Жадно

      

***

❝ Красивые глаза только у того,

кто смотрит на тебя с нежностью❞

Коко Шанель

      Дварфы упрямы, непокорны, недоверчивы, горды, самолюбивы и жадны до безобразия. Это аксиома, не способная сгореть и под пламенем дракона. Это правда, которую знает вся земля. Это нерушимое правило без исключений.       И Трандуил точно знает – Торин и не пытался выбиться из ряда «нормы». Он ничем не отличается от типичного дварфа. Он и сейчас смотрит с жадностью, диким желанием, но не на золото, не на перстни с драгоценными камнями, не на прекрасных эльфиек, а на него, Трандуила. Тому почти некомфортно под этим пронзительным взглядом.       Жадность.       Дварфом всецело овладела жадность, будто он находится в полу сантиметре от истинного богатства. Не доступного другим живым существам. Трепет перед эльфами понятен, но у Торина он приобретает какой-то особенный вихрь, схожий с одержимостью, с золотой лихорадкой, слепым безумием перед открывшимися сокровищами.       - Не смотри на меня так, Торин.       - А я буду.       Дварф упрямится, выставляет рога, упирается копытами, «фырчит» и не прогибается. Сломай ему хребет, а дух не растопчешь в итоге. Если дварф решил, что перед ним ценность намного больше любого камня то переубедить его не будет в состоянии ни одна живая душа, что бы она не говорила, какие бы доводы не приводила.       А Трандуил уверен – восхищение его видом слабо, рассеется в любой миг, не выдержав испытаний, от которых расколется в щепки:       - Будешь ли ты смотреть на меня по-прежнему так жадно, если узнаешь, что скрывается за этим обликом, скажи мне.       - Буду.       Торин не думает. Рубит с плеча. Не анализирует. Упирается. Он уверен и верен своей правде. Нюанс лишь в том, что та отдаёт оттенками грязи и пепла. Нет того прекрасного лика, который столь желанный сердцу Торина. Он видит иллюзию, безупречную оболочку, за которой скрывается то, от чего любой смертный будет в отвращении прятать взгляд.       - Я не был бы так уверен.       - А стоит быть.       - Ты не знаешь, о чём говоришь.       - Это вы не понимаете, о чём я говорю. Передо мной то, что намного прекраснее любого золото или камня, меня не переубедить.       Слова злят, раззадоривают, подогревают не то внутреннюю обиду, нет то страх. Трандуил наклоняется к лицу закованного и позволяет истинному лику сменить сладостные иллюзии. Кожа, лишённая всяких изъянов, моментально «сгорает», стремительно обнажая глубокие, уродливые, отталкиващие «кратеры», оставленные пламенем дракона. Глаза, отличавшиеся особенно насыщенным цветом, в мгновение словно выцветают, но не равномерно: одна радужка из небесно-голубой делается мертвенно-сероватой, а второй глаз и вовсе заливается уродливым бельмом слепоты. Ни тени от того, что могло бы выглядеть для кого-то сокровищем.       А Торин глядит упрямо, ни одна мышца не дрогнула на его лице, а вот глаза заблестели ещё более жадно, восторженно и нетерпеливо. Вспыхивает в них не то подлинное восхищение, ни то юношеский трепет, не то повторная влюблённость. Что угодно искрится, но не страх или отвращение. Дварф словно наперекор здравому смыслу не испытывает отторжения или разочарования, хотя должен. Его идеал оказался ложным, не тем самым эльфом, сошедшем со строк сказаний. Торину должно быть досадно, а не радостно. Он не должен глядеть собачьими глазами с тем видом, будто ещё больше убедился в готовности умереть за своё «сокровище».       Что-то внутри Трандуила клокочет, стрекочет, чешет горло до неприятных кровавых ран, и он, понизив голос, спрашивает:       - Ты хорошо видишь меня?       - Да.       - Ты хорошо видишь все эти шрамы? То, что ты знал до этого – иллюзия. Настоящий я такой. Ты это понимаешь, Торин?       - Я понимаю, что ещё больше хочу тебя.       На лице Торина расплывается самая самодовольная и наглая улыбка. Он без тени стыда протягивает руку к лицу Трандуила, пусть и знает, что дотянуться не сможет. Это будто приглашение, не робкое или смущённое, а уверенное и твёрдое.       Почему-то его так легко принять…       Сильно наклонившись, Трандуил ощущает, как грубые дварфьи пальцы касаются его лица, но не той части, что сохранила идеальные очертания, а той, что портят убогие глубокие ожоги. Кожа там чувствительная, уязвимая, почти что испуганная. На мгновение складывается впечатление, будто мозолистые пальцы могут изорвать её.       Но Торин касается два ощутимо, нежно, трепетно и боязно. Он перестаёт дышать, а глаза у него искрятся от той бесконечной любви и жадности, на какую только способен дварф. У него будто помутнее, раз он видит не пепел, а золото, драгоценные камни. Трогает он мягко, почти не моргая, словно изучая и пытаясь запомнить каждое мгновение.       Спросить хочется многое, но пока Торин горячо шепчет:       - Ты прекрасен…       И в этом «ты прекрасен» столько восхищения, сколько, наверное, не получал ни один драгоценный камень или мощнейшее оружие. Торин впечатлён и захвачен, для него перестал существовать остальной мир, пока в руках лицо его идеала.       Будто впав в непонятной природы экстаз, Торин продолжает чеканить слово за словом, не скрывая ни одного чувства:       - Ты прекрасен, я не видел никого прекраснее… я бы вечно касался тебя. Как же ты прекрасен. У меня нет слов, как же ты прекрасен…       «Льстец, грязный лжец и бессовестный лжец» - вертится на кончике языка Трандуила, но так и не соскакивает. Потому что Торин не врёт, не пресмыкается, не унижается, не лебезит и не пытается выкрасть кусочек доверия. Торин говорит то, что думает, не стараясь ни анализировать, ни думать над чужой реакцией.       Этот дварф почти что влюблён.       Так по-глупому влюблён, как последний юнец.       Он не перестаёт касаться шрамов, шептаться, едва ли не задыхаясь в горячем трепете и бесконечном желании. Экстаз. Потеря себя в ощущениях. Найденное спустя годы поисков сокровище. Трандуил со всеми своими боевыми ранами может оставаться для кого-то сокровищем. Нет, не просто для кого-то, а для истинного дварфа, не способного пойти на обман даже тогда, когда того напрямую требуют обстоятельства. И сейчас Торин честен.       С самим собой.       С Трандуилом – тем более.       Тот невольно льнёт к грубым пальцам, жмуря глаза, затаивая дыхание, позволяя касаться самой уязвимой кожи и волос. Похоть чувствуется, но не та, что может быть направлена на «обитателей» публичного дома. Нет. Торин хочет Трандуила в первую очередь, потому что Трандуил – не просто эльф, а он сам. Самый желанный для самого наглого и бесцеремонного дварфа, не готового принять отказ. В том числе и самый мягкий.       И снова Торин требовательно шепчет:       - Хочу тебя.       Несколько слов, а вгоняют они сперва в жар, потом в холод, следом в гнев и неверие, а в конце концов и в расплывающееся теплом по телу принятие. Дварф не врёт. Он не способен врать. Он хочет. Он хочет его, Трандиула, давно утратившего свой идеальный лик, а не кого-то из других эльфов. Те для Торина уже, кажется, не существуют или, как минимум, не представляют собой никакой ценности, чтобы продолжать задерживать на них свой взгляд.       Торин касается волос. Методично. Завороженно. Почти что с детским трепетом. Это льстит, шевелит в изрезанной душе Трандуила то, что должно было умереть в драконьем пламени. Наверное, поэтому он столь бездумно поддаётся ласкам позволяет им зайти дальше, а сам уводит Торина в свои покои, подальше от лишних глаз.       «Что я творю?» - думает Трандуил, позволяя грубым, истерзанным тяжким трудом пальцам дварфа ласкать себя. А Торин будто дорвался, накинулся, но не стал терзать подобно волку, в чью пасть угодил свежий кусок мяса. Нет, Торин остаётся нежным, мягким, почти что робким, будто боится сломать, будто не знает, что алмазы прочнее металла.       Шумно выдыхая, Трандуил произносит:       - Можешь… можешь быть грубее.       - Не могу.       Коротко отрезает Торин. Он не врёт. Он физически не может быть жесток тогда, когда в его руках оказалось его главное сокровище. Оно может исчезнуть в любой момент в понимании Торина, вот тот и боится торопиться.       А потом и вовсе требовательно чеканит:       - Верни свои шрамы.       В ответ Трандуил молчит. Да, он знает, что дварфа они не отталкивают, наоборот, заводят, доводя до щенячьего визга. Но сам Трандуил поддаётся излишне юношескому рвению оставаться прекрасным хотя бы для себя.       А Торин высоких мыслей не слышит и не понимает:       - Верни их. Они мне нравятся.       Трандуил не поддаётся, а Торин, навострив невидимые врага упирается, «фырчит» и продолжает твёрдо стоять на своём:       - Я сказал вернуть их.       - Я король.       - Тогда точно сможет вернуть свои шрамы.       - Они могут испортить момент.       - Ты определённо мало знаешь о силе желания дварфов. Возвращай. Я хочу тебя настоящего. Прямо сейчас хочу.       - Ты не понимаешь…       - Это ты не понимаешь, что я просто хочу тебя. Плевать мне на твои цацки. Просто дай мне… позволь мне взять тебя.       Звучит смешно. Трандуил почти что вдвое больше Торина, это напоминает обхаживания пони статной кобылы. И это льстит. Дварф не боится быть униженным. Он не воспринимает это как оскорбление. Он ведом своим искренним желанием, в коем оказались заточены трепет, любовь, восхищение и стремление быть рядом.       И всё же Трандуил поддаётся, вновь «освобождая» глубокие шрамы и замечая, как ярко заблестели глаза Торина. Тот радостно присвистывает и с самой серьёзной интонацией произносит, опперевшись на чужие колени:       - Могу отсосать тебе.       Почему-то кажется, будто романтика не нарушено, будто всё идёт согласно сценарию, который ни Торин, ни сам Трандуил никогда не держали в руках. Зато сейчас в руках у Торина член его «идеала». Тот сжимает простыни, раздвигает ноги пошире и вовсю отдаётся ощущениям. Удивительно, как дварф может быть нежен и осторожен.       Он аккуратно вылизывает головку, прикрыв глаза, обхватив одной рукой чужое бедро. Торин смакует с самым блаженным видом, а сердце Трандуила пропускает несколько ударов. Ему и дурно, и хорошо одновременно.       Чужие пальцы наглые.       Они гладят, щипают, снова гладят и снова щипают…       Зубы покусывают, а язык потом зализывает, будто выпрашивая прощения, будуто Трандуил способен на подобное обижаться.       Да он теряется в своих чувствах, но одно знает точно – ему нравится происходящее, каким бы потешным со стороны в силу разницы в размерах не казалось. Нет, всё же имеется нечто особенное, горячее и страстное в том, что Торин меньше. Типичный дварф, но для Трандуила, успевшего повидать сотни дварфов за долгую жизнь, этот кажется особенным.       Потому что он желанный.       Трандуил хочет его всем своим существом.       Больше, чем дракон золота.       Торин действует уверенно, берёт то, что хочет. Точнее, кого хочет. А хочет он короля эльфов в его истинном облике.       И никак иначе.       Торин продолжает вылизывать чужой член, проходя языком по всем венкам, задевая уздечку, вызывая довольное мычание с королевской стороны, прекрасно понимая, что в долгу она не останется.

***