Месть королевы

Джонатан открыл глаза и сразу зажмурился — свет из иллюминатора бил прямо в лицо. Он лежал на койке. Один. Тело ломило. Каждая мышца ныла, будто его били палками. Между ног саднило так, что хотелось сжать ноги и не двигаться вообще. Он пошевелился и зашипел сквозь зубы — там, внутри, все горело огнем. Память возвращалась кусками. Боль. Крик. Тяжелое дыхание над ухом. И темные глаза, которые смотрели на него сверху вниз, пока он захлебывался слезами. Он сел, придерживаясь за стенку. Голова кружилась. Перед глазами плыли разноцветные пятна. В каюте было тихо. Грэхема нет. Джонатан осмотрелся. Узкое пространство, залитое утренним светом. Дубовые панели на стенах, потертый ковер на полу, стол с разбросанными картами. Бутылка рома, наполовину пустая. Кресло у иллюминатора. И запах — чужой, тяжелый, альфа-запах, пропитавший все вокруг. Он посмотрел на себя. Рубаха валялась на полу — порванная, грязная. Сам он был в одних штанах, и те сползли на бедра. Тело в засохших пятнах — крови, пота, еще чего-то липкого. Простыня под ним — такая же, бурая от вчерашнего. И тут он заметил. У койки стоял таз. Медный, начищенный до блеска, полный воды. Чистой, прозрачной, в ней отражался свет из окна. Рядом лежала тряпка — мягкая, новая, не та жесткая ветошь, которой он вытирался в трюме. А на стуле висела рубашка. Тонкая, почти новая, из светлого полотна. Джонатан замер. Зачем? Он смотрел на воду, на тряпку, на рубашку — и не понимал. Человек, который вчера драл его, как последнюю шлюху, пока он орал и просил пощады, этот человек принес ему воду. И одежду. И тряпку. Как будто заботился. Это было страшнее, чем боль. Он взял тряпку, опустил в воду. Та была теплой — специально нагрели. Джонатан закусил губу и начал отмываться. Медленно, осторожно, стараясь не касаться того места, которое горело огнем. Вода краснела на глазах. Когда он коснулся себя там, между ног, пальцы нащупали припухлость, разорванную кожу. Он зажмурился и продолжил — надо было отмыть все, убрать с себя следы. Вода стала розовой, потом красной. Когда закончил, долго сидел, глядя на свои руки. Потом встал, надел рубашку. Та была длинная, почти до колен, и пахла незнакомо — деревом и морем. Капитанским. В дверь постучали. — Эй, — голос снаружи, молодой, чуть хриплый. — Капитан велел тебя к Сэму отвести. Ты там живой? Джонатан хотел ответить, но голос сорвался. Пришлось откашляться. — Сейчас. Он встал, сделал шаг и чуть не упал. Ноги дрожали, подкашивались. Пришлось ухватиться за стену, постоять, перевести дух. — Иду, — сказал он громче. Открыл дверь. За ней стоял парень лет пятнадцати — щуплый, рыжий, с веснушками во все лицо. Одет в застиранную рубаху и штаны, босой. Смотрел на Джонатана с любопытством и опаской. — Ты это... идешь? — спросил он. — Иду. Они пошли по коридору. Парень оглядывался, будто боялся, что Джонатан упадет. — Тебя как звать? — спросил он. — Джонатан. — А я Робби. Юнга. Я здесь третий месяц. — Ага. — Ты не бойся, — добавил Робби быстро. — Команда злая только с виду. Если ты у капитана в каюте живешь, никто не тронет. Джонатан промолчал. Они вышли на палубу, и он зажмурился от солнца. --- Палуба гудела. Матросы драили доски — трое с щетками, один с ведром, вода лилась через шпигаты обратно в море. Другие чинили снасти — сидели на корточках у мачты, ловко перебирая веревки, перекрикивались матом. Третьи возились с пушками — смазывали механизмы, протирали стволы. Когда Джонатан вышел из надстройки, несколько голов повернулось в его сторону. — О, выполз, — хмыкнул лысый матрос с серьгой в ухе. — Тише ты, — ответил другой, тот самый Кривой, с татуировками на руках. — У капитана живет. — Да я ничего. Я просто так. — Просто так молчи. Джонатан шел, стараясь не смотреть по сторонам. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. Он чувствовал на себе десятки взглядов — кто-то разглядывал открыто, с любопытством, кто-то отворачивался, будто боялся. Робби вел его к камбузу. По пути они обогнули группу матросов, чинивших сеть. Один из них, здоровенный детина с рыжей бородой, поднял голову. — Новенький? — спросил он. — У капитана живет, — быстро ответил Робби. Детина кивнул и вернулся к работе. Камбуз встретил жарой — печь топилась с утра, и в маленьком помещении было нечем дышать. Старик Сэм, весь в саже, с лицом, похожим на печеное яблоко, стоял у котла и помешивал что-то деревянной ложкой. Пахло мясом и специями — после вони трюма это казалось раем. — А, явился, — сказал Сэм, оглядывая Джонатана. — Живой? — Да. — Есть хочешь? — Да. Сэм зачерпнул из котла полную миску, поставил на перевернутый ящик. В миске плавали куски мяса — целых три штуки, горох, морковь, даже какая-то зелень. — Ешь, — сказал Сэм. — Капитан велел кормить нормально. Сказал: "мясо ему давай, не одной баландой". Так что ешь, не стесняйся. Джонатан смотрел в миску. Пар шел такой, что слезы наворачивались — то ли от жара, то ли от чего-то другого. — Почему? — спросил он тихо. — Чего "почему"? — Почему он велел? Сэм пожал плечами. — А я почем знаю? Спроси у него сам. Моя дело — готовить. А его дело — приказывать. Джонатан взял ложку. Руки дрожали. Рядом бесшумно появился Томми. Джонатан поднял голову и впервые рассмотрел его как следует. Томми был старше — лет двадцать, наверное. Высокий, гибкий, с длинными темными волосами, собранными в хвост. Лицо узкое, смуглое, с высокими скулами и большими темными глазами. Красивое лицо — Джонатан такого раньше не видел. Не девчачье, но какое-то... другое. Тонкое, острое, как лезвие. Одет он был в свободную рубаху, расстегнутую на груди, и узкие штаны. Босой. На шее — тонкий кожаный шнурок с какой-то подвеской. — Ну как ты? — спросил Томми. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. Спокойный. Джонатан молчал. — Сильно? — Томми кивнул на его ноги, на то, как он сидит, скособочившись. — Да. Томми вздохнул. Сел рядом на пустую бочку, достал из кармана сухарь, откусил. — Первый раз всегда больно. Потом привыкнешь. — Я не хочу привыкать. — Привыкнешь. — Томми сказал это равнодушно, как о погоде. — Все привыкают. Я привык. Вон те, в трюме, привыкли. И ты привыкнешь. Джонатан посмотрел на него. Томми жевал сухарь, глядя в одну точку. — Ты не понимаешь, — сказал Джонатан. — Я всё понимаю. — Томми перевел на него взгляд. Темные глаза были спокойными, почти пустыми. — Я здесь три года. Меня привезли, когда мне семнадцать было. Из такой же дыры, как ты. Только я уже не девственник был — меня в порту научили. — Научили? — Избили и научили. — Томми усмехнулся. Усмешка вышла горькой. — Так что я знаю, как бывает. И знаю, что потом. Думаешь, мне не было больно? Было. Думаешь, я не хотел сдохнуть? Хотел. Первый год каждую ночь просил Бога, чтоб утонул корабль. — А теперь? — А теперь живу. — Томми пожал плечами. — Ем, сплю, иногда даже смеюсь. Привык. Они сидели молча. Джонатан ел, чувствуя, как по щекам текут слезы, и не мог их остановить. Томми делал вид, что не замечает. Сидел, грыз сухарь, смотрел в стену. — Пойдем, — сказал он, когда миска опустела. — Работать надо. Сэм без посудомойщика злой как черт. --- День тянулся бесконечно. Томми показал, где что лежит — на камбузе, в кладовке, в трюме. Как чистить рыбу — быстро, ловко, одним движением ножа. Как мыть посуду, чтоб Сэм не орал. Как таскать воду из бочки. Джонатан работал механически, стараясь не думать. Тело болело при каждом движении. Руки дрожали, пальцы не слушались. Несколько раз он ронял миски — Сэм орал, но не бил. Только ругался матом и пихал новую работу. Матросы проходили мимо. Кто-то бросал короткие взгляды, кто-то не смотрел вовсе. Один раз какой-то здоровенный детина с разбитым носом остановился, оглядел Джонатана с ног до головы, задержал взгляд на рубашке (капитанской, чистой) и сплюнул. — Повезло тебе, — сказал он непонятно. — Чего? — Джонатан не понял. — Повезло, говорю. У капитана живешь. — Он хмыкнул и пошел дальше. — Это Питерс, — тихо сказал Томми, появившийся рядом. — Он злой. Но тебя не тронет. Капитан убьет, если тронет. — Все боятся капитана? — Все. И ты бойся. Это правильно. В обед опять кормили. Сэм сунул Джонатану добавки и буркнул: "Ешь, доходяга. Капитан велел откормить, я откормлю". После обеда Томми повел его показывать корабль. Они прошли по палубе до бака. Там, на носу, сидели матросы — чинили сети, курили, травили байки. Солнце пекло немилосердно, кожа у всех блестела от пота. — Здесь пушки, — Томми показал рукой. — Четырнадцать штук. Двенадцатифунтовые. В бою страшно, но мы редко в бою. Капитан умный, дерется только когда выгодно. — А ты был в бою? — Был. Один раз. — Томми поморщился. — Корабль испанский взяли. Страшно было — ядра летят, крики, кровь по палубе течет. Я в трюме сидел, молился. — Ты умеешь молиться? — Научился. Там, в трюме, быстро научишься. Они прошли на ют, к штурвалу. Там стоял рыжий здоровяк с бородой — тот самый Бульдог. Он кивнул Томми, на Джонатана посмотрел коротко и равнодушно. — Боцман, — шепнул Томми. — Если он тебя позвал — сразу беги к капитану. Не думай, просто беги. — Почему? — Потому что если он тебя позвал, значит, команда хочет развлечений. А если команда хочет развлечений — капитан должен выбирать: отдавать тебя или нет. Лучше, чтоб он выбирал, когда ты рядом. Джонатан сглотнул. — А если капитан отдаст? — Не отдаст. — Томми посмотрел на него. — Ты ему зачем-то нужен. Я не знаю зачем, но нужен. Они спустились вниз, в трюм. Там было темно, пахло сыростью и гнилью. Вдоль бортов стояли бочки — с водой, с ромом, с солониной. Ящики с сухарями, мешки с горохом, связки вяленой рыбы под потолком. — Здесь припасы, — Томми показывал. — Туда не лезь, Сэм убьет. Здесь порох — вообще близко не подходи. Здесь оружие — тоже не трогай. Они прошли дальше, в самую глубь. Там, в углу, на грязных тряпках, сидели трое. Джонатан сначала не понял, что это люди — так они были худы, грязны, с серой кожей и пустыми глазами. — Это Стивен, Марк и Питер, — Томми показал на каждого. — Общие. Для команды. Один из них — Стивен, с длинными свалявшимися волосами — поднял голову. Глаза у него были мутные, как у больного. — Новенький? — спросил он хрипло. — Да. — У капитана? — Да. Стивен усмехнулся. Усмешка вышла страшная — губы треснутые, зубы желтые, щеки ввалились. — Повезло тебе, парень. — Он закашлялся. — У капитана — это хорошо. Это почти человек. — Заткнись, — сказал Томми спокойно. — А чего молчать? Правду говорю. Он в тепле спит, жрет мясо, его не каждый день... — он не договорил, зашелся кашлем. — Пошли, — Томми взял Джонатана за локоть. — Здесь дышать нечем. Они поднялись наверх. Солнце ослепило после темноты трюма. — Они там умрут? — спросил Джонатан. — Умрут. — Томми пожал плечами. — Рано или поздно. Такие никому не нужны. Команда их использует, пока живые, а потом выкинут за борт. — И ты не боишься так кончить? — Боюсь. Поэтому я стараюсь быть нужным. Капитану — в первую очередь. Команде — во вторую. Пока я нужен — я жив. — А если перестанешь? Томми не ответил. --- К вечеру Джонатан так устал, что еле стоял на ногах. Томми привел его обратно на камбуз, заставил съесть еще миску похлебки и сунул в руку сухарь. — На ночь, — сказал он. — Пригодится. — Зачем? — Мало ли. Проголодаешься. Или еще что. Джонатан спрятал сухарь в карман. — А ты где спишь? — спросил он. — В кубрике. С командой. — Томми усмехнулся. — У меня там свой угол. Не очень, но тепло. И сухо. — А тебя... трогают? — Трогают. — Томми сказал это равнодушно, как о погоде. — Но я привык. И потом, меня капитан иногда зовет. После этого команда тише. — Почему? — Потому что если капитан меня зовет, значит, я ему нужен. А если я ему нужен, меня нельзя убивать и калечить. Закон такой, неписаный. Джонатан смотрел на него. Томми стоял, облокотившись о бочку, длинные волосы падали на лицо, в темноте он казался красивым и страшным одновременно. — Ты не боишься? — спросил Джонатан. — Боюсь. — Томми отвел глаза. — Но бояться можно по-разному. Можно бояться и дрожать, а можно бояться и жить. Я выбрал второе. --- Солнце село, и корабль погрузился в полутьму. На палубе зажгли фонари — масляные, они покачивались на ветру, бросая дрожащие тени. Море стало черным, небо — темно-синим, с первыми звездами. Джонатан сидел у камбуза на перевернутом ящике, не зная, куда идти. В трюм не хотелось — там было страшно и воняло смертью. В каюту — боялся. — Эй. Он поднял голову. Перед ним стоял Робби — юнга со сломанным носом и веснушками. — Капитан зовет, — сказал он тихо. — Велел привести. Джонатан встал. Сердце забилось где-то в горле, ладони вспотели. — Идем, — сказал он. Робби пошел впереди, не оборачиваясь. У двери каюты остановился, постучал. — Привел, капитан. — Пусть зайдет. Джонатан вошел. В каюте горела лампа — масляная, с желтым теплым светом. Грэхем сидел за столом, перед ним стояла бутылка рома. Не пьяный — глаза ясные, взгляд тяжелый, изучающий. — Закрой дверь. Джонатан закрыл. Остался стоять у порога, вцепившись в ручку. — Иди сюда. Он подошел. Остановился в шаге от стола. Грэхем смотрел на него долго. Потом встал, обошел стол, оказался рядом. От него пахло ромом, табаком и тем самым — альфа-запахом, тяжелым, звериным, от которого подкашивались ноги. — Больно? — спросил он. — Да. — Пройдет. Грэхем протянул руку, коснулся его щеки. Джонатан дернулся, но не отшатнулся. Замер, чувствуя горячие пальцы на коже. — Не бойся, — сказал Грэхем. — Сегодня... сегодня по-другому. Он взял его за руку — ладонь у Грэхема была широкая, грубая, в мозолях — и подвел к койке. — Ложись. Джонатан лег. Смотрел в потолок, сжимая кулаки. Под ним был матрас — пахнущий Грэхемом, его телом, его запахом. Грэхем сел рядом. Провел рукой по его ноге, по рубашке, задрал край, оголяя бедро. — Ты как? — Нормально. — Врешь. Он наклонился, поцеловал в шею. Губы горячие, влажные. Джонатан зажмурился, закусил губу. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, не надо. Грэхем замер. — Чего? — Я не хочу. Пожалуйста. Сегодня не надо. Больно еще. Очень больно. Грэхем смотрел на него сверху. В глазах мелькнуло что-то — раздражение? злость? — Ты думаешь, я спрашиваю? — Нет. Но я всё равно не хочу. — А я хочу. Грэхем навалился сверху — тяжелый, горячий, прижал к койке. Раздвинул ему ноги коленом. Джонатан сжался, закусил губу до крови. — Не надо, — повторил он. — Пожалуйста... не надо... Грэхем остановился. Смотрел на него долгим взглядом. На его мокрое лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные слез. — Ты правда не хочешь? — Не хочу. — А если я скажу, что пойдешь сейчас к команде? — Грэхем говорил спокойно, но в голосе звенело что-то опасное. — В трюм. К тем, в углу. Будешь для всех. Каждую ночь. Джонатан похолодел. Представил — темнота, грязные руки, боль, крики, и никто не придет. — Нет... — Тогда делай, что говорят. Грэхем ждал. Смотрел на него. Джонатан молчал. Слезы текли по щекам, капали на подушку. И вдруг Грэхем отодвинулся. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь так не хочешь. Сделаешь по-другому. Он сел на край койки, расстегнул штаны. Достал член — большой, твердый, с темной головкой. — Встань на колени. Джонатан не понял. — Встань на колени, я сказал. Он встал с койки, опустился на колени перед Грэхемом. Дрожал всем телом, зубы стучали. Грэхем взял его за волосы — больно, дернул к себе. — Открой рот. Джонатан открыл. И почувствовал, как в рот упирается что-то твердое, горячее, пахнущее потом и еще чем-то острым. — Бери в рот, — сказал Грэхем. — И делай, что шлюхи делают. Или в трюм. Джонатан не знал, что делать. Он никогда этого не делал. Просто замер, чувствуя чужой член на губах. Пахло от него резко, солено. — Ну? — Грэхем дернул за волосы. — Давай. Джонатан попытался. Взял в рот, насколько мог, и сразу закашлялся — член уперся в горло, стало трудно дышать, слюна потекла по подбородку. — Не так, — Грэхем нахмурился. — Ты вообще что, первый раз? Джонатан кивнул, вытирая рот рукой. Глаза слезились. Грэхем выругался сквозь зубы. Коротко, зло. — Ладно. Попробуй еще. Медленно. Губами работай, не зубами. И руками помогай. Джонатан попробовал снова. Взял в рот, попытался двигать головой, как видел когда-то в борделе. Получалось плохо — неумело, неловко, он давился, слюна текла по подбородку, зубы задевали нежную кожу. Грэхем смотрел на него сверху. Джонатан стоял на коленях на полу каюты. Свет лампы падал на него сбоку, выхватывая из темноты худые плечи, светлые волосы, рассыпавшиеся по лицу, мокрые от слез щеки. Рубашка сползла с одного плеча, открывая бледную кожу с синяками — вчерашними, уже желтеющими. Губы красные, припухшие, вокруг них блестит слюна. Он старался. Правда старался. Двигался неуклюже, давился, но пытался делать, как велели. — Хватит, — сказал вдруг Грэхем. Отодвинулся. Застегнул штаны. — Ложись на койку, — сказал он. — На спину. Джонатан не понял, но послушался. Поднялся с колен, лег на койку, на спину, как велели. Смотрел в потолок, ожидая, что будет дальше. Грэхем сел рядом. Смотрел на него. Долго. Потом протянул руку и задрал рубашку до пояса, открывая низ живота, бедра, ноги. Джонатан зажмурился. — Раздвинь ноги, — сказал Грэхем. Он раздвинул. Чуть-чуть, самую малость. — Шире. Раздвинул шире. Грэхем смотрел. Рубашка задралась, открывая бледные бедра с синяками на внутренней стороне — вчерашними, уже лиловыми. А между ними, в тени, виднелось то самое место. Припухшее, красное после вчерашнего, опухшее. Дырочка, в которую он входил прошлой ночью, пока парень орал и просил пощады. Маленькая, беззащитная, вся в складочках — и такая алая, будто ее ранили. Грэхем смотрел долго. Очень долго. Не отрываясь. Потом перевел взгляд выше — на живот, на грудь, на лицо. На мокрые щеки, на дрожащие губы, на глаза, полные слез. — Красивый, — сказал он тихо. Джонатан не ответил. Грэхем протянул руку, провел пальцем по внутренней стороне бедра. Кожа дрожала под пальцем. — Больно? — Да. — Знаю. Он убрал руку. Посидел еще немного, глядя на него. Потом накрыл рубашкой, запахнул. — Ложись спать, — сказал он. Джонатан не верил. — Ложись, я сказал. Сегодня больше не трону. Джонатан свернулся калачиком, спиной к Грэхему. Поджал ноги к животу, спрятал лицо в локтях. Грэхем сидел рядом, смотрел на него. Потом накрыл одеялом — тем самым, теплым, пахнущим им. — Спи, — сказал он. — Шлюшка. Слово прозвучало странно. Не зло, не ласково. Просто констатация. Как будто он говорил: "ты мокрая", "ты голодная", "ты шлюха". Джонатан закрыл глаза. — Завтра, — сказал Грэхем. — Завтра посмотрим. Он не лег рядом. Остался сидеть на стуле у стола, налил рома, пил медленно, глядя в темноту иллюминатора. А Джонатан лежал, чувствуя, как отходит страх. Как перестают дрожать руки. Как тепло разливается по телу — от одеяла, от того, что он жив, что его не отдали команде, что сегодня всё кончилось. Он не понимал. Совсем не понимал. Он мог отправить к команде. Не отправил. Мог заставить продолжать. Не стал. Назвал шлюшкой. Но укрыл одеялом. Кто он? Ответа не было. Только скрип корабля и плеск волн за бортом. --- Утром Джонатан проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, — голос Томми. — Капитан ушел на палубу. Пошли жрать, пока Сэм добрый. Джонатан сел. Тело болело меньше — или просто привыкло. Томми стоял рядом, смотрел на него внимательно. На его красные глаза, на припухшие губы, на синяки на шее. — Тяжелая ночь? — спросил он. — Нормально. — Врешь. У тебя вид как у покойника. Джонатан промолчал. Встал, надел рубашку — ту самую, чистую. — Идем. Они вышли на палубу. Утро было серое, небо затянуто тучами. Пахло дождем и морем. Матросы уже работали — кто-то драил палубу, кто-то возился с парусами. Томми вел его к камбузу, но на полпути остановился. Повернулся, посмотрел в глаза. — Слышь, — сказал он тихо. — Ты это... если что, я рядом. Если совсем плохо будет — приходи. — Куда прийти? — В кубрик. Или просто ищи меня. Я помогу. — Чем поможешь? Томми усмехнулся. Усмешка вышла горькая, кривая. — Не знаю. Но помогу. Посижу рядом, если надо. Или воды дам. Или просто помолчу. Джонатан смотрел на него. На красивое лицо, на спокойные глаза, на тонкие губы. — Ты зачем это? — спросил он. — Затем, что я тоже когда-то был новым. — Томми отвел глаза. — И мне никто не помог. Не хочу, чтоб ты один сдох. Они пошли дальше. Сэм на камбузе сунул им по миске и буркнул что-то про "капитанских дармоедов". Джонатан ел молча, слушая, как Томми рассказывает про вчерашний улов — поймали большую рыбину, Сэм сварил уху, команда обжиралась. — А капитан? — спросил вдруг Джонатан. — А что капитан? — Он... он часто пьет? — Часто. — Томми пожал плечами. — Но дело знает. И команду держит. Пьяный он не злой, кстати. Просто скучный. — А тебя... он зовет? Томми помолчал. Долго смотрел в миску. — Зовет. Иногда. Редко. — И ты... идешь? — Иду. — Не боишься? — Боюсь. — Томми поднял глаза. В них было что-то темное, глубокое. — Но лучше я, чем ты. Ты еще не привык. Тебя жалко. Джонатан посмотрел на него. На спокойное лицо, на равнодушные глаза, за которыми пряталось что-то живое. — Ты его боишься? — Все боятся. — А я? Я тоже должен? Томми посмотрел на море. Вдали темнела туча, надвигался шторм. — Ты должен жить. А бояться или нет — дело десятое. Они сидели молча, глядя, как на горизонте собираются тучи. Где-то крикнула чайка. Корабль качнуло на волне — сильнее, чем обычно. — Завтра шторм будет, — сказал Томми. — Капитан сказал. Джонатан кивнул. Ему было все равно.