The most cold winter

‎Зима ощущалась на вкус как горькая таблетка, которую всё же нужно было проглотить. Лучше, правда, не стало, — только горечь, въевшаяся и проникшая внутрь. Возможно, даже внутрь сердца. По крайней мере, именно так оно ощущалось. ‎Обезличенный мир — белое, слепящее полотно. Снег большими хлопьями укрывает шапку и плечи, и ты сам превращаешься в призрака среди толпы таких же призраков, не замечающих ничего, кроме самих себя. Они смотрят под ноги, защищая лицо от ледяного ветра, врезаются в другие белёсые миражи, даже не извиняясь: не видят, не понимают, перед кем. Толчок, лёд под ногами, а защититься от удара нечем: замёрзшие руки пытаются отогреться в карманах пуховика. ‎ ‎Почва под ногами неустойчивая, рыхлая. Да и не почва то вовсе — снег. И снег, снег, снег… Вдыхаемый морозный воздух только покрывает засевшую внутри горечь коркой льда, а чай почему-то не греет вовсе; да и тяжёлое пуховое одеяло на продрогших плечах — тоже. ‎ ‎Заплутавший в метели путник, потерявший не только дорогу, но и смысл того, чтобы продолжать идти. Анабиоз тела, анабиоз души, анабиоз проклятого мира, который завис в этой точке отчаяния из вечных льдов. Лидокаин, вколотый в сердце, нервные узлы, не способные почувствовать ничего, кроме холода и постепенного отупения. Снежинка и правда попала в глаза и изрезала сердце. (— Дружище, как ты? — Как когда лицо с силой приложили о бетон, подняли на мгновенье и приложили вновь. — То есть? — То есть ничего нового.) ‎ ‎Каждая зима ощущается самой суровой зимой. Не во всём мире, правда, но в твоём собственном. Остервенело ловишь каждый лучик солнца, бережно обхватываешь ладонями, которые немного отогреваются, но после вновь замерзают, впитав до последней крупинки всё собранное тепло: как бездомный собираешь по крошке, по освещённой светом пылинке, и холод постепенно уходит прочь из тела вместе со слезами. Тает: невыносимо медленно, мучительно больно, но всё же тает. Сначала незаметно: только кончики пальцев начинают назойливо зудеть в карманах — кровь возвращается, прожигая замёрзшие русла вен, и вот уже безо всяких перчаток тёплые руки опускают шарф пониже, чтобы вдохнуть: воздух пахнет сыростью и чем-то сладким, почти забытым. ‎ ‎Тает, тает, пока ветер не качнёт ветви деревьев и — кажется, спустя бесконечную вечность — что-то хрупкое не упадёт на лицо, — и не будет морозить, не уколет шипами, а приятной прохладой огладит лицо: дождь, первый, робкий, неуверенный, но такой долгожданный. Подставляешь лицо, несмотря на возможность пошатнуться и упасть. Стоишь и мокнешь как дурак, ловя непонимающие взгляды прохожих, наконец поднявших свои слепые глаза, и замечаешь, что не считаешь вдохи. Воздух сам заходит в лёгкие — первый раз за всю зиму. Тогда казалось, что не чувствуешь ничего — и даже самого себя — но на самом деле чувствуешь всегда и вопреки всему. Даже цветку нужно перезимовать под толстым слоем снега, чтобы однажды расцвести вновь.