никогда не называй цену

Бельгия, Спа, 2025.

      Легче попытаться смириться. Забыть и разрушить все, на что надеялся.   У него навязчивая мысль – сделать еще хуже. Опуститься как можно ниже. Войти в поворот еще резче, повысив риск аварии. Прокусить губы до крови. Не есть чуть дольше дозволенного. Отпустить руль в надежде, что машина потеряет управление.   Грань нужна каждый раз. Невозможно простить себя, если не получить заслуженное наказание.   Стоит обменять проигранную гонку на физическую боль – и все будет в порядке. До следующего раза.   С прошлого года боль нужно именно ощущать – это резче, быстрее и эффективнее простых слез или истерик. Да и в этом году, когда люди сменили фокус обсуждения с него на Оскара, чтение социальных сетей больше не вызывает удовлетворения, как в прошедшем сезоне.   С другой стороны: он, наверное, настолько неинтересен, что про него нет смысла даже писать. О нем забыли и оставили добивать себя собственными руками, найдя более интересную персону для поиска по популярным хештегам в твиттере.   Это немного обидно – терять такой способ наказания. Поэтому Ландо хочет сказать или сделать что-то очень плохое: настолько, чтобы каждый смотрящий в  лицо Норриса желал бы ему смерти. Это было бы красивым подтверждением самоуничтожающих мыслей, вновь вернуло бы его в необходимость борьбы, которая настает, только когда становится невыносимо больно. Но он даже не близок к этому.   Не верит, отпускает руль, не понимает, почему снова медленнее. Вновь не может даже приблизиться к Оскару, пока паника начинает душить, заставляя желание закончить гонку в стене обостриться в несколько раз.   За каждую ошибку следует наказание. Это справедливо.   Ему стоило не вписаться в поворот еще в начале сезона, чтобы не мешать Максу и Оскару бороться за титул. Но ему не хватает сил: может лишь довести машину до предела аварии, потеряв скорость и место. Может напиваться до потери сознания и просыпаться в аду, отталкивать всех близких людей и кричать во сне – но не умереть.   Ландо боится.   Боль нужна, чтобы иметь право жить, она сопутствовала ему всегда и везде – это нормально. Но привычка к боли – не желание умереть. Это было бы слишком легко, но больше, все же, слишком страшно.   Сегодня Норрис может только потерять скорость в середине гонки, еще в ее начале отдав место Пиастри.   Очевидный исход – так же, как и титул Оскара в этом году. Если все пойдет так, как должно, то и в следующем чемпион не изменится.   Зак говорит об этом. Андреа говорит об этом. Вся команда знает, кто будет их первым чемпионом за многие годы.   Ландо не понимает, зачем остается в спорте. Он задыхается, продолжая душить себя. Он намеренно ошибается.   Начиная гонку с мыслями о том, что проиграешь, выиграть невозможно. Но чтобы позволить себе верить, тоже нужно многого достигнуть: Как Ферстаппен или Пиастри.   Норрис не знает, почему голландец выбрал именно его: Ландо никогда не приблизится к тому, кем является Макс. Им никогда не стать равными, как и с Оскаром, идущим к титулу.   Но Пиастри не говорит, что верит в него, не называет чемпионом, когда целует в шею, не слизывает слезы с щек, не дает мнимую надежду, что все будет в порядке. Хотя бы когда-нибудь.   Но и Макс Ферстаппен не должен делать с ним такого. Ландо не думает, что заслужил хотя бы часть из нежности голландца. Наверное, Макс все еще не наигрался с ним – только и всего.   Норрис не хочет верить в невозможное – нельзя позволить себе считать, что чего-то стоишь, а уж тем более, что кто-то любит тебя.   Это страшно: перестать бороться, потому что кому-то, оказывается, не нужна борьба, чтобы тебя любить. Ландо не этому учили.   Не этим он держал себя последние семь лет.   Но борьба все равно заканчивается провалом, будь Оскар или Макс.   Это не прекращается: он проигрывает, завидует, кричит, рыдает, делает себе еще больнее, и, наконец-то, вновь может продолжать заведомо проигранное соревнование.   Его держит наивная и старая детская мечта, вместе с руками голландца. Было бы странно полагать, что Ферстаппен отпустил бы Норриса из спорта раньше себя.   Ландо не хочет слушать советы Макса и уж тем более, не собирается выслушивать чертового Росберга.   Последним сообщением Нико, оставшимся так и не прочитанным, стало:   «Когда окажешься на дне, напишешь мне».   Норрис уже там. И если это для бывшего гонщика еще не дно, то Ландо страшно представить, что будет дальше.   Он, кстати, снова проигрывает. Жмет руку Пиастри и чувствует отвращение. От себя, его улыбки, вспышек камер.   Он завидует. Почти ненавидит. Он бы плюнул ему в лицо, только чтобы стереть самоуверенную ухмылку с губ Оскара.   У них, наверное, не самые лучшие отношения для напарников. Но Пиастри плевать на Ландо, а Ландо плевать на себя.   Ебаная идиллия   Ключ-карта от номера Макса выпадает из кармана, и Норрис думает, что, возможно, ему это не нужно. Что если перестать приходить к голландцу или прекратить писать ему, Ландо окончательно останется один.   Но он не может отказаться от Ферстаппена – уже который год. Ненавидит себя за это, но продолжает просыпаться в объятиях четырехкратного. Хочется сломать его руки, так нежно держащие его талию, чтобы больше никогда не видеть участливого взгляда – такого, будто Максу действительно не все равно.   Но Норрис вновь не может: он не посмеет первым предать Макса.   Никогда.   Проводит пыльной картой по терминалу и открывает дверь с надписью 13.   Его счастливое число.

 

****

      Ферстаппен все еще красивый. Ландо ненавидит, завидует, устает, любит – но красота никуда не исчезает. Макс пугающий - когда намерен взять то, что принадлежит ему. Или заставить Норриса поклоняться ему, как Богу, чтобы убедить себя в непобедимости.   Синие глаза почти всегда смотрят только с двумя эмоциями: либо любовью, либо презрением. В этом году чаще случается второе.   Голландец тоже недоволен сегодня: четвертое место в гонке, где лично присутствовал отец. И это – при очевидно проигранном чемпионате.   Ферстаппен – взрослый человек. Миллионер, блять. У него столько денег и контрактов, что даже выйди из спорта сейчас – он проживет безбедную старость. Столько влияния, что эта старость, вероятнее всего, пройдет под прицелами камер и приглашениями прокомментировать ситуацию в гонках.   Максу должно быть плевать. Он больше ничего не должен. Никто не повлияет на него, не заберет достигнутое.   Но голландец может только сбрасывать звонки и не отвечать на вопросы.   Никто.   Не звал его.   Он не должен был быть здесь.   Ферстаппену плевать. Но каждый раз, когда отец смотрит за ним вместе с инженерами, Макс не хочет выходить из машины. До тех пор, пока его все еще живой кошмар не уберется подальше.   Но он взрослый - так что имеет право игнорировать сообщения. Они с отцом не говорили нормально уже несколько лет, а редкие интервью и вопросы журналистов стали почти единственным способом узнать, что происходит дома.   Так спокойнее. Но голландец пытается не врать хотя бы себе – ему все еще страшно. Далеко, под кожей, там, куда даже он сам не всегда может пробраться.   Макс не может забыть. Все что угодно, но не привычку ждать наказания после ошибки. Даже будучи взрослым.   Ненавидит это. Еще сильнее ненавидит быть хуже Ландо – которого он сделал своим еще в тот момент, когда Норрис только мечтал о первой победе, а Ферстаппен брал второй титул.   Голландца было не остановить, а Норрис никогда не должен был становиться чем-то значимым.   Так и должно было оставаться.   Ландо – слабак, откровенно говоря. Всегда было очевидно, что он не выдержит, сдастся еще на половине пути, и, либо уйдет из спорта, либо навсегда останется неисполнимой надеждой.   Так было до 2024 года. У Ферстаппена почти не было конкурентов, ему не нужно было видеть никого позади себя – до недавнего времени.   Но потом Норрис, тот самый, который никогда не должен был становиться кем-то значимым, начал слишком часто мелькать на подиумах. Начал вырывать у него победы. СМИ начали говорить о Ландо, как претенденте на титул и сопернике Макса.   Голландец готов ненавидеть, но не может даже отказать Норрису хотя бы раз.   Ферстаппен не знает, как выйти из замкнутого круга.   Может, доломать Ландо до конца. Втоптать в землю, оставив на самом дне. Чтобы он никогда больше не поднялся - не смел выиграть у Макса.   Но британец снова в его номере, снова без объяснений тянется к его губам, снова выглядит так, будто Ферстаппен – единственный, кто может спасти его.   Он хотя бы попытается разрушить Норриса. Параллельно с этим забудет все произошедшее сегодня.   Накажет, а не будет наказан.   Теперь, когда он взрослый, он сам дает себе разрешение на это.   Ландо не сразу находит его губы – коридор номера в полумраке, Макс не в состоянии видеть много света сегодня. В темноте закрывать глаза легче. Норрис мажет поцелуями по его скуле, кусает нижнюю губу, вцепляется руками в шею и волосы. Пахнет алкоголем, так что Ферстаппен чувствует, как его руки все больше развязываются. Ландо любит не помнить. Просыпаться в синяках и слезах рядом с Максом, но не вспоминать ничего, что было ночью.   Наверное, сегодня все же не тот случай, но позволить себе можно многое.   Норрис перемещает поцелуи, льнет к шее – ждет хотя бы какой-то реакции.   Ферстаппен хочет вновь заставить его вымаливать слова и прикосновения – тоже вид наказания. Но ему слишком: ненавидит, боится и устает сразу, а Норрис всегда был умным. Он бы, наверное, понял страхи голландца, выслушал бы, как умеет только он, но не сегодня. Макс взрослый. Ему не нужны утешения, чтобы перестать бояться отца.   Ландо и так знает непозволительно много. Голландцу, опять же, лучше не думать об этом.   Отрывает Норриса, уже слабо стоящего на ногах, от своей шеи и заставляет посмотреть на него. Одной рукой держит подбородок, другой вцепляется в волосы. Красивый. Никуда не денется, не сбежит, не будет сопротивляться.   Ландо будто боится: не выдерживает взгляд Макса, снова тянется к нему, пытается перехватить крепко удерживающие руки.   Голландцу такого не нужно: утаскивает в поцелуй, оттягивает волосы, чтобы болью вернуть в реальность, облизывает зубы и сталкивает языки.   Ландо почти висит на нем, теряется в чужом рту, глухо стонет, когда рука Ферстаппена тянет голову назад – больше похоже на подступающие рыдания. Было бы уместно, думает Макс. Ландо еще красивее, когда плачет.   Голландец может гордиться, что слезы на глазах не у него. Значит, он сильнее.   Норрис шепчет в поцелуй, прижимаясь еще ближе. Обоим жарко. Дышат друг другу практически в рты.   — Я сам виноват в этом, да?   И оба, конечно, понимают, в чем именно. Но Ферстаппен все еще пытается заставить Ландо разговаривать – хотя бы с ним. Хотя бы о самом раздирающем душу.   —В чем? – Макс взъерошивает его волосы.   Норрис ненавидит это. Для обоих говорить о слабостях друг друга еще недавно было табу.   — В том, что проебал гонку.   Ферстаппен усмехается. Британца можно доводить бесконечно: каждый раз будет желанно.   — Ты и сам все знаешь, разве нет? – ведет пальцами по вискам, потом скулам. Чувствует, как руки Ландо сильнее сжимают его плечи.   Норрис знает. Но этого слишком мало, чтобы снова дать себе право на жизнь.   Максу приходится продолжить говорить:   — Ты хочешь, чтобы тебя успокоили?   Целует в переносицу. Задерживает губы на коже.   — Нужно услышать, что это не твоя вина? Что это все злой Пиастри?   Лижет его лоб. Кожа противная на вкус.   —Что всему виной батарея? Что ужасные Браун и Уэббер просто очень хотят победы своего любимчика?   Кусает мочку уха.   — Что ему просто повезло? Что в следующий раз у тебя обязательно получится?   Ландо молчит. Только смотрит, наконец-то. Макса всегда поражает, сколько усталости в этих глазах.   Норрис будто просит добить.   Или помочь ему подняться.   Ферстаппен уж точно не собирается заниматься вторым. Не когда британец начал быть быстрее него.   — Хочешь услышать, что ты еще можешь быть чемпионом?   Замахивается быстро – чтобы Ландо не успел понять происходящее. Ударяет по щеке правой ладонью, чувствуя жжение даже в собственной руке.   Норрис не дергается. Просто отклоняет голову от силы удара. На щеке остается след, который Ферстаппен смутно различает привыкшим к слабому освещению зрением.   — Ты думаешь, будешь приходить ко мне каждый раз, когда ты по своей вине проигрываешь, плакать, слушать, какой ты молодец, и уходить? Чтобы снова проебаться?   Второй удар встречен несколько ярче: Ландо морщится. Хотя, Макс теперь бьет больнее. Нужно было лишь начать.   Смотрит, как левая щека тоже наливается красным – по ней текут слезы.   Это красиво.   Ферстаппену хочется еще.   Британец слабо всхлипывает. Пытается натянуть улыбку – выходит истерично.   — Ты… – Макса прерывают резким движением. Норрис тянется к его губам, целует голодно и разъяренно. Проходится руками по голове и плечам, скулит, когда языки встречаются и бешено улыбается.   Голландец успевает схватить его за талию, проникнуть руками под футболку, когда Ландо вновь говорит:   — Ударь еще раз, – Они соприкасаются лбами и Ферстаппен видит странный блеск в его глазах. Помнит, что такое обычно хорошо не кончалось. – Только сильнее.   Норрис смотрит выжидающе. Предлагает голландцу выбор.   — Ты вообще меня слушал? – Макс продолжает лизать его губы.   — Конечно. Я никогда не стану чемпионом, в моих ошибках виноват только я сам, а я слишком жалок, чтобы вытащить себя самому.   Улыбка не сходит с его лица. Только теперь Ферстаппен видит дрожь слишком явно. И так же явно слышит надлом в голосе: высокие тона, переходящие почти в крик.   — Я все это знаю, – Ландо продолжает. – Просто ударь.   Глаза умоляют увеличить боль, которой и без того непозволительно много в них.   Норрис снова чувствует, что задыхается.   Макс берет правой рукой затылок его головы, разворачивает в сторону стены, и ударяет лбом. С размаха.   Сам вздрагивает, когда слышит глухой звук соприкосновения.   Ландо дрожит всем телом – медленно начинает сползать по стене, лицом к ней. Обнимает себя руками.   — Еще раз.   Произносит настолько тихо, что Ферстаппену кажется, будто он ослышался. Или это галлюцинация, которая оправдывает потребность растоптать Норриса его добровольным желанием.   Макса не нужно просить дважды: снова хватает за затылок и направляет голову в стену. Удар еще сильнее.   Голландца бьет осознанием: отец, лет пятнадцать назад, поступал с ним точно так же. Только Ферстаппен встречался со стеной до крови на висках, а за любой всхлип получал удары страшнее.   Становится тошно.   Это он заслужил раздирания глотки, а не Норрис.   Ландо доходит до рыданий быстро – кашляет, пытается ухватиться руками за гладкие обои, но почти падает на пол.   Это даже не похоже на плач – скорее крики, заглушенные слезами. Ударяет костяшками по стене, рыдает с новой силой.   Повторяет одни и те же слова несколько раз: наверное, имя Макса. Но голландец не в силах наклониться и хотя бы посмотреть на Норриса.   Ферстаппен – такой же монстр. Как и тот, кого он боится всю жизнь. Тот, кто обещал, что однажды Макс станет таким же.   Ему хочется закричать вместе с Ландо.   Все это слишком.   Сжимает зубы и опускается на пол, перетаскивая британца на колени. Он не сопротивляется: на удивление легкий.   Макс не хочет думать, почему.   Разворачивает к себе лицом, вновь удерживает за подбородок и волосы – самая крепкая хватка.   Ландо все равно вырывается: утыкается головой в грудь и обнимает руками за шею.   Ферстаппен предпринимает попытку что-то сказать, но Норрис только скулит. Значит, надо просто переждать. Гладить по волосам, потом проводить пальцами по ребрам под футболкой. Не комментировать, не говорить, не показывать присутствие.   Голландец знает.   Ландо нужно на удивление немного времени, чтобы глубоко вдохнуть и поднять голову, сравнявшись с Максом. Движение все еще рваные, но он больше не задыхается.   —Было ахуенно. Спасибо, – Хрипит в рот, тут же набрасывается с поцелуем. Макс чувствует, как по его щекам текут чужие слезы. Лица мокрые у обоих. – Я сам попросил, если что.   Ферстаппену хочется рассмеяться. Истерично. Ловит руки Норриса, переплетает их пальцы, и почти не дышит.   Макс чувствует себя мерзким. Это он сделал. Вина никогда не будет на Ландо.   — Все в порядке, – Британец пытается убедить. Так же тихо и близко.   Этому нет веры.   Норрис вновь целует, но теперь глубже. Медленнее, осторожнее. Руки опускаются, чтобы попытаться снять футболку с Ферстаппена.   — Ты уверен? – Максу нужно знать, чтобы не стать еще большим монстром.   Ландо наигранно вздыхает.   — Да. Просто нужно было поплакать, вот и все.   — Я ударил тебя. Опять.   Норрис теперь смотрит серьезно. Говорит чуть громче, и без надлома.   — Потому что я каждый раз прошу тебя. Даже если нет, то поверь, я сказал бы, если был бы против.   Теперь уже Ландо проходится поцелуями по родному лицу. Лоб, скулы, нос, губы.   — Никогда не думай, что сможешь заставить меня делать то, чего я не хочу, ладно?   Звучит хищно. Они все еще борются, что бы ни происходило.   — Лучше встанем и дойдем до кровати, – Поднимается первым, подавая руку Максу. – Давай. Не буду я плакать.   Ферстаппен думает, что ради этого человека сделает что угодно. Ужасается тому, что еще несколько часов назад смел злиться на него за собственную неудачную гонку.   Это опять замкнутый круг: злиться, разочаровываться, любить, уважать, ненавидеть.   Всегда в разной последовательности.                                         ****       По всему номеру полумрак, в спальне тоже.   Норрис всегда так: живет эмоциями, момент, периодом. Он плачет, смеется и борется в один день.   Макса это восхищает. Он сам еще долго не сможет выкинуть сравнение себя с отцом из головы.   Поэтому когда его толкают на кровать, Ферстаппен только цепляется за чужие плечи и тащит Ландо за собой.   Матрасы в этом отеле почти всегда жесткие, британец давит на него всем весом и нагло целует шею, иногда возвращаясь к губам.   Легче отключиться. Дать Норрису править балом, чтобы перед тем, как заснуть, услышать шепот, уверяющий в любви. И проснуться рядом с обладателем этого шепота.   Раскидывает руки по одеялу, выгибает шею, подставляясь под чужую поломанную энергию и думает, что сегодня все же можно побыть слабаком.   Это страшно.   Но даже с Макса уже достаточно.   Ландо слишком красивый, чтобы врать ему. Или недоговаривать.   — Моего отца не должно было быть здесь сегодня.   Закрывает глаза. Чувство, будто уже сказал слишком много. Слишком открыто, слишком уязвимо. Он все же не сможет – не сегодня. Может, не в этой жизни.   Норрис продолжает линию поцелуев от шеи до ключиц, все больше оттягивая футболку голландца.   На левой ключице остаются темные следы – Ландо помнит, где обычно заканчиваются вещи Ферстаппена для появления в медиа. Пока сминает губами кожу, успевает выгнуться в спине и схватить Макса за плечи.   — Ненавижу.   Голландец думает, что это слово лучше всего описывает происходящее. Ненавидит быть слабаком для своего отца, бояться его же, проигрывать чертовому Пиастри, который катает всего третий сезон, да даже проигрывать Норрису.   Он впервые останется без титула в этом году.   «Ушла эпоха Макса Ферстаппена».   Он хочет кричать. Что это не его вина, что он ничего не сделает с машиной, не избавится от гребаного Оскара. Что он устал бороться в разных условиях. Что почти потерял смысл разрушать себя в пятой подряд битве.   Что он с радостью бы передал титул Ландо Норрису, его Ландо Норрису.   Максу невыносимо видеть, как они оба ломаются после прошлого сезона. Не говорили об этом, но Ферстаппен знает – что-то не так.   Это он тоже ненавидит.   Не может уследить даже за Ландо, не знает, что с ним происходит, не понимает, что делать.   Лучше позволить Норрису стянуть с голландца футболку, пройтись холодными пальцами по его ребрам, а после исцеловать их. Услышать:   — Я ненавижу их тоже, – Так, будто Норрис знает, о чем Макс думает. Наверное, действительно знает.   Ферстаппен перемещает руки к волосам Ландо, тянет его на себя, вызывая очередной довольный стон, заставляя их снова встретиться губами.   Хочется разорвать его, сломать, чтобы на одного конкурента стало меньше, любить до смерти, рассказывать то, что никому больше не скажет. Кусает нижнюю и верхнюю губы по очереди, сильнее оттягивает волосы, заставляя крепкую хватку Норриса за его плечи слабеть, отдавая контроль над собственным телом Максу.   Всегда ломается под ним.   Это родное. Это хорошо.   Ферстаппен отрывается от его рта, смотрит на задушенно дышащего британца – волосы растрепались, обкусанная и без Макса губа кровоточит, Ландо пытается облизать кровь. В глазах искра. Не пропадающая. Манит, но пугает одновременно.   Голландец не думает долго.   Глядит в красивое лицо Норриса. Двигает его подбородок немного ближе к себе и плюет ему в рот.   Хочет побыть монстром еще немного. Если Ландо позволит.   Тот позволяет – молча усмехается, глотая слюну Макса. Еще раз обкусывает губы.   Затем срывается к ремню Ферстаппена, пока расстегивает его, с вызовом спрашивает:   — Мне спросить у Шарля, делал ли ты с ним такое?   Даже смешно. Это было настолько давно и так коротко, но голландец помнит, что в рот Леклеру он не плевал.   Ну, он слишком хорош, чтобы с ним так обращаться.   — Если я скажу, что делал, ты прекратишь спрашивать?   Он хочет нарваться.   Норрис реагирует как ожидалось: вырывает ремень, бросает на пол, вновь наклоняется к лицу Макса:   — Я убью тебя, – Ферстаппен знает, что эта улыбка не сулит ничего хорошего.   — Ты продолжаешь вестись на очевидные вещи.   Ландо почти взывает.   — А ты продолжаешь выводить меня очевидными вещами.   Отрывается от Макса и шлепает того по бедрам, когда он пытается помочь Норрису стянуть с него штаны и боксеры.   Ферстаппену лучше просто смотреть. Внимательно смотреть.   Ландо хочет быть как можно ближе, чтобы голландец никогда не думал о других, чтобы хотя бы один человек в его жизни не ушел, когда он вновь окажется на дне.   Нужно быть кожа к коже и слово к слову.   Ему искренне страшно потерять Макса. Со всеми его связями, бывшими, влиянием.   Боится не быть достойным его.   Поэтому хочет сделать больно: и себе, и ему. Поудобнее устраивается на его бедрах и тянется к тумбочке рядом с кроватью: они всегда есть в номерах.   Пальцам холодно от смазки: его почти бьет дрожь. Чувствует себя мерзким – как и всегда. Ему все равно скоро придется раздеться, и пусть рядом нет зеркала, он не хочет смотреть на свое тело.   Тем более не хочет, чтобы Ферстаппен его видел.   Он отвратительный, слабый, не заслуживающий находиться здесь.   Он зол на себя, зол на Макса тоже. Потому что голландец выдерживает, остается достойным, не ломается, в отличии от Ландо.   Норрис не понимает, почему из двоих плохо должно быть только одному.   Он устал от себя и нужды в том, чтобы блядский четырехкратный чемпион прошептал что-то о любви ему на ухо, когда оба будут разрушены после очередной проваленной гонки и секса. Когда Ферстаппен будет нагло улыбаться и вылизывать ненавистные слезы британца.   Хочет, чтобы Максу было больно тоже. Чтобы хотя бы часть его эмоций была доверена ему. Чтобы уже он мог лизать его мокрые щеки.   Ландо боится, что больно всегда будет только ему.   Это несправедливо.   Продолжает завидовать – всегда. Каждая квалификация, гонка, сезон.   Он любит.   Должен любить.   Но точно знает, что стоит уйти от Ферстаппена – и у него не останется никого.   Это страшнее обещаний и хуже обязательств. Один он быть не хочет: тогда точно не выберется.   Прикрывает глаза и представляет, будто ничего не чувствует. Он не отвратительный, не мерзкий.   Он достоин Макса.   Возвращается из мыслей, понимая, что просто сидит на бедрах голландца. Ничего не делает – только смотрит.   Выглядит ненормально, наверное.   Ферстаппен цепляется руками за его плечи, целует медленно. Слишком аккуратно, будто Ландо правда хрупкий. Будто с ним действительно что-то не так.   Снова хочется кричать. Потом разодрать обоим лицо.   Поздно включается в поцелуй, наклоняется ближе, чтобы расслышать шепот Макса:   — Хватит думать, – Они сталкиваются зубами. Голландец вылизывает его рот – наверное, нормальных поцелуев Ландо не заслужил. – Отключись.   Руки, которые гладят его лицо слишком нежные, голос, говорящий с ним, не должен быть настолько мягким.   Он достаточно сильный, чтобы выдержать удары.   — Не думать?   Макс кивает:   — Да. Я тоже не буду.   Откидывается назад, чтобы с вызовом улыбнуться Норрису.   Ландо думает, что перестать чувствовать – неплохая идея.   Он не может прекратить свою боль, но может сделать больно Ферстаппену.   Похуй. Он красивый – все об этом говорят. Не мерзкий.   Целует шею, ключицы, проходится губами по всему телу, кусает соски, чтобы заставить Макса вспомнить, что ему тоже может быть больно. Из него тоже может вырваться резкий стон, он может искать руками простыни, чтобы сжать их – не всегда руководит и управляет.   Ферстаппен шипит, выгибается в спине так, будто не хочет показывать, что вообще способен на какую-то реакцию.   Глупо.   Ландо знает, как громко он может кричать.   Проводит языком по левому соску и чувствует, как Макс напрягается, пытаясь не выдавать реакции. Чувствительным ведь из них двоих может быть только Норрис.   Ну конечно.   Хочется хотя бы одной слезы Ферстаппена, но британец знает, насколько редко от Макса можно увидеть такое.   Но стоит попытаться.   Не слушает очередной шепот под собой – очевидно, недовольный, продолжая спускаться все ниже. У Ферстаппена в последнее время гораздо легче нащупать ребра, чтобы уткнуться в них лбом и поцеловать.   А еще у Макса грязные руки, которые тянут Ландо за волосы, а после спускаются за шею. И ноги, сгибающиеся в коленях и поднимающие бедра, чтобы получить больше трения о Норриса. Есть так же спина, что выгибается под чужими губами, еще сильнее очерчивая линию ребер.   Но никогда нет языка, чтобы банально попросить. Только неразборчивый шепот, переходящий в подобие стона – даже он сдержан.   Ландо это ненавидит. Мягко говоря.   Думает разрушить Ферстаппена настолько, чтобы не было выбора – молчать или кричать.   Резко отрывается от тела Макса, сдергивая с себя его руки.   Голландец смеется:   — Забыл, что не все начинают плакать от одного прикосновения?   Норрис никогда не плакал от одного прикосновения.   Удар правой ладонью о щеку Ферстаппена происходит быстро. Так, чтобы оставить красный след. Чтобы Макс выругался, называя психом, при этом хищно улыбаясь.   Чтобы можно было откинуться на бедрах голландца назад и надавить на обод дырки, услышав, как поток выражений на губах Ферстаппена сменяется очередным сжатием зубов.   Ах да, Ландо все еще его ненавидит. За тишину.   Руки Макса идут за его плечами, оказываются вновь оттолкнуты, чтобы британец мог позволить себе скользнуть пальцем внутрь.   Норрис знает, что это немного больно – видит по реакции голландца, из которого все же вырывается звук:   — Сука! Ты…   Ферстаппен заходится в, наконец-то, нормальном стоне – хриплом, с прикрытием глаз и очередным движением бедер. Руки снова наровят оказаться на плечах Ландо, который больше этому не мешает. Все равно единственное, что они могут делать – истерично царапать спину британца.   Цель Норриса – разорвать и сломать, находит себя в действии пальцев. Он грубый. Вторая рука цепляется за бедро Макса, чтобы оставить синяки – не только же Ландо потом видеть раны на плечах в зеркале.   Он сжимает зубы и углубляется – касается правой стенки, вызывая очередную дрожь. Ему достаточно видеть, как Ферстаппен теряет контроль над собственным телом под ним, чтобы прийти самому, пусть это и было бы слишком наивно.   Начинает жалеть, что не избавился от штанов с самого начала, наблюдая за частым дыханием Макса и чувствуя, как его ногти разрывают кожу.   Он надеется, что останутся следы. Что кровь будет течь, пока он добавляет второй палец, протаскивая его сразу как можно дальше.   Хочет, чтобы оба были в крови. Сводит и разводит пальцы в разном ритме, чтобы не дать Ферстаппену привыкнуть – от этого звуки голландца становятся еще более рваными. Надрывными.   Ландо, наверное, хочет не чтобы его любили, а чтобы по нему страдали. Вымученно, не позволяя себе быть громким, пытаясь подтащить ноги к его спине.   Сгибает пальцы, чтобы иметь возможно ударить Макса еще раз – теперь за вскрик:   — Ты ебнутый.   Это уже на грани. Но еще не то, чего хочет Норрис.   Пока он всего лишь оставляет след от очередного удара на щеке, заставляя волосы голландца путаться еще сильнее – это даже красиво. Пряди у лица уже мокрые, так что картина получается неплохой. Не хватает крика погромче.   — Ты же сам меня хочешь?   Ландо тоже звучит хрипло, но ядовито. Почти плюется фразой, полностью высвобождая пальцы из все еще тугой дырки Ферстаппена.   Это приводит в движение голландца – следует неудачная попытка переместить руки на шею Норриса. Но сил слишком мало, как мало и здравого смысла, чтобы осознавать свои действия.   После не следует ничего, кроме расфокусированного взгляда синих глаз.   Ну, Макс все равно знает, что будет дальше.   Ландо хочет ударить еще раз. Чтобы он больше никогда не смотрел так выжидающе.   Пальцы снова внутри – и снова снаружи. Теперь ему приходится соблюдать ритм, чувствуя как бедра Ферстаппена сильнее вжимаются в него, а спина продолжает подниматься, вновь открывая вид на выступающие ребра.   Эти ебанные движения всегда говорят, что оба скоро не выдержат. Ландо сам начинает опускаться на голландца, разводя колени.   Сука.   Ему нужен хотя бы один звук от Макса. Всего, блять, один.   Он чувствует себя подростком, который впервые трахает препода в университете – тот опытнее его в тысячу раз.   Только оба уже давно не подростки.   Голландец закрывает глаза, чтобы хмуриться и продолжать рвать кожу Норриса. Тоже хочет. Его член, за которым Ландо наблюдает последние несколько минут, говорит о том же.   Но не рот.   Он   Это     Ненавидит.   Ненавидит быть слабаком, взвывающим от собственной дрожи в бедрах, проигрывая в очередной игре на выносливость.   Это всегда неравное соревнование.   Начинает ускорять движения пальцев, работает ими в разные стороны, чтобы заставить ноги Макса в такт ему раздвигаться еще шире.   Еще три действия: вытащить, вставить и раздвинуть, чтобы полностью освободить тело Ферстаппена.   Пальцы горячие, со стекающими остатками смазки – их приятно облизывать на глазах у голландца, который смотрит диким взглядом, чувствуя неожиданную пустоту.   Руки на шее расслабляются.   — Я еще не.. – Голос ломается. Замолкает, оседая в горле, обнажая красиво поднятую шею.   Никто не даст Максу диктовать правила сегодня – это очевидно.   — Ты переживешь.   Вновь больше яда, чем смысла. Ландо нравится думать, что Ферстаппен не ожидал такого – значит, Норрис не так глуп, как привык себя считать.   Вот и все. Больше говорить не требуется никому: Британец поднимается с бедер Макса, чтобы наконец, стянуть штаны – ненавидит быть мокрым сразу, тем более на виду у Ферстаппена.   В голову снова закрадывается мысль: он мерзкий. Он кричит, течет, бьет – и все это ради молчания и прикрытых глаз. Если не смотреть на движения члена голландца, можно подумать, что он даже не заинтересован происходящим.   Он не хочет, чтобы Максу второй раз за день пришлось возвращать его в реальность.   Похуй. Он красивый. Он победил в блядском Сильверстоуне, еще раньше – в Австрии.   Его разрыв с Пиастри не такой большой.   Ферстаппен и вовсе едет в шестидесяти очках от него.   Он   Не   Мерзкий.   Приходится зажмурить глаза и сильнее вдавить пальцы в бедро Макса, чтобы не допустить слез.   Вновь садится между ног голландца, теперь двумя руками фиксируя ребра, и подталкивает член к дырке.   Ему туго. Мокро и сыро. Он раздирает кожу Макса ногтями, всем весом толкаясь в него.   Руки Ферстаппена больше не на его плечах – они раскинуты по кровати, чтобы сминать простыни, заглушая крик. Но Ландо слышит – этого хватает.   В этом есть что-то животное – чем больнее, тем громче звуки. Макс вновь двигает ногами, обхватывая его спину, и, наконец-то не сжимает зубы – его бы не хватило.   Этого все еще недостаточно, вызывает раздражение и желание сломать до конца, чтобы больше никогда не смотреть в эти слишком спокойные глаза и не вслушиваться в тишину, но все же – это что-то.   Ландо плохо. Он уже проиграл в вызове, так что может запрокидывать голову и шипеть – похуй. Наклоняться ближе к голландцу, перемещать руки на его плечи, чтобы точно так же пытаться оставить следы. Переносить пальцы на шею, сдавливая слишком сильно: Макс, вместе с рваными толчками Норриса и руками, перекрывающими доступ к воздуху, начинает задыхаться. Пытается снять с себя руки Ландо, хватает ладони, но откидывает голову, ослабляя руки – Норрис прислоняется к левой стенке – совсем глубоко.   Сука.   Руки Ландо дрожат, его бедра тоже, пока Ферстаппен пытается дышать и не порвать простыни, пытаясь передать им боль.   Макс не думает, что может продержаться еще даже секунду. Звуки выходят заглушенными – мешают пальцы, сковывающие шею, но он настолько сильно выгибает спину, что вместе с открытым ртом и зажмуренными глазами становится очевидно, что Норрис действительно умеет разрушать.   Ферстаппен пытается что-то сказать, сдвинуть ноги, но все тщетно. Это больно. У этого больше нет ритма. Член Ландо приходит в одну точку, и только поднятие бедер для нового обрушения дает возможность выдохнуть.   Это почти грань – оба дышат грязно. Голландец замечает странную улыбку Норриса, через которую пробиваются мокрые вскрики.   Это красиво.   Волосы прилипают ко лбу, видны ямочки на щеках, на шее блестит не снятый кулон, который пару раз неприятно цеплялся за шею Макса.   Если при этом Ферстаппену не нужно было бы самому быть слабаком – было бы идеально. Он хватается за ткань на кровати – Ландо это замечает. Его тело реагирует на чужой член – Норрис знает. Он не может защититься, лишь пытается прикрыть лицо ладонью, чтобы британец не заметил его взгляда.   Так легче.   Его руку бесцеремонно сбрасывают, вновь заставляя сжимать простыни.   Вынуждая смотреть в глаза Ландо.   Жмуриться, вскрикивать, дышать через рот – все это на виду у Норриса.   Блядский   Пиздец.   Чувствует, что еще немного рук, давящих на горло и плечи, вместе с толчками, задерживающимися внутри и разоряющими тело Макса маленькими движениями, и он не выдержит.   Голландцу хуево. Он боится говорить, потому что не знает, каким разбитым и умоляющим будет голос. Низ живота тупо болит, превращая мнимое удовольствие в болезненные вскрики.   Ландо только ускоряется, с каждым движением дыша все загнаннее. Одной рукой хватает подбородок Ферстаппена, чтобы заставить его смотреть прямо.   У Норриса слишком сильная хватка против Макса, который не может даже поднять руки с кровати. Пальцы двигаются к губам, проникают в рот, заставляя язык инстинктивно проводить по ним, забирая их глубже. Стоны выходят еще более невнятными – но теперь Ландо чувствует, когда глотка голландца напрягается, чтобы давиться его ладонью.   У него есть боль. Есть слюни, стекающие изо рта, без возможности быть проглоченными по вине Норриса. Есть постоянное жжение. Есть необходимость прикоснуться к собственному члену и полная невозможность этого действия.   Есть чертовы руки, вынуждающие Макса смотреть.   Даже хуже – быть открытым для чужого взгляда.   Он никогда не должен кончать раньше Ландо. Это очередное проигранное соревнование, а ведь Ферстаппен уже проиграл ему гоночный сезон. Нельзя быть слабее даже здесь.   Макс не позволит себе. Никогда.   Но Норрис ударяет бедрами, протаскивает член с мерзким скользящим звуком так глубоко, будто голландец вскоре будет разорван в клочья. Лезет пальцами в рот еще дальше, давит на стенки. Откидывает голову, чтобы вновь показать ямочки и оголить шею.   Контролирует Ферстаппена везде. Макс ничего не сделает, пока Ландо и его движения определяют уровень громкости вскриков.   Голландец не решает – только принимает.   Это страшно.   Это ахуенно.   Его голова отключается первой, откидываясь на подушки, когда он приходит с высоким стоном и пальцами во рту, ударяющими о зубы. Даже это больно – оргазм не спасает от продолжающихся погружений члена вглубь еще не разорванного до конца тела.   Максу тепло. Он знает, что это будет длиться недолго, пока мозг не вернется в реальность – он все еще слабый перед Ландо.   Но пока что страх отходит на второй план, давая возможность не думать. Хотя бы недолго. Раствориться в простынях и чужих руках, что поглаживают скулы и подбородок. Наконец-то позволить себе прикрыть ладонью глаза и услышать где-то рядом:   — Ты можешь не прятаться. Я прошу.   Слишком нежно. Это никогда не подойдет им с Норрисом, так что Макс не верит. Ему надо прятаться – чтобы не сделать еще хуже. Руки перестают удерживать его голову, позволяя отвернуться от родного лица.   Так легче.   Удары где-то снизу, которые Ландо совершает, чтобы прийти самому, ощущаются как завершающий акт заслуженного наказания.   Ферстаппен все еще дрожит. Хочет закричать, когда чувствует, как Норрис наполняет его растянутую дырку спермой. Получается издать лишь жалкий стон и приоткрыть себе обзор на происходящее с ним.   Ландо красивый. Когда закусывает губу, чтобы в соответствии Максу не быть слишком громким. Когда смеется, смотря на испачканные животы обоих. Когда убирает потные кудри со лба, чтобы посмотреть на голландца в ответ.   У него в глазах снова нежность.   Почему-то.   Наклоняется, чтобы провести пальцами по вискам Ферстаппена, улыбаясь и тяжело дыша.   Ландо целует слишком нормально для них. Уже второй раз за сегодня ведет себя так, будто происходящее – не часть наказания или элемент соревнования, а времяпрепровождение обычных людей. Наверное, еще любящих друга друга.   Их рты не могут быть соединенными долго, воздуха начинает не хватать слишком рано, так что оба лежат, сталкиваясь лбами и носами. Максу жжет губы.   Но это спокойно. В комнате практически тишина – оба не знают, что говорить. Смотрят на то, как разбили друг друга.   Это ощущается хорошо. Как что-то привычное и сугубо личное, даже для Ферстаппена.   Ландо вытаскивает не сразу, давая голландцу возможность отдышаться. Это все еще больно, но после нескольких секунд трения, губы Макса снова накрываются чужими.   Теперь Ландо обнимает его голову обеими руками, лохматит волосы и, кажется, шепчет в поцелуй:   — Ты поехавший.   Ферстаппен возвращает руки на его плечи, прижимая еще ближе. Так, чтобы чувствовать каждый изгиб тела Норриса, снова молча наблюдая друг за другом.   Он все еще не может привыкнуть, что позволяет британцу контролировать ситуацию. Забывает, что это заставляет молчать, закрывать лицо и надеяться не на себя, а на чужую милость.   Но приходится доверять, ощущать прикосновения и думать, что это, наверное, должно быть нормально.   — Ты хоть что-нибудь скажешь? – Звучит мягко, как простой вопрос. Максу хочется думать, что это не упрек.   Что можно быть на виду и быть понятым одновременно.   — Все в порядке?   — Ты у меня спрашиваешь?   Голландец смеется. Он не знает у кого спросить, чтобы получить ответы на его вопросы.   — Все хорошо.   Пожимает плечами, сталкивая с себя Норриса, чтобы возвышаться над ним самому.   Так легче.   Это привычнее.   Ландо будто плевать, где находиться – все равно довольно улыбается и вновь тянется за поцелуем.   Ферстаппен закрывает глаза, в который раз за вечер отдавая себя в руки Норриса. Он не хочет думать, что это закончится завтра – снова начнется гоночная неделя, очередные скандалы и проигрыши.   Макс никогда не сдастся в бою на трассе, не признает, что Ландо может быть лучше хоть в чем-то – это, опять же, слишком. Но пока никто не видит, можно кусать его губы, сталкиваться зубами и молчать.   Это все еще больно.   Но, наверное, в следующем году у Red Bull будет более быстрая машина.   Ферстаппен обязательно отыграется. Вновь докажет, что во всем стоит выше Норриса.