Месть королевы

После той ночи, когда Грэхем смотрел на него, раздевал взглядом, но не тронул, прошло три дня. Три дня странного, незнакомого существования. Днем Джонатан работал на камбузе. Сэм гонял его как проклятого — чистить рыбу, мыть посуду, таскать воду, драить котлы. Руки постоянно пахли рыбой и мылом, кожа на ладонях облезла от соленой воды, но он не жаловался. Работа помогала не думать. Корабль жил своей жизнью. Матросы драили палубу, чинили снасти, перекрикивались матом. Кто-то лазил по реям, кто-то возился с пушками, кто-то просто сидел в тени и курил вонючую трубку. Пахло смолой, потом, морем. Томми был рядом почти всегда. Они вместе чистили рыбу, вместе таскали припасы из трюма, вместе прятались от Сэма, когда тот был слишком зол. Томми рассказывал про корабль, про матросов, про то, как выживать. — Главное — не высовывайся, — говорил он, ловко потроша рыбину ножом. Кишки летели в ведро, чешуя блестела на солнце. — Делай свое дело, молчи, не смотри никому в глаза. И слушайся капитана. — Я слушаюсь. — Слушаешься, но смотришь волком. — Томми усмехнулся. — Он это видит. — И что? — А то, что волков не любят. Волков убивают. Джонатан молчал. Он не знал, как смотреть по-другому. Когда на тебя смотрят как на вещь, трудно смотреть иначе. Вечерами Грэхем звал его в каюту. Не каждый вечер. Через один. Иногда просто сидел за столом, пил ром и молчал. Иногда заставлял раздеться и лечь рядом — просто лечь, не трогал, только руку на живот клал и засыпал. Иногда брал — быстро, молча, без нежности, но и без той первой жестокости. Джонатан перестал кричать. Только закусывал губу и смотрел в потолок, пока все не заканчивалось. Потом лежал, чувствуя, как по ногам течет, и думал. — Ты чего не кричишь? — спросил однажды Грэхем, уже после, поправляя штаны. Сел на край койки, достал трубку, закурил. — Не хочу. — Раньше орал. — Раньше больнее было. Грэхем посмотрел на него странно. Дым вился вокруг его лица, делая черты мягче. — Привыкаешь, значит, — сказал он. — Наверное. Грэхем хотел что-то сказать, но не сказал. Отвернулся, налил рома. Сидел, пил, смотрел в иллюминатор. Джонатан лежал и думал: почему он спросил? --- Утром на камбузе было жарко, как в пекле. Сэм орал, грохотал котлами, сыпал проклятиями налево и направо. Джонатан мыл посуду в огромном чане с холодной водой, руки замерзли, но он не останавливался. Томми сидел рядом на перевернутом ящике, чистил лук и смотрел на него. — Ты чего сегодня такой? — спросил он. — Какой? — Задумчивый. Джонатан пожал плечами. Не хотел говорить, но Томми умел ждать. Просто сидел и смотрел своими темными глазами, и от этого взгляда хотелось сказать правду. — Я думаю про него, — признался Джонатан тихо. — Про капитана. — И что думаешь? — Не знаю. — Он вытер руки о тряпку. — Он странный. То злой, то... не злой. — То есть? — Ну, вчера. Он меня позвал. Просто сидел, карты смотрел. Потом спросил, умею ли я читать. Томми поднял брови. — Умеешь? — Да. Мать учила. — Мать? — Томми усмехнулся. — Благородный, значит. — Нет. Просто... она хотела, чтоб я умел. Томми отложил лук, вытер руки. — Слушай, — сказал он. — Я тебе одно скажу. Капитан — он не простой. Он сам через такое прошел. Его прежний капитан... ну, в общем, он знает, каково это. — Откуда знаешь? — Бульдог рассказывал. Они вместе начинали. Грэхем тогда пацан был, лет шестнадцати. Его продали на корабль, как нас. И капитан тот был зверь — бил, насиловал, морил голодом. А Грэхем выжил. А потом убил его. Джонатан сглотнул. — Убил? — Своими руками. Захватил корабль и стал капитаном. Ему двадцать два было. И с тех пор он один. — А ты? Он с тобой... — Со мной было. — Томми отвел глаза. — Но не так, как с тобой. — А как? — Холодно. Как с вещью. Пришел, сделал, ушел. Ни разу не оставил ночевать. Ни разу не накрыл одеялом. Джонатан молчал. Вспомнил, как Грэхем накрывал его одеялом. Как сидел рядом, пьяный, и смотрел. — Почему он со мной иначе? — спросил он. — А ты не понял? — Томми усмехнулся горько. — Ты красивый. Очень красивый. Таких, как ты, у него не было. — Я не... — Красивый, — повторил Томми. — Лицо у тебя... не как у нас. Чистое. Глаза большие, серые. Волосы светлые, мягкие. Кожа белая. Ты как картинка из книжки. Джонатан покраснел. — И что? — А то. — Томми вздохнул. — Он на тебя смотрит и видит не шлюху. Видит что-то другое. Может, то, чего у него самого не было. Красоту, что ли. — Он грубый. Он не понимает... — Он не понимает, как с красивыми обращаться. — Томми перебил. — Он всю жизнь в драках, в крови, в роме. Он не знает, что такое нежность. Ему никто не показывал. — А я должен показать? — Не знаю. — Томми пожал плечами. — Можешь попробовать. Но осторожно. — Как? Томми подумал. — Ну... во-первых, не смотри волком. Он это не любит. Смотри спокойно. Как на... ну, как на хозяина. Без страха, без злости. — А с чем? — С принятием. Типа: "ты мой, я твой, так надо". Джонатан кивнул. — Во-вторых, разговаривай. Он редко с кем говорит. Спроси что-нибудь. Про море, про корабль. Он любит про корабль. — А если не ответит? — Значит, не хочет. Молчи тогда. — Еще? — Еще... — Томми понизил голос. — Когда он тебя берет, не молчи как рыба. Стони, что ли. Или скажи что-то. Им это нравится. Чтоб знали, что ты живой. Джонатан смутился. — Я не умею. — Научишься. — Томми усмехнулся. — Ты вообще много чего не умел, а теперь умеешь. — Томми, — сказал вдруг Джонатан. — А ты думаешь, он может... ну... привыкнуть? Ко мне? — Уже привык. — Томми посмотрел на него серьезно. — Ты просто не видишь. А я вижу. — Что видишь? — Он на тебя смотрит, как на... — Томми запнулся, подбирая слово. — Как на свою вещь. Но не просто вещь. Как на любимую вещь. Дорогую. Джонатан не знал, радоваться этому или бояться. — А как... как сделать, чтоб он был добрее? — спросил он совсем тихо. — Чтоб... ну, чтоб не только брал, но и... я не знаю. Томми посмотрел на него долго. Потом вздохнул. — Ты это серьезно? — Не знаю. Просто иногда мне кажется, что он... что я ему небезразличен. А иногда — что я просто тряпка. — Тряпка. — Томми усмехнулся. — Тряпку бы он в каюте не держал. Тряпку бы в трюм кинул, к тем. Джонатан промолчал. — Ладно, — сказал Томми. — Сделай так. Сегодня, когда пойдешь к нему, подойди сам. Не жди, пока позовет. Просто подойди и сядь рядом. И посмотри на него. Не вниз, а прямо. И улыбнись. — Улыбнуться? — Ну, чуть-чуть. Не как шлюха, а как человек. Чтоб он понял, что ты его не боишься. — А я боюсь. — Знаю. Но сделай вид. --- Вечером Джонатан сидел у камбуза и ждал. Обычно за ним приходил Робби или кто-то из матросов. Но сегодня никто не шел. Он ждал долго. Солнце село, зажгли фонари, команда разошлась по кубрикам. А его не звали. Страх шевельнулся в груди. Может, он передумал? Может, отдал команде? Джонатан встал и пошел сам. Ноги дрожали, когда он поднимался по трапу к капитанской каюте. Сердце колотилось где-то в горле. Он постучал. — Кто? — голос Грэхема, глухой, усталый. — Это я. Джонатан. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась. Грэхем стоял на пороге — в расстегнутой рубахе, босой, с бутылкой в руке. Смотрел на него удивленно. — Ты чего? — Вы не звали. Я подумал... может, вы заболели или... Грэхем усмехнулся. Криво. — Заболел. Ага. — Он посторонился. — Заходи. Джонатан вошел. В каюте было темно — горела только одна лампа. На столе карты, бутылка, пустой стакан. Пахло ромом и табаком. Грэхем сел за стол, кивнул на стул рядом. — Садись. Джонатан сел. Смотрел на него, как Томми учил — прямо, не отводя глаз. Грэхем это заметил. — Чего смотришь? — Ничего. Просто смотрю. — Красивый, да? — Грэхем усмехнулся пьяно. — Сам знаю. Не смотри. — А на вас можно смотреть? Грэхем замер. Бутылка застыла на полпути к стакану. — Чего? — Можно на вас смотреть? Или нельзя? Грэхем смотрел на него долго. Потом поставил бутылку. — Можно, — сказал он тихо. — Смотри. Джонатан смотрел. На темные волосы с сединой на висках, на шрам через бровь, на глубокие морщины у рта, на темные глаза, в которых плескалось что-то тяжелое и усталое. — Вы красивый, — сказал он вдруг. Грэхем поперхнулся ромом. Закашлялся, вытер рот рукой. — Ты пьяный? — спросил он. — Нет. — Тогда с чего такое? — Не знаю. Просто правда. Грэхем смотрел на него. Долго, внимательно. Потом протянул руку, коснулся его щеки. Ладонь была горячая, грубая. — Дурак ты, — сказал он тихо. — Совсем дурак. — Почему? — Потому что красивых здесь не любят. Их ломают. — Вы меня ломаете? Грэхем убрал руку. Отвернулся к иллюминатору. — Не знаю, — сказал он. — Стараюсь не ломать. Но не умею иначе. Джонатан сидел, смотрел на его спину. Широкие плечи, напряженная шея, седые волосы на затылке. — А можно научиться? — спросил он. — Чему? — Иначе. Грэхем обернулся. В глазах было что-то, чего Джонатан никогда не видел. Боль? Удивление? Нежность? — Не знаю, — повторил он. — Никто не учил. — А я научусь, — сказал Джонатан. — С вами. Грэхем молчал долго. Потом встал, подошел, сел рядом на койку. Взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он хрипло. — Понимаю. — Я злой. Я тебя бить буду. И трахать буду. И команде отдам, если захочу. — Не отдадите. — Откуда знаешь? — Знаю. Грэхем смотрел на него. Потом вдруг притянул к себе, обнял. Крепко, до хруста. — Дурак, — прошептал он в волосы. — Совсем дурак. Джонатан замер. Чувствовал чужое тепло, чужой запах, чужое сердцебиение. И не боялся. — Грэхем, — сказал он тихо. — М? — А можно я сегодня с вами лягу? Просто лечь? Грэхем отодвинулся, посмотрел на него. — Просто лечь? — Да. Грэхем усмехнулся. Усмешка вышла странная — не злая, не насмешливая. — Ложись, — сказал он. — Просто лежи. Они легли на койку. Грэхем на спину, Джонатан рядом, на боку, головой ему на плечо. Так тесно, что дышать трудно. Грэхем положил руку ему на живот. Просто положил, не трогал. — Ты чего такой теплый? — спросил он. — Не знаю. Всегда такой. — Хорошо. Они лежали молча. Корабль покачивался, скрипел, где-то плескалась вода. — Грэхем, — позвал Джонатан. — М? — А вам нравится, что я красивый? Грэхем молчал долго. Потом сказал: — Нравится. — А что именно? — Всё. — Голос хриплый, сонный. — Глаза. Волосы. Кожа. Губы. И внизу там... тоже красиво. Джонатан покраснел в темноте. — Вы просто... вы не умеете говорить красиво, да? — Не умею. — А хотите, я научу? — Учи. — Вы мне нравитесь, — сказал Джонатан. — Даже когда злой. Грэхем замер. Потом повернул голову, посмотрел на него в темноте. — Врёшь, — сказал он. — Нет. — Зачем тогда? — Не знаю. Просто правда. Грэхем смотрел долго. Потом вдруг поцеловал его в лоб. Коротко, неумело. — Спи, — сказал он. — Шлюшка. Слово прозвучало иначе. Не обидно. Почти ласково. Джонатан закрыл глаза. --- Утром он проснулся один. На стуле висела новая рубашка — не та, что вчера, другая, еще мягче. На столе стояла миска с кашей и кружка с водой. Джонатан сел, посмотрел на это. Потрогал рубашку — тонкое полотно, почти как шелк. Он ушел, но оставил еду. И одежду. Он улыбнулся. В первый раз за долгое время — сам себе, в пустой каюте. Потом встал, оделся, поел. Вышел на палубу. Солнце слепило. Море синее-синее. Чайки кричали. Томми сидел у камбуза, чистил рыбу. Увидел Джонатана, присмотрелся к его лицу. — Ты чего светишься? — спросил он. — Ничего. — Врёшь. Джонатан сел рядом. Взял нож, рыбину, начал чистить. — Томми, — сказал он тихо. — А что, если я... если мне кажется, что он не только злой? Томми посмотрел на него долго. Потом вздохнул. — Значит, ты влип, парень. — Почему? — Потому что это называется "привык". И обратно дороги нет. Джонатан молчал. — Но это не плохо, — добавил Томми. — Это просто... жизнь. Здесь и сейчас. Они сидели, чистили рыбу, смотрели на море. Где-то на полуюте стоял Грэхем, смотрел на них. На Джонатана. Долго, не отрываясь. Джонатан поднял голову, встретился с ним взглядом. И улыбнулся. Чуть-чуть, одними глазами. Грэхем отвернулся первый. Но Джонатан успел увидеть — уголки его губ дрогнули. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но дрогнули.