных пещер и шепот вековых дубов. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. В ту же секунду иллюзия, которую он поддерживал три столетия, начала осыпаться, как сухая штукатурка. Воздух вокруг него задрожал от избытка маны. По залу пронесся крик ужаса. Кожа Шута на глазах у всех начала менять цвет. Вместо человеческой бледности она приобрела странный, пугающий и одновременно величественный оттенок — зеленовато-болотный. Это была кожа существа, рожденного из тины, мха и древних лесных теней, гладкая и холодная, как речной камень. На его шее и скулах проступили едва заметные узоры, похожие на прожилки листа. Когда он открыл глаза, в них больше не было человеческой имитации. Это были сияющие болотно-голубые омуты, лишенные белков, светящиеся изнутри древней силой Пустоты. Его пальцы удлинились, выпуская длинные чёрные когти. — Посмотрите на меня! — прогрохотал Шут, и его голос заставил витражи в окнах задрожать. — Я — Нечесть, которую вы знали как придворного шута. Я служил деду Квиста, королю Шону. Я защищал эту династию триста лет, пока вы менялись и уходили в землю. Моя кожа — цвета того самого болота, из которого я вышел, чтобы служить этому трону! Лорд Гилфорд в ужасе отпрянул, споткнувшись о собственные одежды. Люди в зале застыли в немом оцепенении. Перед ними стояло существо, чья природа была чуждой, чья зеленоватая кожа напоминала о лесных монстрах из сказок, но чья преданность была доказана веками. — Я — Шут, — продолжал он, и его взгляд пронзал каждого присутствующего. — И если вы называете этого ребенка чудовищем за его природу, то вы называете чудовищем и меня. Того, кто берег ваш покой три столетия. Квист встал, возвышаясь над залом. Он подошел к Шуту и, на глазах у всей изумленной знати, положил руку на его зеленоватое плечо, открыто и гордо демонстрируя свою связь с этим существом. — Вот мой ответ, — отрезал Квист. — Мой Ключ и мой подопечный остаются в замке. Мы больше не будем судить по цвету кожи или происхождению. Те, кто не согласен, могут покинуть замок сейчас же. Но знайте: весна принесла новую правду. И эта правда — в единстве тех, кто готов защищать наш дом, будь он человеком или нечестью. В зале наступила мертвая тишина. Ни один человек не двинулся с места. Могущество, исходившее от короля и его истинного Шута, было столь велико, что страх сменился благоговейным трепетом. Они остались стоять на возвышении: человек в стальных доспехах, монохромный ребенок и зеленовато-болотное существо с глазами цвета небесного омута. Старый мир рухнул в этот миг, уступив место новой легенде, которая только начинала писаться под весенним солнцем Весна ???года не просто принесла тепло — она полностью перекроила карту души королевства. После того памятного дня в тронном зале, когда Шут явил свой истинный лик, а Квист объявил о защите нечести, мир замер в хрупком ожидании. Первые недели были пропитаны напряжением. Горожане в страхе закрывали ставни, когда видели в окнах замка зеленоватый силуэт Шута или мелькавшую монохромную фигурку Монффи. Но время — лучший целитель, а нужда — лучший учитель. Шут больше не носил грим. Его зеленовато-болотная кожа, гладкая и прохладная, стала привычным зрелищем в дворцовых садах. Он перестал прятаться, и люди постепенно осознали: это всё тот же острый на язык, мудрый и преданный Ключ, который берег их короля. Когда в городе вспыхнула весенняя лихорадка, именно Шут, вспомнив свои навыки отварщика из «первой жизни», выходил к людям. Его необычные руки, пахнущие тиной и мятой, приносили исцеление там, где бессильны были обычные врачи. — Смотрите, — шептались прачки, — руки у него лесные, а сердце — золотое. Слух о «Короле, который не боится теней», разлетелся далеко за пределы королевства. К границам начали приходить те, кто веками прятался в сырых пещерах и непролазных чащах. Первыми пришли Лесные Девы, чьи дома сгорели в пожаре Нарциссы. Они просили лишь клочок земли. Взамен они превратили выжженные пустоши вокруг замка в цветущие оазисы, где хлеб рос вдвое быстрее. Затем потянулись и другие: каменные тролли, ставшие лучшими строителями мостов, и духи воздуха, предсказывающие бури. Королевство Квиста превратилось в удивительный гобелен, где сталь рыцарей соседствовала с магией нечести. Страх сменился выгодой, а выгода — тихим уважением. Нечести помогали восстанавливать храмы, а люди делились с ними теплом очагов. Монффи больше не был «ошибкой природы». Он стал душой замка. Квист и Шут официально объявили, что мальчик остается под их опекой. Для Монффи выделили комнату, смежную с королевскими покоями. Он перестал дрожать при виде стражников, ведь теперь каждый из них отдавал ему честь. Квист учил его верховой езде и искусству правления, а Шут — тому, как видеть истину за словами и как управлять своей монохромной магией, чтобы созидать, а не разрушать. Однажды вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Квист и Шут сидели на террасе. Монффи сидел между ними, сосредоточенно читая книгу по ботанике, которую когда-то написал «человеческий» Шут. — Папа Шут, — тихо позвал мальчик, не отрываясь от страницы. — А почему здесь написано, что эта трава любит тень, если в нашем саду она растет под солнцем? Шут, чья зеленоватая кожа в лучах заката казалась сделанной из полированного нефрита, мягко улыбнулся. Он притянул Монффи к себе, погладив его по голове. — Потому что в нашем саду, маленький чертенок, даже солнце светит иначе. Оно здесь доброе. Квист положил руку на плечо Шута, переплетая свои пальцы с его длинными, прохладными пальцами. — Он назвал тебя папой, — шепнул король, и в его зеленых глазах блеснули слезы счастья. — Он назвал нас семьей, — поправил Шут, прижимаясь к плечу Квиста. К лету ???года королевство стало уникальным местом на земле. Место, где на рыночной площади можно было встретить человека, торгующего яблоками, и фавна, предлагающего горный хрусталь. Монффи рос, окруженный любовью двух самых могущественных существ в этом мире. Он стал мостом между двумя расами — живым доказательством того, что даже самое темное прошлое может стать началом светлого будущего. Квист сидел на троне, а Шут стоял рядом, больше не скрывая своей природы. Они смотрели, как в зале играет Монффи, и знали: война с ведьмами закончилась, битва с предрассудками продолжается, но пока они втроем — этот мир устоит. Весна ушла, оставив после себя вечное лето в их сердцах. Королевство Света и Тени начало свою долгую, счастливую историю, в которой больше не было места клеткам и ядам — только аромату календулы, шепоту леса и бесконечной верности друг другу. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные оттенки пурпура и золота. Квист стоял на уединенной террасе, выходящей в самый дикий и прекрасный уголок сада. На нем не было короны или тяжелых доспехов — лишь простая рубашка из белого шелка, расстегнутая у ворота, и спокойная улыбка человека, который наконец нашел свой покой. Шут подошел бесшумно, как умел только он. В свете заходящего солнца его зеленовато-болотная кожа мерцала, словно драгоценный малахит, а болотно-голубые глаза отражали небо. Он больше не носил грим и пестрые лохмотья; сегодня он был облачен в длинный камзол цвета темного леса, расшитый серебром. — Ты слишком задумчив для короля, чей народ наконец перестал воровать яблоки у леших, — негромко произнес Шут, прислонившись плечом к колонне. Квист обернулся. Каждый раз, видя истинный облик своего Ключа, он чувствовал не страх, а благоговейный трепет перед этой древней, природной красотой. — Я думал о времени, Шут, — Квист подошел ближе, сокращая расстояние между ними. — О тех трехстах годах, что ты провел в тени моей семьи. Ты был лекарем, защитником, шутом… Ты отдал нам свою человеческую жизнь и свою вечность нечести. Шут хотел было вставить какую-то язвительную шутку, чтобы скрыть внезапное волнение, но взгляд Квиста — глубокий, полный бесконечной любви зеленых глаз — заставил его замолчать. — Мама! Папа! — раздался звонкий голос. Из зарослей папоротника выбежал Монффи. Мальчик сиял: в его руках был сплетенный им самим венок из одуванчиков и магической календулы. Он подбежал к ним и, не стесняясь, обнял обоих за колени. Шут ласково коснулся волос ребенка, и в этом жесте было столько отцовской нежности, что у Квиста перехватило дыхание. — Монффи, принес? — тихо спросил Квист. Мальчик серьезно кивнул и извлек из кармана маленькую коробочку, вырезанную из цельного куска черного дерева. Он протянул её королю и, хитро улыбнувшись, отступил назад, прячась за кустами роз, чтобы не мешать. Квист опустился на одно колено. Шут замер, его дыхание перехватило, а тонкие, прохладные пальцы невольно прижались к груди. — Шут… — голос Квиста дрогнул от эмоций. — Ты был Ключом к моему королевству, Ключом к моему исцелению и Ключом к моей душе. Ты видел меня слабым, умирающим и возродившимся. Ты — единственная правда в мире, полном иллюзий. Я не хочу, чтобы ты больше был «придворным». Я хочу, чтобы ты был моим. Навечно. Перед лицом людей и перед лицом леса. Квист открыл коробочку. Внутри лежало кольцо, не похожее ни на одно другое. Оно было выковано из сплава белого золота и метеоритного железа, а в центре сиял редчайший «глаз леса» — камень, который менял цвет с ярко-зеленого на глубокий голубой в зависимости от света. — Станешь ли ты моим мужем? Станешь ли ты официально родителем для этого маленького негодника и моим полноправным соправителем? — Квист смотрел на него снизу вверх с такой надеждой, что Шут почувствовал, как по его зеленоватым щекам покатились прозрачные, как лесная роса, слезы. Шут молчал долго, впитывая этот момент. Он вспомнил всё: огонь триста лет назад, запах трав в саду Шона, холод яда и тепло рук Квиста в купальне. Весь его долгий путь вел к этой террасе, к этому человеку. — Квист… — прошептал он, и в его голосе больше не было хаоса, только мир. — Ты ведь знаешь, что я — нечесть. Я буду жить долго, я буду странным, я буду ворчать… — Я знаю, — улыбнулся Квист. — И я намерен провести каждый свой день, пытаясь догнать твою вечность. Шут протянул свою длинную, изящную зеленоватую руку. Квист медленно надел кольцо на палец, и в тот же миг камень в оправе вспыхнул ярким светом, признавая этот союз. Шут рывком поднял Квиста с колен и притянул к себе, вовлекая в поцелуй, который был слаще любого меда и крепче любого заклятия. Из кустов выскочил Монффи с радостным криком, подбрасывая лепестки цветов вверх. Магия мальчика среагировала на его восторг, и лепестки в воздухе превратились в маленьких сияющих бабочек, которые закружились вокруг влюбленных. Помолвка короля и его Ключа стала легендой. Народ принял это событие как знак окончательного мира. В тот вечер весь замок праздновал, но Квист, Шут и Монффи остались в своем саду. Они сидели на траве — король, его супруг-нечесть и их монохромный сын. Прошлое было прощено, враги повержены, а будущее простиралось перед ними, как бескрайнее звездное небо. Шут положил голову на плечо Квиста, наблюдая, как Монффи пытается поймать светлячка. — Знаешь, Квист… — тихо сказал Шут, переплетая свои пальцы с пальцами мужа. — Кажется, этот сценарий мне нравится больше всех остальных. Квист поцеловал его в висок, вдыхая родной запах леса и дома. — Это не сценарий, любовь моя. Это наша жизнь. И она только начинается. Над королевством Света и Тени взошла полная луна, благословляя союз, который доказал: нет такой тьмы, которую нельзя было бы победить, если рядом с тобой — твой Ключ, твое сердце и твоя семья. Всё было хорошо. Наконец-то, всё было по-настоящему хорошо. Вот и сказочке конец. А кто слушал молодец