Еретик

             Мелодичные, словно трели птиц, голоса детей отражались от стен, эхом разносились по церкви. Каждый из них, прикрыв глаза и почти не дыша, стоял позади юноши. Все они сложили руки в молитвенном жесте, не смея даже пошевелиться. С их губ лились заученные строчки, всё оставалось неизменным, не считая того, чьим голосом сегодня произносятся строки священного писания. Вместо всем знакомого священника стоял молодой парень, в свете блеклых солнечных лучей его волосы казались почти рыжими, не так давно покинувший стены монастыря. Чёрная ряса, которую, казалось бы, он обещал себе никогда больше не надевать, была на нём. На шее висел маленький деревянный крестик, на поясе покоились чётки. Тёмно-голубые глаза бегали по прихожанам, по знакомым лицам тех, с кем он рос, провёл больше половины своей жизни. Ему не нужно смотреть в книгу, он знает всё в ней написанное наизусть. Все эти слова парень когда-то обращал к небу, просил у Всевышнего освободить его семью от бед. А после пропажи родителей не прекращал молить о их возвращении. По этой же причине сегодня он здесь. Юноша сбежал во внешний мир в надежде найти близких его сердцу людей, но это не увенчалось успехом. Потратив бессмысленно больше пяти лет, он вернулся к самому началу. Завтра, на рассвете, ему исполнится двадцать три года. Именно до этого момента он дал себе время найти родителей. Если батюшка Лукий, тот, кто растил его после пропажи семьи, не даст никакой информации, то значит, так тому и быть. Значит, нет больше смысла гоняться за детской мечтой. Значит – пора жить дальше.       Когда взгляд скользит от старой бабушки, что, дрожа всем телом, склонила голову, шепчет себе под нос молитву, Лололошка запинается. Среди всех находящихся тут стоял высокий силуэт. Он выделялся не только ростом (выше самого юноши разве что на полголовы), но и тем, во что был одет. Белый плащ, под которым были такого же цвета рубашка и жилет. Брюки идеально выглаженные и лакированные туфли. Из всего белого образа выделялись разве что галстук и очки, те были оранжевыми. Он стоял ровный как струнка и, казалось, смотрел на юношу. Солнцезащитные очки в церкви, как и многослойный наряд, вызвали удивление. Когда настала пауза, Лололошка глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Хор продолжал оставаться на фоне. Стоило парню обратить на него своё внимание, как улыбка на губах незнакомца, кажется, стала шире. Запах ладана и спёртый воздух никак не помогали освежить мысли, прогнать ненужные воспоминания. Лицо незнакомца казалось знакомым. Глаза невольно вернулись к строчкам, словно пытаясь спрятаться. Маленький островок уверенности и ненависти всегда находился в писании. Но пересилив себя и ниоткуда взявшийся страх, парень снова возвращается к тому месту, где стоял мужчина. Его там не оказывается.

***

      Проповедь закончилась пару минут назад. Зал опустел в считанные секунды, оставив за собой разве что запах свечей и просьбы, не озвученные на службе. Застывшие лики святых смотрели с потрёпанных временем фресок. Закатное солнце любопытно проникало внутрь через цветные величественно-высокие витражи. Они переливались из красного в грязно-голубой и изумрудно-зелёный. Лололошке сложно сказать, когда церковные окна в последний раз мыли. Возможно, это было не так давно, но грязь, подобно людским грехам, перекрыла всякие возможности в полной мере проникать солнечным лучам. Пыль, оседающая на них годами, не желала пропускать свет. Парень стоял за амвоном, всё ещё бегал глазами по строкам Библии. Книжка, что для него самого больше не имела никакого значения, теперь являлась для него сборником нелепых сказок и пустых слов. Он не атеист. По крайней мере никогда себя таковым не считал. Он верит в существование Бога, верит, что есть и замысел Всевышнего, и рай, и ад есть. Но жизнь укрыла Лололошку от взгляда божьего, отобрав возможность просить о помощи. Ведь будь Бог так добр, справедлив и всесилен, стал бы он обрекать ещё маленького мальчика на муки? Муки житья в изгнании, в ненависти и нелюбви. Дал бы он случиться голосу чужому в голове юноши? Дал бы случиться тому, что совсем ещё маленький Ло был оставлен родителями?       Тот день он помнит слишком хорошо, чтобы это не вызывало чувство вины и сожаления. Тогда мать впервые услышала от него о странном голосе, что живёт в его голове. Малыш рассказал всё. Не стал скрывать ни видений, ни странного мужчину, которого он видел всюду, куда бы ни шёл. Мальчишка не заметил исказившееся лицо матери в страхе и немой боли. Даже сказанные следом слова не казались чем-то из разряда вон выходящим: — Каждый раз, когда ты его слышишь или видишь – молись. Моли Господа о помощи, моли о защите и благополучии. — сухие, мозолистые, но аккуратные руки коснулись его румяных щёк. Женщина сжала их сильнее, чем обычно, поднимая лицо сына, чтобы взглянуть в его глаза. Лололошка зашипел, схватившись маленькими ладошками за тонкие запястья. Боль от впившихся в кожу ногтей заставила зажмурить глаза. — Он враг, он погубит всех нас, если ты послушаешь его.       В каждое слово она вкладывала слишком много, чтобы маленький ребёнок мог понять. Но несмотря на это мальчишка запомнил слова матери. Запомнил только после того, как чуть осмелев, распахнул длинные ресницы. Безумие во взгляде, во взгляде чёрных глаз – отпечаталось на подкорке мозга.       Страх подкатил к горлу, образуя колкий комок где-то у кадыка. Он раздражал горло и не давал сказать ни слова. Лололошка кивает, соглашаясь с ней. Женщина, помедлив ещё с минуту, прижимает к себе сына. Если бы не вмешавшийся тогда отец – мама сломала бы ему кости. Настолько её объятия оказались крепкими и сильными.       После этого родителей парень больше не видел. Тогда она прощалась. Теперь Лололошка осознаёт это куда чётче, чем в те годы. Наставления матери были выполнены, но спасти его они так и не смогли. Чтобы он ни делал, голос всегда был куда громче молитв. Даже если парень кричал их вслух – перебить что-то столь могущественное невозможно. Единственное, что работало куда лучше – игнорирование. Но и это приводило к неприятным последствиям.       Парень тяжело вздыхает, взглянув на Священное писание. Даже это, казалось бы, негромкое действие, разносится по всему помещению. Юноша прикрывает глаза, в желании отвлечься. Ему нужно лишь дождаться священника. Его долгое отсутствие начинало давить на нервы, или, может, так влияло его появление. Объяснить себе, почему именно теперь мужчина готов рассказать ему правду, не получилось. Так же, как и подобрать возможные причины. Но это волновало куда меньше. Всё, что ему нужно – это узнать, куда же исчезли его близкие, и, если это ещё возможно, - найти их, узнать, почему они так поступили, а главное, живы ли они? Могут ли они снова стать семьёй?       Общение между отцом Лукием и Лололошкой складывалось куда удачнее, чем с другими старшими. Возможно, именно поэтому его новоиспечённым опекуном стал бородатый мужчина, так любящий Господа и церковь, что Ло иногда казалось, что, кроме этого, Лукия ничего не интересует. Назвать их близкими - значит соврать. Парень не мог назвать его кем-то действительно близким для него, но точно мог назвать хорошим знакомым, которому он благодарен. Будучи ребёнком, которого бросили, Лололошка творил множество странных, мешающих жизни других, вещей. Первые недели он плакал почти не переставая, даже когда настало время сна, мальчишка завывал на всю комнату. Когда мальчик сорвал горло, от него ушёл и аппетит. Долгое время одиночества, перешёптывания за спиной. Всё это стало исчезать, когда Ло шёл наперекор запретам. — Что такое? — девчонка с рыжими, как огонь, косичками, россыпью веснушек на щеках наигранно театрально изобразила удивление. Её небольшой кулачок был сильно сжат, накрепко вцепившись в волосы маленького Лололошки. — Думаешь, ты такой особенный? Отец Лукий с тобой возится только потому, что мать твоя сбежала от тебя. Честно, будь я ею, — девочка подняла его голову повыше, чтобы своими карими глазами взглянуть в омуты синих.

Гаденькая улыбка расцвела на её губах.

— я бы тоже от тебя ушла. Ты слабый, странный и жалкий.       Девочка упивалась своими действиями, колкими словами. Кажется, издеваться над ним ей доставляло огромное удовольствие. Раньше она бы и голос подать не смела. Когда-то малышка была на его месте. Теперь же за ней повторяли другие, переключившись на нововыбранную жертву. Лололошка терпел, лишь потому что мама и Бог учили не обижать тех, кто заблудился среди тёмных желаний, кто не сумел совладать со злостью и обидой на мир.       Но сегодня, после очередной истерики перед Лукием и разбушевавшимся в голове голосом, мальчик поступил совсем иначе. Если бы не случившееся утром, если бы не взрослые, что не стесняются сплетничать при детях. Он бы и не смел слушать того, кто говорит. Не стал бы повторять за ним, не стал бы верить словам, что произносятся его губами. — Мама твоя тебя от другого родила. От вас отец ушёл, мать устала тебя терпеть, вот и сплавила сюда.       Девочка замерла, задержав дыхание. Она не ожидала услышать это. То, как она тут оказалась, никто, кроме неё и священника, не знал. Всем детям она говорила, что приехала сюда лишь на лето, потому что родители улетели отдыхать. Врала и про состоятельность семьи, про увлечения, про истории из жизни. Всё это не больше, чем выдумка, защитная реакция оставленного самыми близкими людьми ребёнка. Тишина сменилась мерзкими смешками и улюлюканьем. Окружающие их ребята за секунду переключились на неё саму. Кулак разжался, и Ло смог отползти подальше.       С того случая всё вернулось на круги своя. Тогда объектов для издевательств стало двое. Если не удавалось задирать Лололошку, то дети переключались на неё. С ними никто не ел за одним столом, никто не делился украденным из столовой хлебом. Не звал играть или гулять. Даже на исповедях стояли подальше.       Случившееся стало началом: таких моментов стало больше. Лололошка знал то, что не мог узнать чисто физически. Именно это и отвадило детей подходить к нему или как-то взаимодействовать. Ведь никто бы не хотел, чтобы их секреты узнавали остальные. Сейчас, будучи взрослым, ему ужасно стыдно. Очевидно, не стоило поддаваться на детские издевательства, а уж тем более на голос, который так и жаждал, когда на него обратят внимание. Но что сделано – то сделано. Жалеть уже поздно.       Воспоминания за секунду переключились на другое. Перед глазами вновь предстал мужчина в белой одежде, которого он увидел сегодня во время службы. Кто он? Почему так был одет и что вообще тут делал? Молился? Точно нет. Просто кто-то из приезжих? Вряд ли. Такие обычно приезжают группками, в компании экскурсоводов. Да и никто из них никогда не одевался так… Так необычно? Лололошка не мог сказать, что именно так удивило его в незнакомце, чтобы парню не было на него всё равно. Лукавая, широкая улыбка, которая оголяла его ровные, белые зубы. Зализанные назад волосы. Идеально, словно сшитая по заказу, одежда, настолько хорошая, что ни единой складочки или пятнышка. Юноше не нужно было видеть его глаза, чтобы знать – он смотрел в ответ.       Тепло в районе груди, словно взявшееся ниоткуда, отвлекло его от мыслей. Опустив голову, Ло прикасается к тому месту, где ощущался жар наиболее сильно. Ладонь нащупывает деревянный крестик. Он, словно только-только побывал в самом пекле, был горяч. Парень непонимающе хмурится. В груди нарастала тревога, распуская свои алые лепестки.       Лололошка устало выдыхает, оборачивается и делает шаг к противоположной от кафедры стороне. Сегодня самый тяжёлый день, но вместе с тем – самый долгожданный. Ему остаётся потерпеть совсем немного, Лукий должен прийти с минуты на минуту. Громкий хлопок заставил вздрогнуть, почти подскочить на месте. Лололошка обернулся, и всё, что он смог лицезреть, - маленькие облачка пыли. Они поднялись от закрытой книги и тут же растворились в воздухе. Юноша сводит брови к переносице, в желании понять, как так вышло, подходит ближе.       Церковь никогда не проветривалась, если не считать открывание дверей при исповеди. Но сквозняк, которого здесь быть не может, не мог с такой силой захлопнуть книгу даже при огромном желании. Парень неопределённо пожимает плечами.       Уставшие голубые глаза были поднялись выше, к пустым деревянным скамьям. Каждый раз, когда он приходил сюда будучи ребёнком, невольно представлял, как однажды на исповедь никто не явится. Не придётся долго петь в хоре, не придётся слушать надоевшие строки. Не придётся чувствовать множество пар глаз, что внимательно смотрели. Не будет здесь людей, которые, не вникая, слушали его. Не придётся слышать оглушающее эхо, в котором смешивался безучастный, не заинтересованный, но такой серьёзный голос чтеца и редкие вдохи прихожан.       Закатное солнце играючи заглядывало в каждое цветное стёклышко, зайчиками прыгая по всей церкви. Но, словно намеренно, избегало лиц на фресках. Пыль, так приевшаяся, белыми хлопьями летела вниз, оседая на каждой поверхности, теперь её видно куда сильнее. Дома у него так же пыльно. Но всё же там было куда теплее, куда по-домашнему. Спать дома было в разы лучше. Пускай ночи, проведённые в квартире, не запоминались, как в монастыре.

      Огромное помещение с не менее высокими окнами, в котором с десяток железных кроватей и в каждой размеренно дыша спит ребёнок. Тихое сопение в унисон и похрапывания сопровождали ту ночь. Дождь перешёл в ливень, который с ужасающей агрессией барабанил по стёклам окон. Лунный свет исчез за тёмными тучами, вместе с ним и мнимое спокойствие с безопасностью.       Мальчик прижался всем телом к жёсткому матрацу, пружины кровати больно впились в спину. Маленькая подушка теперь казалась огромным камнем, давя на голову, вызывая невыносимую боль. Одеяло больше не было укрытием, теперь это лишь кусок тонкой ткани, что никогда не грело.       В окне сверкнула молния, осветив пространство всего на пару секунд, после которой раздался невыносимый в такой тишине гром. Тело отозвалось на буйство погоды мурашками и дрожью. Его бросило в холодный пот, от чего ночная рубашка прилипла, добавляя и так ощутимый дискомфорт. Горло саднило от недавних слёз.       Среди грома мальчик уловил нерасторопные, уверенные шаги где-то в коридоре, совсем рядом с дверью в комнату. Паника стремительно поглотила его. Охватила с ног до головы, заставив зажмуриться, укрыться так, что видны были лишь тонкие бровки. Детская фантазия, словно в насмешку, подбрасывала ужасающие картинки, вырисовывая изуродованных, странных и пугающих существ, каждого страшнее предыдущего. Монстров, что расправятся с богохульником, отрёкшегося от бога ребёнком. Глупые пугалки и нелепые слухи среди детей быстро пришли на ум, подпитывая очередную волну выдумки.       Лололошка не успел осознать, когда, но все звуки неожиданно затихли. Казалось, будто не было ни дождя, ни спящих детей, ни насекомых, что обычно стрекотали каждую ночь, — только отчетливые шаги. Даже буйство погоды умолкло, что испугало ещё сильнее. Эхо придавало шагам величия, силы и чего-то мистического. Страх плавно перетекал в истерику. Горячие слёзы коснулись красных щёк, скатываясь крупными бусинами на подушку. Подавленные ладошкой всхлипы отзывались ужасным жжением горла, которое царапал комок из чего-то ужасно твёрдого, колючего. Пальцы сжали одеяло сильнее, когда в комнату кто-то вошёл. Одеяло теперь находилось на макушке, в желании спрятаться от того, кто посетил их комнату в эту неспокойную ночь. Ладошки потели от страха, глаза уже болели от силы, с которой мальчик жмурился, но он не смел расслабляться. Всё его нутро вопило, что тот, кто находится здесь, — не человек. И он явно опасен, его величие столь огромно, что просто задавит несчастного человека.       Дыхание остановилось. Ровно тогда, когда шаги затихли около кровати маленького Лололошки. Лишь бы он не понял, не обратил внимание — вопило панически сознание. — Не нужно меня бояться, — раздалось в голове.       Мальчик не сразу понял, что это было не его подсознание, не его мысли, которые исчезли вместе с шагами. Это был тот, кто сейчас стоял над ним, кто с явной улыбкой наблюдал за дрожащим мальчишкой. Тёплая рука коснулась волос. Спyтавшиеся пряди слушались пальцев тонких и длинных, позволяя поглаживать, пробираться сквозь них. По телу разлилось неимоверное тепло. Спокойствие, как нуга, тягучая и сладкая, обволокло Лололошку полностью. Теперь, среди тишины, было слышно дыхание, всё такое же едва уловимое, но настоящее. — Я не истинное зло, я тот, кому ты принадлежишь.       В другой ситуации мальчик бы испугался, но от незнакомца веяло теплом, заботой и чем-то, что маленький мальчик не мог уловить. Лололошка помнил лишь, как тело расслабилось, позволив маленьким пальчикам разомкнуться, отпустив край одеяла. Сначала настороженно, рваным действием, а после, более уверенным, он спустил его. Ресницы задрожали, а веки со всё ещё мнимой опаской раскрылись. Высокий силуэт возвышался сбоку, возле деревянной тумбочки. Рука безликого всё так же оставалась на мальчишеской голове, убаюкивающе поглаживая её. Темнота не позволяла раскрыть чужую личность. Она чёрным сгустком, словно намеренно, скопилась на лице гостя. Не позволяла увидеть то, что не должен был пока знать Лололошка. — Ты пришёл забрать меня к маме? — голос хрипел, а после раздался приглушённый кашель. Тогда мальчишка, ведомый издевательствами детей постарше, поверил, что его родители на самом деле умерли, а отец Лукий лишь солгал. Тихий смешок раздался со стороны собеседника. А рука остановилась. Лололошка не видел, но был уверен, что нечто напротив улыбается, самодовольно, словно в глумлении, но ласково, совсем тепло. — Нет. — по интонации Ло понял – улыбка существа напротив стала шире. — Я не попаду в рай? — мальчик шептал, боясь, что громкими вопросами спугнёт его. Или того хуже, разбудит детей, привлекая внимание не только их, но и, что хуже, других богослужителей. — Я не могу быть уверен, как ты назовёшь это место в будущем. — неопределённый ответ заставил мальчика чуть напрячься. — С днём рождения.       На пару секунд мальчик замолкает, стараясь переварить сказанное незнакомцем слова. Когда пришло осознание, Лололошка хотел было радостно подскочить, обнять и поблагодарить мужчину. Стоило лишь зашевелиться, как чёрный силуэт, стоящий по правую руку, тот тут же растворился в тёмную дымку. Чем-то она напоминала гарь от свечей, что ставили прихожане.       Из воспоминаний его вырвало жжение и паника, замеченная только сейчас. Казалось, будто его протыкает тысяча горячих копий, боль была столь сильной, что он вскрикнул. Стоило посмотреть себе на грудь, как брови взлетели вверх, создавая морщинки на лбу. Глаза шокированно глядели на обугленный крест, который в тот же миг с глухим стуком упал на каменную плитку пола. Взгляд тут же заметался из стороны в сторону. Зал был всё так же пуст. Разве что теперь вместо закатного солнца через витражи всё освещал бело-синий свет, словно от луны.       Счёт времени был потерян в воспоминаниях, или происходило что-то неладное: по крайней мере, он не мог провести здесь так много времени! Лололошка насторожился, отходя подальше от крестика, который лежал у кафедры. Он вновь принялся на него смотреть, пристально наблюдая. Как вдруг он вспыхнул, не прошло и пары секунд, как огонь быстро затух. Всё, что осталось от деревянного изделия, — пепел. Спину коснулось что-то твёрдое, приносящее дискомфорт своим рельефом. Руки тут же были перехвачены чужими, пальцы переплелись с пальцами «человека» напротив. Лололошка не понял, как это произошло, но, когда парень моргнул, перед ним предстал Он. Незнакомец, который присутствовал на проповеди. Словно ниоткуда, пришло понимание, что это тот, кто был с ним в страшную и тревожную ночь в день рождения. Тот, кто был ведущим голосом в голове с самого детства. Тот, кто отзывался необычным теплом в воспоминании и сердце.       Парню не нужны были подтверждения, это знание было аксиомой: стоило лишь посмотреть в глаза напротив, как понимание пришло само по себе. Янтарные, почти оранжевые глаза смотрели со всей внимательностью. Улыбка, словно не сходящая с чужого лица никогда, придавала образу игривые искры, а идеальная осанка — серьёзности и статности, а чрезмерное внимание ощущалось слишком сильно, сбивая с толку. Голубые, потемневшие от всех невзгод глаза, вымотанные всей обманчивой атмосферой церковников, смотрели с испугом. Проходит секунда, может, чуть больше. Именно после них Лололошка приходит в себя. Он бросает ему вызов, не смеет отворачиваться, смотрит прямо, хмурясь. И мужчина не готов отказывать тому, кто ему принадлежит.       Шаг. Весь мир прекратил существовать. Тяжёлый воздух стал следующим, кто обрёк себя исчезнуть, вместе с тяжестью в теле. Мужчина двигался быстро, со всей уверенностью, нескрываемой радостью. Удивляла его способность спокойно, не смотря себе под ноги или по сторонам, идеально кружить парня в танце. Лололошка старался поспевать за темпом, что было до невозможности сложно. Но несмотря на это, Ло был ведом. Беспрекословно следуя туда, куда его направит этот незнакомец. Рука легла на крепкое плечо, облаченное в белый плащ.       Лололошке не нужно было даже догадываться, чья ладонь легла на талии, с мягкостью сжимая её. Но он был уверен, что, если бы мужчина захотел, ему стоило лишь немножко напрячь её, как послышался бы хруст костей. Парень не сводил взгляд, не желая разрывать зрительный контакт. Огоньки горели в глазах напротив, выдавая вожделение, похоть и то, что он не разглядел при первой встрече. То, что маленькому ребенку, оставленному собственными родителями, было не понять. Любовь.       Танец словно длился вечность, но и её было мало. Они кружили на амвоне. Лунный свет освещал их, словно только они являлись центром, как прожектор на больших сценах театра. Всем, что сейчас имело своё значение для живых и мёртвых, бессмертных и нечеловеческих. Единственное оставалось неизменно — маленькие шарики пыли, казалось, светились. Словно стая светлячков окружала неистово кружащихся, что в прекрасном танце отдавали все эмоции и чувства, которые сопровождали их за время разлуки.       Мужчина наклонился к нему, к чужой оголенной шее. Он опалил её не менее горячим, чем его тело, дыханием. Губы прикоснулись к молочной, тонкой, как шёлк, коже. Идеальный оттенок манил, соблазнял демона, заставляя сорваться, прекратить глупые попытки передать любовь через человеческое понимание и приступить к самому желанному. Парень неожиданно охнул, когда что-то острое впилось в шею. Мужчина, оставив укус, поднимается выше, к кадыку. Он выцеловывает дорожку до подбородка, не оставляя и миллиметра без внимания. Никакой реакции не последовало, «незнакомец» кажется и вовсе смущён не был. Он вновь выпрямился, вернув свой взгляд в глаза напротив, продолжил кружить. Сжимал ладонь всё сильнее. Красная кровь бежала по шее, впитывалась в рясу, пару капель упало на пол, даже парочка прилетела на одежду, пачкая идеально белый плащ. Впоследствии, при резком изменении направления, она попала так же и на рубашку. Алые кляксы тут же впитывались в вещи. Лунный свет, что теперь светил прямо в лицо Лололошке, и отрезвляющая боль — заставили лишь сильнее впасть в безумие. Теперь Лололошка знал, кто перед ним, имя его — Дьявол. Это не пугало, не даровало желание сбежать, остановить танец. Лишь спокойствие, вечное, безмятежное и невыносимо желанное. Желание заботиться и дарить тепло, получая это же в ответ. Вся любовь в глазах янтарных пленила, заставляя соглашаться на немые вопросы.       Усталость не наступала, не позволяла прервать любовные немые рассказы. Столько лет ожидания не были сравнимы с парой минут, а может, и вовсе часов. Определить точное время не было возможности, Луна всё так же была высоко, ни одно облачко не смело нарушать идиллию. Лишь звезды в глупом желании затмить свою подругу светились ярче обычного.       Ветер гулял по всей церкви, но его завывания не были слышны. Лололошка ощущал прохладу оголенными щиколотками. Мурашки прошли по телу, но это всё так же не могло отвлечь. Шея, на которой остался глубокий укус, немела. Ещё немного, и парень перестанет её чувствовать вовсе. Кажется, когда мысли вновь так нагло были отвлечены от Его Величия, это было замечено. Когда губы оказались на чужих губах, Лололошку охватило настоящее безумие. Блаженное, ранее не виданное им ощущение. Оно охватило всё тело, вызывая табун мурашек, вместе с ним пришло наслаждение. Неутолимая жажда в касаниях, близости. Парень хотел быть единым с новым Богом. Хотел слиться в одно целое, стать идеальным единым организмом.       Перед глазами всё начинало плыть, картинка троилась, качалась, будто на волнах. Голова стремительно тяжелела, неподъёмный груз лёг на плечи, а ноги больше не ощущали опоры. Сознание ускользало, вместе с ним и все мысли, оставляя вместо себя лишь пустоту.       Танец кончился. «Актёры» остановились. Тихое хмыканье раздалось в пустой церкви. Мужчина подхватил на руки обмякшее тело, что всё ещё дышало, имело кровь и душу. Янтарные глаза блеснули красным в полной темноте. Раздались быстрые, спешащие шаги. Освещение словно по щелчку пальцев вернулось к закату. Персиковые цвета приятно легли на фрески, а свечи обрели свои огненные языки назад. В высоких дверях возникло трое фигур. Отец Лукий остановился, не смея даже пошевелиться. Двум опоздавшим он преградил путь рукой. Женщине стоило только завидеть картину, что предстала перед ней, как глаза намокли, а из горла раздался крик, срываясь на рыдания. Мужчина сжал руки в кулаки, опустив голову вниз. Он не желал видеть это. Не желал видеть, как его выбор был уплачен, как перед ним разворачивалась оплата его желания. Священник свёл брови к переносице, смотрел прямо в глаза демону. В ответ лишь широкая улыбка. Он насмехался, издевался своим взглядом. Молчание затянулось. Никто не смел нарушать тишину.       Напряжение в воздухе ощущалось почти физически, залезало в глотку находящимся здесь людям. Не выдержав бездействия, женщина, на которую так был похож Лололошка, кинулась к амвону. Демон засмеялся, прижав тёплое тело к груди. Мама, почти коснувшись их пальцами, смогла ухватиться лишь за воздух, упав на колени. Они растворились. Оставив лишь чёрную дымку, кучку пепла и запах серы.