Un vie à détruire

43. Они ушли прежде, чем затуманенный ум Клеа успел сложить два и два и понять, что за нее опять что-то решили. Полежала еще сколько-то времени, глядя в пустоту. Сил на рыдания больше не было. Сделав над собой усилие, оторвала голову от подушки. Глаза совсем опухли от слез, сквозь свисающие на лицо волосы еле различались очертания предметов. Настольная лампа не горела, комната освещалась лишь ночником. Огюстен сидел за столиком. Механически жевал бутерброд, запивая остывшим кофе. В полумраке был виден лишь силуэт. Заслышав шорох, он обернулся. — Как ты? — Судя по голосу и движениям, хмель от таблеток совсем прошел, и стало очевидно, как сильно его придавила усталость. — Прости. Хотелось убедиться, что все в порядке… Я сейчас уйду. — Почему? — Она села, потрясла головой. — То есть… Ну да, конечно... Тебе ведь надо домой… — По большому счету да... Ребята не поймут, если утром папа не обнаружится... Но главным образом — потому что Алина кое-что забыла. — Что? — Спросить тебя... Хочешь ли ты, чтоб тебя успокаивали... определенным образом. И вообще... хочешь ли меня видеть здесь и сейчас. Это ведь важно, правда? Против воли Клеа улыбнулась. Слезы уже высыхали у нее на лице. — В этом вся maman. Пытается руководить даже там, где вообще ничего от нее не зависит... И что теперь?.. — То же, что и раньше, наверно. От меня ведь тоже по-прежнему ничего не зависит... — Он подошел и присел рядом. Попытался заглянуть ей в лицо. Клеа отвернулась. — Не смотри на меня... Я зарёванная и страшная… — Неправда... — Огюстен пригладил ей волосы. Вздохнув, убрал руку. — Но как скажешь... Так что? Каков твой приговор? — Я... Я... — Господи, зачем так в лоб, зачем они все хотят припереть ее к стенке?! Она не знала, что сказать. Пыталась собраться с мыслями. Понять, чего хочет на самом деле... – Я не знаю, Огюстен... Правда не знаю... Это все... неправильно, наверно... Что бы сказала Мари?! — Сложный вопрос. — Он опустил глаза. Помолчал. — Надеюсь... не была бы против. Я бы на ее месте, может, даже был рад... за нее... Попрошу у нее прощения, что ж. Жизнь продолжается, несмотря на наши потери. Если даже твоя мать наконец поняла… — Ну да, конечно! Неужели ты ей веришь?! Как тебе удалось ее выдернуть? Это же просто немыслимо… — Иногда с отчаяния в голову может придти что-то путное... Сказал ей, что ты пошла ва-банк. Что хочешь просто разорвать Холст изнутри. Естественно, она примчалась… И ведь по сути это была правда… — Толку-то... — Клеа снова почувствовала приближение истерики. — Ей ведь плевать на реальность… На меня плевать, на Алисию тоже. Только те, нарисованные, для нее важны… — Неправда. Ей просто очень больно. Прости ее, Клеа. Счастье, что она пережила все это... хоть как-то... Может, как раз благодаря нарисованной семье… — Ага, ага! Нарисовала меня такой, какой хочет видеть... Она-то ей небезразлична... Видел, как из-за нее взвилась до небес?! Про двойника Версо уже молчу. Ей даже все равно, что я хотела уничтожить город... Пусть всё сгорит, лишь бы чертов Холст… — Не вини ее. Это страшный соблазн, с ним почти невозможно совладать... — Он снова протер слипающиеся глаза. Увидел на полу свою чашку с недопитым кофе, поднял и опрокинул залпом. — Слушай... Когда не стало Мари... Я заметил, что у ребят появились какие-то секреты. Шушукались за спиной и пропадали надолго... Когда спрашивал их — начинали врать, а этого раньше за ними не водилось. Пришлось их выслеживать. Тоже целый детектив был... В общем... — Он закусил губу. — Они пытались ее нарисовать. У них есть Холст с волшебным лесом... И там я нашел уголок, где бродило с десяток ее копий... Ну, ты можешь представить. Как дети рисуют маму... С ее волосами и веснушками, зато с непропорциональным телом. С глазами как блюдца... Это довольно жутко. Они тогда уже неплохо творили всякую живность... Но не человека. Им самим было жутко, но они упорно начинали по новой… — Господи... — Клеа передернуло. — Ты их наказал? — Нет, конечно! Когда я их накрыл за этим... Стали просить, чтобы я им помог. Нарисовать как следует. Этьен до сих пор, кажется, надеется... И знаешь, я чуть не поддался в какой-то момент. Удержало, наверно, то, что видел этих кукол... Как они все побежали ко мне обниматься и пищали в один голос: "Огюстен, Огюстен, я так по тебе соскучилась!" — Он содрогнулся. — Добавлять к ним еще одну... пусть и анатомически правильную… — Черт... Наверно, все равно неприятно было их стирать, — пробормотала Клеа. Огюстен отвернулся. — Я не стер... Рука не поднялась. Все равно что топить котят… Так и не придумал, что с ними делать. Оставил их в стазисе, и вход в этот кусочек холста закрыл... Скелет в шкафу... Пытался объяснить ребятам, что не надо так больше... Что создавать жизнь — это огромная ответственность… Но не уверен до конца, что не захотят повторить… — Ну... — Клеа не хотела сдаваться. — Все равно! Они же дети! А она взрослая женщина. Глава Совета! Была… — И остается. Завтра же с удовольствием сброшу на нее все дела... Точнее, уже сегодня. Но поверь, взрослых искушение мучает гораздо сильнее… А разве тебе самой не хотелось… — Нет, конечно! — возмутилась Клеа. — Зачем плодить иллюзии?! Я общалась с… тем Версо. Он все равно... не такой. Он не может быть такой! Нельзя до конца узнать другого человека. Передать его суть в полной мере. Papá говорит — нельзя узнать до конца даже самого себя… Получается, даже автопортрет по большому счету будет ложью! — В тот момент так не думаешь… Но не буду спорить. Просто попытайся ее понять. Если бы у тебя были дети… — Мне трудно с детьми, — тихо сказала Клеа. Ей пришла мысль, которую очень не хотелось озвучивать.— И честно сказать, Огюстен… Я совсем не представляю… каково быть мачехой. Как это вообще... Мачеха — это что-то очень плохое. Из сказки про Золушку. Злобная старушенция, которая их будет гнобить… — Не обязательно... Меня растила мачеха. Она чудесное создание! Надо бы вас познакомить... И ты чудесное создание... Ты могла бы подружиться с ребятами... Они забавные. Между прочим, невронов твоих оценили бы! Тоже любят разводить причудливую фауну. У меня был один ездовой дракон, а теперь их четыре… А у тебя есть питомцы в картине, или только невроны? — Ну почему только! В детстве всё иначе... У Версо был Эскье… такой смешной то ли бурдюк, то ли подушка… А у меня… — Клеа запнулась. — Maman подарила мне черепашку… Но… Наверно, не всем детям можно доверять живность… Короче, она сдохла. И я нарисовала себе Франсуа. Такого, что точно будет жить вечно… Он до сих пор, наверно, там в пещере где-то сидит… — В смысле до сих пор?.. А, прости.. — Огюстен погрустнел. — Мне тоже со всем этим уже несколько дней некогда туда заглянуть. Неловко. Звери обижаются, им потом не объяснишь, почему… — Несколько дней... — Клеа рассмеялась. — Нет, я понимаю, конечно, когда есть дети, всё по-другому... Забавно, наверно, продолжать играть, когда ты уже вырос... Я уже забыла, как это. Лет в двенадцать, наверно, бросила. Для меня эта картина сейчас — поле битвы, а не милых воспоминаний… На несколько минут воцарилось молчание. — Подожди... Ты серьезно?.. — Огюстен смотрел на нее, точно впервые увидел. — В двенадцать лет?! Это получается, по времени Холста... — он замолчал, считая в уме. — У тебя там Франсуа, и ты не навещала его лет пятьсот?! — Ты о чем? — Клеа все еще не понимала. Рассказывать про Алисию и Оскьо она, конечно же, не собиралась. Огюстен посмотрел на нее так, что у нее мурашки побежали по спине. Она даже не подозревала, что он так может… — Клеа! Пообещай, что сегодня же! Сегодня же найдешь время туда заглянуть. Найдешь Франсуа и извинишься! Можем сходить вместе, если тебе стыдно... В голове не укладывается! Создать бессмертное существо и вот так с ним... И впредь чтоб навещала его как можно чаще! Я ясно выражаюсь?! Наверно, она должна была возмутиться. Какого черта он повышает на нее голос?! Из-за такой ерунды?! Вместо этого от нахлынувшей внезапно нежности защипало глаза. — Ты какой-то... Слишком хороший. Так нельзя, — прошептала она. Зарылась пальцами в его волосы, потянулась к губам... Огюстен замер от неожиданности. А потом с прерывистым вздохом стиснул ее так, что стало больно. И она закрыла глаза, отдаваясь на волю его рук. Он целовал ее долго, не в силах оторваться; голова кружилась, сознание уплывало куда-то. Она смутно ощущала, как он расстегивает пуговицы на ее рубашке. Третью и ниже... Распускает поясок юбки. Его дыхание. Касания губ. Очень бережные, постепенно становящиеся все более смелыми ласки. Нарастающая жаркая истома внутри... Внезапно, как удар молнии, перед внутренним взором — Алисия в объятиях Версо... Гигантская черная волна, сносящая все на своем пути… Клеа вскрикнула. В ужасе вырвалась, села на кровати, таращась в полутьму. Огюстен испуганно отпрянул. — Что ты?! Я что-то не так?.. Что с тобой?! Она схватилась за голову и несколько секунд сидела неподвижно. — Нет. Нет... Мне привиделось... — Свернулась в комочек, обхватив себя руками. — Прости, я не могу сейчас... прости, прости, пожалуйста... — Она заплакала снова. Ее била дрожь. Огюстен протянул руку. Очень медленно, осторожно отвел волосы с ее лица и стал вытирать слезы. — Там, в твоем Холсте... когда ты зашла с журналом. С тобой там что-то случилось. Ты почти ничего не сказала, но у тебя было такое лицо... Я прав?.. Она кивнула. — Я расскажу... Потом... Может быть... — Она знала, что не расскажет. Огюстен мягко, но настойчиво уложил ее. Накрыл пледом. Поцеловал в висок. — Вот сука Мадлен... Никогда ей не прощу, что испортила нам первую ночь. — Он шутил, и Клеа была благодарна ему за это. — Не бросай меня, пожалуйста... со всем этим... — прошептала она, сжимая его руку. — Не могу больше... — Не брошу. Даже если будешь прогонять. Ты таких дел без меня натворишь… Он гладил ее по голове, и дрожь понемногу утихала. Силы окончательно оставили ее; сон размывал реальность, но последнее, что встало перед глазами в сумбуре наплывающих образов — все-таки было лицо Мадлен с пятнами лексы вокруг глаз. И ее голос, говорящий: «Не пытайся ни у кого отнять обратную сторону души. Без нее человек — не человек».