Призраки прошлого

      Сон пришёл не сразу, постепенно затягивая в пучину липкой, вязкой дремоты, словно тягучая темнота медленно и неотвратимо обволакивала сознание, проникая глубже и глубже, размывая границы между реальностью и тем, что скрывалось под ней.       В глубинах сознания всплыл тревожный момент — дождь. Тот самый, что однажды безжалостно разделил её жизнь на «до» и «после». Он мелко, настойчиво стучал по окнам, словно чужие пальцы, не дающие покоя. Скатывался по карнизам, собираясь в тяжёлые, холодные капли, и растекался по асфальту тёмными, дрожащими разводами, в которых искажённо мерцали огни вывесок. Всё вокруг казалось размытым, зыбким, будто мир медленно растворялся в этой сырой, холодной пелене, навевая тягучую тоску и тревогу, поднявшуюся из самой глубины, без имени и причины.       Ей не нужно было видеть вывеску, чтобы понять — это он. Отель Рэнвуд. То самое место, где она потеряла мать. Ту самую часть себя, в которой когда-то жили: любовь, доверие, нежность, беспечность к этому миру, планы на будущее. И ту самую часть, что умерла в ту ночь вместе с Алиссой. Её похоронили на кладбище под толстым слоем земли, холодной и тяжёлой, заставив в одночасье повзрослеть и столкнуться с пугающей, жестокой и такой одинокой реальностью, в которой ты не нужна никому.       Все смотрят с жалостью, отводят глаза и стараются побыстрее отмахнуться, чтобы не тратить время на ту, о ком больше некому было позаботиться, кроме дальних родственников Алиссы, и которым она, Грейс, свалилась, как снег на голову, став обузой, ведь все тяготы подготовки к похоронам и реабилитации Грейс легли на плечи этих людей, незаметно разрушая их привычный уклад жизни. Но Грейс была им благодарна за то, что они не оставили её, не отвернулись, не бросили, когда мамы больше не было рядом.       Даже спустя столько лет память не поблекла — она врезалась слишком глубоко, слишком болезненно. И прежде, чем возникли образы, пришёл запах, намертво въевшийся под корку подсознания, словно став частью самой её памяти. Он будто бы сросся воедино с душой Грейс, навсегда забрав её в свой плен и овладевая ею в минуты таких вот ночных кошмаров.       Тяжёлый. Металлический.       Слишком густой, чтобы быть просто неприятным воспоминанием о далёком кошмаре. Он словно пропитывал всё вокруг, оседал на языке, прилипал к горлу, вызывая глухую, вязкую тошноту, от которой невозможно было избавиться. Этот запах преследовал её — в ночах, в воспоминаниях, в самых тёмных, тревожных снах, где прошлое никогда не отпускало и снова, раз за разом, возвращало её туда.       Она вновь стояла там, видя всё со стороны — отстранённо и одновременно невыносимо близко. Себя — но младше, уязвимее, ещё не сломленную горечью потери. Маму — рядом, слишком живую для этого воспоминания, с лицом, на котором тревога проступала тонкими, почти незаметными линиями, словно тень, которую невозможно скрыть. В её взгляде читалось всё: страх, сдерживаемая паника и отчаянное, болезненное желание защитить единственное, что имело для неё значение — Грейс.       — Когда-нибудь я всё тебе расскажу, обещаю, — голос Алиссы звучал мягко, но в этой мягкости сквозила тревога и что-то ещё, неуловимое, ускользающее, что Грейс никак не могла понять даже спустя столько лет, раз за разом проживая это во сне. Именно это выражение лица никогда не давало ей покоя. Ей казалось, что Алисса скрыла от дочери что-то очень важное, нечто, за что в итоге и была вынуждена отдать жизнь. Алисса не выглядела человеком, уверенным в своих словах, — скорее тем, кто цепляется за них, как за последнюю возможность удержать спокойствие. Её пальцы чуть сильнее сжали плечи дочери, будто запоминая это прикосновение. — Помни, Грейс… я люблю тебя.       Эти слова повисли в воздухе тяжело, густо, как прощание.       Взрослая версия Грейс не смогла сдержать слёз. Они выступили резко, обжигая глаза, скатываясь по щекам слишком горячими, почти болезненными дорожками. Потому что она знала, чем это закончится. Знала, что это — последние мгновения, в которых ещё можно дышать спокойно, и именно поэтому боль была острее, глубже, невыносимее. Она не хотела смотреть. Не хотела снова проходить через это, но сон не отпускал.       Он держал её, как в тисках, с холодной, неумолимой силой, не давая ни отвернуться, ни закрыть глаза, ни исчезнуть. Превращал в молчаливого свидетеля собственной трагедии, которую она была обречена проживать снова и снова — до тех пор, пока внутри не оставалось ничего, кроме острых, режущих осколков.       Он появился из тени почти бесшумно, словно сама темнота обрела форму и плоть.       Его силуэт казался размытым, будто сотканным из дыма и влажного ночного воздуха. Тяжело раненый в коридоре самой Алиссой из пистолета, он тем не менее нашёл в себе силы, чтобы добраться до них и завершить то, зачем явился в этот дождливый вечер. Его движения были рваными, неустойчивыми, но в них всё ещё чувствовалась цель — холодная, упрямая, доведённая до конца любой ценой.       Грейс попыталась закричать, предупредить, остановить, но звук застрял внутри, как будто её лишили голоса. Тело не слушалось: ни один мускул, ни одно движение. Она могла только смотреть, как приближается неизбежное, и медленно готовиться к той адской боли, что рвала её душу на куски. Иногда ей казалось, что эти сны — её личный ад, в котором она отбывает наказание за то, что не смогла спасти дорогого ей человека.       Сердце глухо ударилось о рёбра, затем ещё раз — и провалилось вниз, в пустоту, когда в темноте коротко, хищно блеснуло лезвие огромного ножа.       Затем — резкий, короткий удар по шее, и время будто замедлилось, растянулось, превратилось в вязкую, тягучую секунду.       Сквозь пелену слёз Грейс видела, как Алисса медленно оседает на пол — не падает, а именно опускается, словно тело ещё не до конца понимает, что уже произошло. В её глазах, ещё мгновение назад живых, тёплых, родных, постепенно гас свет. Он угасал не сразу — мерцал, цеплялся, сопротивлялся, словно не хотел уходить. И это было хуже всего. На её лице застыли эмоции, которые не успели сменить друг друга: удивление, непонимание, тревога и страх. Но не за себя. За неё. За Грейс.       — Попалась… — голос прозвучал откуда-то рядом, слишком близко, знакомо, с тихой, холодной уверенностью. Он скользнул по сознанию, зацепился за память, но ускользнул прежде, чем она успела его поймать, узнать, назвать. Грейс попыталась вспомнить, но не смогла.       Она видела, как мужчина, истекая кровью, резко заваливается назад. Его тело тяжело ударилось о маленький кофейный столик, сдвигая его с места. Керосиновая лампа качнулась — на долю секунды зависла в шатком, почти невозможном равновесии, а затем сорвалась. Стекло разбилось — и всё вспыхнуло.       Пламя поднялось мгновенно — жадное, яркое, живое, словно давно ждавшее этого момента. Оно разрасталось, захватывая ткань, дерево, воздух, превращая комнату в искажающееся, дышащее жаром пространство.       Дым начал подниматься почти сразу: густой, тёмный, едкий, обволакивающий всё вокруг. Он заполнял лёгкие, размывал очертания, превращал всё в дрожащие, неустойчивые силуэты.       Сквозь этот жар, сквозь треск огня, взрослая версия Грейс видела, как фигура незнакомца, шатаясь, медленно движется к выходу. Его силуэт искажался в пламени, растворялся в дыму, но всё равно оставался — упрямо, настойчиво. Он не оглянулся ни разу, словно это и было его целью — разрушить мир одной маленькой семьи, сломать, уничтожить, оставляя после себя лишь разруху, страх перед будущим, а ещё: огонь, запах, тишину.       И её — маленькую, сломленную, потерянную. Сидящую рядом с телом матери, которое ещё хранило тепло, но уже не отвечало. И в этом мире, наполненном огнём и дымом, она была… абсолютно одна.       Её маленькая версия пыталась дозваться мать, но та уже не реагировала. Жизнь навсегда покинула её тело, забрав с собой всю ту любовь, нежность и защиту от жестокого реального мира, которыми Алисса старалась окружить Грейс с самого детства, делая её жизнь беззаботной, а её саму — самой счастливой девочкой на свете, ведь у неё была такая замечательная мама. Теперь в её душе царил покой — холодный, неподвижный, такой же мёртвый и безмолвный, как земля после пожара, где о прежней жизни напоминали лишь обугленные руины и тонкий слой пепла, в котором оставался он — тот, кто лишил её маму жизни.       — Мама! Мамочка! Пожалуйста! Не оставляй меня! — слышала она свой собственный голос словно бы уже издалека, приглушённый, дрожащий, теряющий силу, будто растворяющийся в пространстве. Воспоминание начинало таять на глазах, постепенно теряя цвет, очертания размывались, словно растворяясь в зыбкой, туманной дымке, погружаясь в пучину памяти, где ему было самое место. Оставляя после себя лишь пустоту, глухую боль утраты и желание отомстить, что вновь тяжело, почти болезненно всколыхнулось в душе Грейс.       Она вновь и вновь пыталась уцепиться за тот голос, что слышала, за его интонацию, за едва уловимое звучание. Ей казалось, что вот-вот, ещё немного — и она сможет вспомнить, кто был его обладателем, кто разрушил всю её жизнь и кому она была обязана вернуть должок за смерть мамы, отобрав его собственную жизнь.       Когда воспоминание полностью исчезло, а Грейс казалось, что она падает в пучину собственной внутренней тьмы и отчаяния, что-то как будто изменилось в окружающей реальности. Темнота постепенно начала рассеиваться, словно нехотя, медленно отступая, а на её талии появились еле заметные, тёплые ощущения чьих-то касаний, на макушке вновь показалось лёгкое, почти невесомое ощущение щекотки от чьего-то дыхания, едва уловимое, но слишком реальное.       Она знала, кому оно принадлежало, чувствовала это слишком ясно, слишком глубоко, будто это ощущение уже давно было частью её самой, но её душа была настолько сейчас истерзана, что сил, чтобы прогнать наглеца из собственного сна, просто не нашлось. Хотелось исчезнуть из этого мира полностью, раствориться без остатка, уйти вслед за мамой, но она поклялась сама себе в том, что сможет найти убийцу и отомстить.       Она должна это сделать ради Алиссы, ради себя, ради всего того светлого и прекрасного, что было в её жизни до того злополучного дня, за которое стоило бороться, несмотря ни на что.       Меж тем объятия стали крепче, плотнее, буквально впечатывая её в тело мужчины. Ей даже казалось, что она чувствовала исходивший от него жар — мягкое, устойчивое тепло, обволакивающее и проникающее глубже. Чувствовала сквозь тонкую ткань одежды, как глухо бухает его сердце, ровно и тяжело, и насколько глубоким и размеренным было его дыхание.       От этого тепла, от этой странной, противоречивой защищённости в сильных мужских объятиях она почувствовала себя лучше, словно бы её израненная душа вновь постепенно начала собираться в единое целое, осторожно, по частям.       Будто бы она была птицей Феникс, что умирала вечером, а воскресала утром, возрождаясь из собственного пепла.       Находясь в тёплых объятиях, Грейс постепенно расслабилась и позволила себе отпустить напряжение, которое всё это время сковывало её тело, словно невидимыми цепями. К тому же, это был всего лишь сон — её личный, закрытый от всего мира, в котором всё происходящее было скрыто от чужих глаз и навсегда оставалось тайной.       Даже всей правды о той ночи в отеле Рэнвуд полиция и ФБР не знают, и о том, что ей снится Виктор Гидеон, тоже никто никогда не узнает.       Тем временем прикосновения стали смелее, увереннее. Руки, что обвили её талию, постепенно сместились ниже, скользя по ткани, а затем и вовсе заползли под одежду, пробуждая мурашки по всему телу Грейс от прохладных, едва ощутимых прикосновений к нежной, разгорячённой коже.       Эти касания были похожи на лёгкое прикосновение пёрышка — медленное, почти невесомое, тянущееся по коже с едва заметной настойчивостью. Щекотно — но странно приятно.       И это пробуждало в Грейс доселе неведомое ей чувство — тихое, тягучее, медленно разливающееся внутри желание стать ближе.       Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Грейс заёрзала в объятиях Виктора, стараясь перевернуться и быть к нему лицом к лицу. Во сне она не боялась его, ведь он был всего лишь плодом её воображения, что подчинялся её сну, но на свои не увенчавшиеся успехом попытки она услышала:       — Расслабься, Грейс. Я не причиню тебе вреда.       Что-то смутило её в его словах, тонкая, почти неуловимая неправильность, но думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось полностью отдаться этим ощущениям, чтобы стереть с себя следы того кошмара, что ей вновь пришлось пережить во сне. Ей хотелось раствориться в пучине этого странного чувства, что теплилось внизу живота и рвалось наружу.       Это было так странно.       Ещё совсем недавно она до дрожи боялась этого мужчину, а теперь — желала его в своих снах.       Это ощущалось так, как будто страх постепенно отступал, уступая место какому-то другому, доселе неизвестному для неё чувству — тягучему и непривычному. Это пугало и интриговало одновременно. И от этого становилось более желанным, притягательным, почти опасно манящим, но она решила довериться ему во сне, ведь это был исключительно её сон, её пространство, и в нём он не мог причинить ей вреда, проводить над ней очередные эксперименты или сделать больно.       Всё здесь сейчас было подвластно ей, и она расслабилась, медленно, почти осторожно откидывая голову ему на плечо и слыша лёгкое, едва уловимое хмыкание Виктора рядом со своим ухом. А затем она почувствовала едва заметный поцелуй в шею, ощущая его прохладные, слегка шершавые губы на нежной коже, что тут же покрылась мурашками от этого почти невесомого, но слишком ощутимого касания.       Прикрыв глаза от даримой ласки, она неосознанно потянулась к нему ближе, поворачивая голову полностью к нему, чувствуя его дыхание совсем рядом, почти касающееся кожи. Это было так странно, непривычно, но, решив полностью отпустить себя, она потянулась к нему, находя на ощупь его губы — грубые, израненные, сухие.       Но именно этот контраст ощущений делал всё сильнее, острее, почти болезненно живым, и она слегка приоткрыла губы, позволяя его языку проникнуть глубже, а дыханию стать одним на двоих.       Это был её первый поцелуй — странный, нереальный и в то же время слишком ощутимый, чтобы казаться иллюзией. Но это был всего лишь сон, и здесь она могла позволить себе отдаться собственным ощущениям, не боясь того, что хоть кто-то об этом узнает.       Губы Виктора были настойчивыми, властными, словно стремящимися подчинить Грейс себе полностью. Его поцелуй не был мягким — он был требовательным, глубоким, почти подавляющим, и от этого самой Грейс казалось, что её тело пылает от нарастающего жара, растекающегося изнутри.       Она потерялась в этих ощущениях, слишком новых, слишком сильных, чтобы им сопротивляться, и это лишь усиливало странное, тягучее притяжение, которое становилось всё более ощутимым.       Виктор отстранился не сразу, разрывая поцелуй медленно, наблюдая за тем, как Грейс не желает его отпускать, и вновь тянется к его губам тяжело дыша, а ещё извиваясь в его объятиях, как дикая кошка. Он ощущал, как каждая клеточка её тела реагирует на него, и он не долго думая поменялся с ней местами, подмяв Грейс под себя на кровати, в то же время буквально обжигаясь об её затуманенный сном взгляд, пышущий желанием и буквально стирающий любой контроль над собой.       Сон резко изменился, словно надломился, и перед ней предстала картина её собственной камеры: приглушённый, холодный свет ламп, разливающийся по стенам блеклыми пятнами, знакомые, давящие очертания стен — и склонившийся над ней Виктор.       Она впервые видела его глаза.       Абсолютно чёрный белок и ярко-оранжевая радужка, горящая, почти неестественная, словно в них тлело что-то чуждое человеческому, нечто живое и опасное. Они пугали — глубоко, на уровне инстинкта, вызывая глухое напряжение в теле — но в то же время притягивали взгляд, не позволяя отвести его, словно гипнотизируя, медленно втягивая в себя.       Грейс решила списать всё это на сон. Ведь во сне возможно всё, даже то, что в реальности казалось невозможным. И, возможно, такие глаза Виктора были лишь отражением её собственного страха перед ним и тем, что он с ней делает.       Грейс смотрела на Виктора всего несколько секунд, а затем потянула его на себя, вцепившись в его одежду руками, заставляя его наклониться к ней ближе. Ткань под её пальцами смялась, напряжение в её движении было почти отчаянным. Она вновь прижалась к его губам, уже без колебаний, ощущая, как его руки снова скользнули под ткань одежды — теперь уже не осторожно, а настойчиво, с нарастающей жёсткостью, проводя по нежной, разгорячённой коже, иногда задевая её ногтями.       От этих ощущений у Виктора всё перемешалось в голове. Животная, дикая страсть уступала многолетнему контролю. Отстранившись от Грейс, он на секунду задержал на ней взгляд, затем приподнял её пижамную кофту и провёл ладонями по её телу, ощущая тепло, и очертил ладонями по молодой, упругой груди девушки. Горошины сосков затвердели от возбуждения, и стоило Виктору коснуться одного раздвоенным языком, Грейс со стоном выгнулась под ним, подставляя тело под новые, более жаркие ласки. Его собственный член требовал к себе внимания, подёргиваясь от перевозбуждения в штанах, но он понимал, что сегодня не тот момент, когда стоит думать о своих собственных ощущениях и доставить удовольствие Грейс, чтобы усилить желаемый эффект на его маленькую подопытную.       Он ласкал её грудь то нежно, то более грубо, стараясь не перегибать и не оставить следов от собственных укусов на столь нежной коже. Вобрав твёрдый сосок в рот, он принялся его посасывать, оттягивая немного назад, от чего Грейс под ним протяжно застонала. Она металась на кровати от переизбытка ощущений, словно не в силах найти себе места, стараясь отодвинуть от себя мысль о том, что во сне таких реальных, почти пугающе ощутимых чувств быть не должно.       Закончив ласкать грудь Грейс, Виктор выложил дорожку из поцелуев на её животе, ощущая под собой, как едва заметно, но отчётливо трепещет тело девушки, откликаясь на каждое его прикосновение. Стоило ему дойти до резинки пижамных штанов, как он медленно поднял глаза на Грейс, что сейчас смотрела на него затуманенным, почти потерянным взглядом, словно молча спрашивая разрешение — или, наоборот, ожидая его.       — Пожалуйста, — прохныкала Грейс, голос её дрогнул, срываясь на едва слышный шёпот. Она была готова вот-вот сама избавиться от столь ненавистной одежды, что так мешала ей в этот момент.       Жадно оскалившись, Виктор больше ни на что не обращая внимания, избавил Грейс от лишней одежды, а затем повёл ладонями ниже, по её лобку, ощущая жар, исходивший от её тела, густой и почти осязаемый. Он чувствовал её желание, нетерпение, напряжение в каждом её движении — и намеренно тянул с ласками, замедляя каждое прикосновение, желая растянуть этот момент, продлить его как можно дольше, прежде чем дать Грейс то, о чём она так отчаянно просит сейчас.       — Пожалуйста… — вновь хриплым от возбуждения голосом простонала Грейс, чувствуя, как его промедление становится почти болезненным для неё, тянущим и невыносимым. — Умоляю… — прошептала она еле слышно, но Виктор расслышал её мольбу.       — Хорошо, Грейс, я помогу тебе, — после этих слов он провёл языком по лобку девушки, задевая редкие короткие волоски, а затем спустился ниже, наблюдая перед собой прекрасную, удивительную картину. Вся вульва буквально сочилась соком девушки, поблёскивая в слабом свете палаты, так и приковывая к себе взгляд учёного, маня к себе, заставляя коснуться этой прозрачной субстанции и ощутить на языке вкус Грейс. Её тело отзывалось на каждое его движение, напряжение ощущалось в каждом дыхании, в каждом едва заметном движении. Он смотрел внимательно, почти изучающе, как на нечто редкое, ценное, не сводя взгляда, позволяя этому мгновению растянуться. В этом было что-то большее, чем просто желание — интерес, контроль, и тихое, опасное удовольствие от её реакции, от того, как она откликается на него.       Его маленькой, и такой сладкой Грейс Эшкрофт.       Стоило ему коснуться кончиком раздвоенного языка напряжённого до предела клитора Грейс, как она выгнулась под ним, не в силах сдержать стон удовольствия, что сорвался с её губ — тихий, надломленный, наполненный ощущениями, с которыми она ещё никогда не сталкивалась. Её тело откликнулось мгновенно, слишком ярко, слишком остро, и это лишь сильнее разжигало в нём интерес, позволяя ему продолжить, уже более уверенно, не торопясь, словно растягивая этот момент и наслаждаясь каждой её реакцией.       Он проникал в неё языком, вылизывал каждую складку, не обделяя вниманием и сам клитор, пока не почувствовал, как Грейс под ним задрожала, в предверии долгожданной истомы, а затем выгнувшись сладко застонала, схватив Виктора за волосы и прижимая его ближе в столь чувствительной точке. Он не стал выражать собственного недовольства. Напротив — позволил ей получить то, о чём она так просила, довёл до пика, наблюдая за её реакцией с холодной внимательностью. А затем медленно поднялся, стоя на коленях на кровати, медленно облизывая губы и хищно улыбаясь, чувствуя вкус Грейс на языке.       Грейс обессиленно лежала под ним, прикрыв глаза и позволив себе наконец расслабиться. Её дыхание постепенно выравнивалось, тело всё ещё помнило пережитые ощущения, слишком яркие, слишком реальные, чтобы казаться лишь игрой воображения. Но ощущение того, что всё это — всего лишь сон, всё ещё не покидало её, укрывая сознание тонкой, обманчивой безопасностью.       «Об этом никто и никогда не узнает», — вновь пронеслось у неё в голове, тихо, почти успокаивающе, и её сознание поплыло, медленно ускользая, вновь погружая её в сон. «Как странно… сон во сне…» — едва уловимая мысль скользнула по краю сознания перед тем, как она полностью отпустила себя, растворяясь в глубокой, вязкой темноте.       А Виктор в этот момент убрал в карман брюк маленькую ампулу со своим изобретением — синтетической смесью, состоявшей из диссоциатива, седатива и нейромодулятора, позволивших ему беспрепятственно убедить Грейс в том, что это был всего лишь сон.       Слишком реальный.       Но всё же — сон.       Как только Виктор привёл в порядок свою подопытную, надев на неё штаны обратно и приведя кровать в более-менее приличный вид, он на всякий случай, приоткрыв каждый из её глаз, посветил фонариком и отметил заторможенную реакцию на свет, что свидетельствовало о том, что она всё ещё находилась под действием препарата.       Наутро она, скорее всего, будет помнить лишь обрывки своего «сна», размытые, неуловимые, словно ускользающие сквозь пальцы. Но яркий оргазм должен будет отпечататься в её сознании, закрепиться глубже, чем любые слова, что позволит самому учёному намного быстрее завоевать её доверие, а значит — стать центром её восприятия, её новой реальностью.       На его губах заиграла хищная, почти безумная улыбка предвкушения.       Он до сих пор чувствовал её вкус на губах, а его собственный член сейчас недвусмысленно намекал на то, что было бы неплохо позаботиться и о собственном возбуждении, но лучше всего было оставить это на потом — в тишине собственного кабинета, где никто не сможет нарушить его покой и не узнает о его скрытом интересе к мисс Эшкрофт.