все лгут

Нидерланды, Зандворт, 2025.  

****

  Кроме тупой боли от движений члена, разрывающего плоть, он не чувствует ничего.   Взгляд, вроде как, размыт из-за слез, так что Макса, склонившегося над ним, он видит не слишком четко. На периферии слышит тяжелое дыхание и всхлипы: последние явно принадлежат ему. Звуки ощущаются мерзко.   Грязно.   Он тоже грязный, потому что скулит под человеком, который раз за разом упивается его слабостью. Потому что он заслужил нечто худшее, чем плохое порно в дорогом номере.   Плечи ломит, но он не может сдвинуться даже на сантиметр – руки голландца держат слишком крепко. Впиваются в загорелую кожу и давят, чтобы точно оставить синяки.   Ландо знает, что бедра тоже остались помеченными. Следы на них практически не заживают – Ферстаппен не позволяет его телу существовать без напоминания о том, кому Норрис принадлежит.   Ему стыдно за то, насколько желанны мысли о жестких пальцах, сжимающих кожу.   Пощечинах, заставляющих выгибать спину и тянуться ближе, чтобы почувствовать прикосновение губ к щеке и бешеный взгляд, предупреждающий об очередном ударе.   Укусах, после которых Норрис будет слизывать свою же кровь с губ голландца и откидывать голову ещё больше, чтобы открыть доступ к уже истерзанной шее.   Если он не может водить машину, больше не может биться в чемпионате – он должен отдать Максу хотя бы тело.   С Ландо, наверное, все еще приятно трахаться. Готовый на все, податливый и влюбленный: им можно пользоваться в любое время.   Британец надеется, что это позволит удержать Ферстаппена рядом. Если он не может даже приблизиться к тому, чтобы стать равным четырехкратному, Норрис может стать для него самым удобным вариантом.   Ландо не видит других причин, чтобы с ним оставались после того, как он проиграл, вероятнее всего, единственный в жизни шанс стать чемпионом.   Он не знает, как будет смотреть Максу в глаза, когда в очередной раз останется вторым. Почти без борьбы отдаст победу напарнику на идентичной машине. Не знает, как будет работать со своей командой, в которой уже официально станет вторым пилотом.   Норрис не знает, останется ли у него кто-нибудь, если Ферстаппен уйдет.   Но сейчас голландец вполне реален, поэтому Ландо переходит на скулеж, сгибая ноги в коленях, и думает, что лучше было бы получить серьезные травмы при сходе с трассы. Макс внимает каждому звуку и освобождает плечи Норриса, чтобы залезть ладонью в волосы, потянуть за пряди и подарить ощущение мимолетной нежности.   Ландо улыбается. Невольно. Мощные руки на его голове ощущаются словно нечто привычное. Как заслуженная награда за попытку борьбы, которая закончилась самым обидным и нелогичным финалом.   Ферстаппен любит, когда британец узкий. Когда проникать в чужое тело тяжело и сухо. Когда толчки сопровождаются дрожью в ногах Норриса, а хриплые стоны следуют за каждым движением.   Прикосновения к волосам и мокрым щекам, что вызывают блеск в глазах Ландо, становятся только секундой отдыха перед очередной вспышкой боли.   Макс толкается глубже, задевает руками чувствительные соски, и ощущение контроля, столь желанного, расползается по всему телу Норриса.   Он весь принадлежит Ферстаппену.   То немногое, что он может дать четырехкратному, голландец берет сполна.   Ландо нравится знать, что у него заберут все. Нравится, что от движений чужих бедер зависит его судьба. Нравится, что Ферстаппен не задает вопросов в ситуации, когда другие устроили бы допрос.   Норрис хотел бы, чтобы Макс остановился, как обычно провел языком по щекам Ландо. Чтобы потом сцепить руки, дышать друг другу в рот и сказать хоть что-то обнадеживающее.   Британец не знает, почему не заслужил этого сегодня.   Не может радоваться чертовому подиуму Ферстаппена и царапает его спину ногтями, хватает за волосы, пытаясь притянуть к себе.   Думал, если Макс не борется за титул, станет легче. Но четырехкратный все еще выше. Лучше.   Он приезжает вторым на откровенно хуевой машине, и Ландо знает, что бороться с ним невозможно.   Возможно для Оскара. Но он не Пиастри и никогда им не будет, так что против чемпионов у него есть единственное оружие: Ферстаппен, несмотря ни на что, продолжает выбирать его.   Без побед, титулов, силы характера. Потому что Макс единственный, перед кем не стыдно быть слабым.   Голландец, кажется, знает его настолько хорошо, что притворяться не выйдет.   Норрису больно, страшно, откровенно плохо – и он не знает, станет ли лучше, если Ферстаппен разрушит его, оставит в мольбах и слезах до тех пор, пока не воспользуется Ландо так, как хочет.   Его телом и состоянием управляют – это ахуенно. Это жарко. До ненависти к себе за всю отвратительную грязь и странную привязанность к Максу, которая заставляет его вновь и вновь пытаться достичь уровня голландца, раздеваться, учиться понимать и в каждой игре проигрывать.   Норрис вновь отключается: перед глазами вспышки, взмокшие пряди Ферстаппена и, вроде бы, собственный голос: не хочет слышать и понимать – не собирается знать, каким уязвимым и нуждающимся может быть ради голландца:   – Макс.   Звучит жалко. Ландо знает, что этого недостаточно: его все равно заставят умолять. Норрис должен стать не чем иным, как телом, которое нужно добить.   Ферстаппен сильнее давит на бедра. Целенаправленно заставляет вздрогнуть. Проталкивается вперед и замедляет движения, сужая мир британца до задевающего стенки члена, который разрывает его изнутри. Макс слишком большой для короткой растяжки двумя пальцами, но Норрис сам шипел на попытку заботы – считал, что не заслужил нежности после произошедшего в гонке.   Теперь отчаянно этой нежности хочет. Почти требует. Пытается сдвинуться, чтобы заставить Ферстаппена сменить угол и получить чуть больше ощущений, чем тупую боль и тошнотворное чувство собственной низости.   Ему хуево. Голландца слишком много в нем, а Ландо знает, что любая попытка потянуться к зудящему члену закончится поражением и грубым ударом по рукам.   Это скорее обидно, чем больно.   – Пожалуйста.   Все еще недостаточно.   Норрис поздно осознает, что в комнате стало слишком тихо.   Макс просто сидит на нем. Его член зарыт так глубоко, что британец сделал бы что угодно, лишь бы избавиться от разрушающей тяжести.   Нужно чтобы Ферстаппен двигался. Чтобы перекрыл бегущие мысли и боль.   Боль везде.   Он проиграл в чемпионате. Он уже сейчас проиграл в чемпионате. Единственный человек, которому он может сказать о разбитых надеждах – это четырехкратный чемпион мира, слава и победы которого будут вечны.   Он не может избавиться от мысли о том, что его бросят. Скоро. Возможно, завтра – когда новый день принесёт тихое нарекание Пиастри обладателем титула уже сейчас.   Он не хочет, чтобы это завтра настало. Там будут расспросы, требования и самая отвратительная правда, в которую верить Норрис не хочет.   И вновь единственный, кто не задает вопросов – Ферстаппен. Ему не нужно объяснять, не нужно отвечать: трахаются они без прелюдий.   Но сейчас Ландо скорее мучают. Макс молчит – делает то, что британец ненавидит больше всего. Вновь гладит пальцами его скулы, заставляя поднять взгляд. Это почти нежно.   Норрис мог бы расслабиться, если бы не тяжесть внизу живота, заставляющая выгибать спину в попытке облегчить состояние. Если бы голландец не скреб ногтями по его щекам, оставляя болезненные полосы.   Ферстаппен ждет.   Если подумать, Ландо давно не видел в нем ничего нежного: происходящее между ними всегда было с ноткой крови, обид и усталости. Но если друг другу дозволено говорить самые худшие вещи и совершать самые мерзкие поступки – дождаться чего-то хорошего тяжело. Зато легко быть хорошими людьми для камер и журналистов.   Все, действительно, имеет свою цену.   Цена, которую платит Норрис сейчас – хриплый шепот, сообщающий о полном поражении.   Его даже не надо ломать. Ландо все давно сделал сам: только надави покрепче и дай надежду на несуществующее лучшее. Достаточно будет движения, отдаленно напоминающего о любви и привязанности.   – Пожалуйста, двигайся.   Ферстаппен реагирует немедленно: резко поднимает бедра, практически высовывая член из Норриса – ощущение пустоты вызывает вскрик и зажмуренные глаза. И тут же вставляет обратно, заставляя британца сжимать простыни и прокусывать губы до крови. Целоваться потом будет хорошо, думает Ландо.   Макс опускается до основания и не думает вообще. В глазах голод и такая же пустота, как у Норриса.   Они перебивают друг друга – Ландо приходится замолкнуть первым. – Так двигаться? – Ферстаппен будто смеется над ним. Убирает потные пряди с его лба, гладит по волосам. Тяжело дышит, удобнее устраиваясь в теле Норриса. Каждое действие заставляет уставшее тело британца дрожать.   Максу, вероятно, нравится смотреть на это.   Ландо нравится думать, что он нравится Максу.   – Сволочь, – звучит вымученно. Ферстаппен думает, что с откинутой головой, помеченной поцелуями шеей и мокрыми щеками любое ругательство Норриса станет комплиментом.   Очередным доказательством могущества голландца.   – Ты не это хочешь сказать, разве нет? – Ферстаппен снова ведет рукой по кудрявым волосам. Приятно чувствовать легкую дрожь, приятно заставлять жмурить глаза и дышать ровнее. Макс скучает по улыбке Ландо. В другой вселенной, он, может быть, сказал бы об этом.   Но не в этой.   В этой ему остается лишь склониться для глубокого поцелуя, ощущая израненные губы британца – всегда обкусанные и отдающие кровью.   Норрис цепляется. Хватается за плечи Ферстаппена, прижимая того к себе и сталкивает их зубами, чтобы заставить Макса хрипло застонать. За это получает чужую руку на шее, сжимающую так сильно, что воздуха начинает не хватать.   Он хочет большего. Разорванных в клочья губ, окровавленных зубов, возможности перекусить шею четырехкратному и больше никогда не видеть человека, на один уровень с которым в жизни не сможешь встать.   Но Ферстаппен ослабляет хватку и замедляет поцелуй, прислоняясь к лбу Ландо. Медленно целовать британца слишком привлекательно: он расслабляется, виснет на плечах Макса и уязвимо щурит глаза – боится, что любящие руки и мягкие губы окажутся всего лишь выдумкой.   Норрис думает, что иногда кроме бешеного желания разрушить друг друга, гнилой зависти и вседозволенности, у них есть что-то еще.   Но его трясет, и размышлять о том, что у голландца в голове и есть ли у них вообще это что-то, будь то будущее или высокие чувства, он не станет.   – Я хочу все что угодно, лишь бы ты сдвинулся хотя бы на блядский сантиметр, – шипит в чужие губы, пытается оставить следы от ногтей на плечах. За это его дергают за пряди, заставляя голову откинуться к рукам Макса. – И желательно забыть весь сегодняшний день, но к сожалению, этого ты не исправишь, так ведь?   Ландо пытается плеваться ядом. Ферстаппен видит лишь отчаяние и крик о помощи.   – Ты не вернешь мне шансы на титул, не сможешь заставить меня не ошибаться, не скажешь выбрать другую команду и даже не дашь совет, что мне лучше было в принципе не дебютировать в этом спорте, да?   Максу остается только медленно гладить кудрявые пряди и всматриваться в слезящиеся глаза.   Это красиво.   Но больше больно, чем красиво.   – Просто заставь меня не думать об этом хотя бы немного, ладно? – Британец хватает щеки Ферстаппена, лезет пальцами в волосы – пытается быть еще ближе.   Потому что Макс такой же – он разделяет эту боль.   Норрису хочется верить, что все еще разделяет. Потому что пропасть из четырех титулов никогда не исчезнет – будет становиться с каждым годом все больше.   – Я уже умоляю, ты слышишь?   Их рты настолько близко, что шепот, прерываемый всхлипами, слишком отчетливо понятен.   Ферстаппен хочет вытащить из Ландо член, болезненно зарытый внутрь, исцеловать виски и щеки, усадить к себе на колени и заставить говорить.   Допросить обо всем, что происходит в красивой голове, в сотый раз объяснить, что важны не гонки, а блеск в голубо-зеленых глазах, которого Макс в этом году почти не видит.   Но они, вроде как, стараются позволять себе как можно меньше человечного. Не привязаться до конца, не влюбиться так, что уже никогда не отпустишь, не жить каждый раз вместе, не летать на одних самолетах, не привыкать к общему быту: последние три пункта практически провалены.   И Макс задумывается, когда грань цирка с сексом после гонок, коротких уикендов вдвоем, подальше от остальных, где-то в Берлине или Цюрихе, ночах за разговорами и привычкой вымещать эмоции друг на друге, превратится в уверенную привязанность и мысли о совместном будущем – мнимом и, скорее всего, невозможном.   Ферстаппен не останется в спорте надолго – он уверен. Не в Формуле-1 уж точно.   И он не знает, что будет, когда они с Норрисом окажутся разделены расписанием, странами и десятками перелетов.   Знает, что как бы Ландо не отнекивался от будущего в гонках, он не уйдет вслед за Максом.   Знает, что не посмеет потащить британца вслед за собой, пусть Норрис, возможно, и хотел бы пойти за ним.   Даже думать об этом пугает.   Но их слишком много друг в друге, чтобы просто разбежаться. Ферстаппена знают наизусть: каждый страх и сон. Все самые отвратительные слова и вещи – в руках Ландо.   Это слишком, чтобы когда-либо стать незнакомцами.   Может, им пора поговорить об этом. Пора чаще называть это отношениями. Пора начать извиняться словами, а не грубым сексом, который перерастает в попытки сделать как можно больнее.   Но пока что они в темном номере, жаркое дыхание в котором ощущается невыносимо громким, и оба, вероятнее всего, проиграют.   Так даже лучше.   Но Макс упрямо считает, что если не он, то на вершине должен быть Норрис.   Жаль, что его мнения судьба не спрашивала.   – Пожалуйста… – Голландца в очередной раз целуют, невнятно говорят ему в рот и смотрят так, будто он единственный, кто может помочь. – Сколько мне еще надо унижаться, чтобы ты просто трахнул меня?   Ферстаппен не знает, почему каждый раз доводит ситуацию до предела. Что-то страшное, мерзко садистское в нем ухмыляется, когда видит Норриса, забывающего последние остатки гордости в его руках.   – Мы каждый раз оказываемся здесь, сука, что тебе еще от меня нужно?   Ландо кусает чужую губу. Голландец вздрагивает, Норрис упивается его реакцией и привкусом крови на языке.   – Я завишу от тебя, я люблю тебя, я не думаю, что способен хотя бы на что-то без тебя.   Щеки Макса в чужих слезах. Наверное, мучает он все-таки обоих. Не только британца.   – Еще что-нибудь?   Ферстаппен чувствует дрожь в чужом теле.   – Хватит. – Макс отдирает Норриса от себя, заставляя того почувствовать резкость холода и бешеным взглядом оглядываться по комнате. Будто в надежде, что все сказанное не было услышано и уж тем более не осталось записано в этих стенах. – Этого достаточно.   Он хочет просить прощения и проклинать себя за то, что делает с этими красивыми глазами. За то, сколько боли в них видит.   Вместо этого целует: теперь по-настоящему глубоко, выравнивая дыхание и осторожно поглаживая спину Ландо. Ведет руками по позвоночнику и чувствует, как Норрис выгибается под его прикосновениями.   Надеется, что это делает хотя бы немного легче.   Боится, что никогда не сможет сделать столько, чтобы заслужить прощения.   – Все хорошо. – Слова вылетают раньше, чем Макс задумается. Порывом целует британца в лоб, прижимает его голову к своей шее и задерживает дыхание. – Я все сделаю.   Слышит тихий вздох и медленно отпускает Норриса, чтобы вновь уверенно сидеть на его бедрах и смотреть сверху вниз.   Ландо красивый. Дико красивый, когда слезы в нем мешаются со злостью и заставляют молчать в ожидании приговора.   – Правда все?   Британец смотрит прирученно.   – Правда.   Голландец все же двигается. Теперь аккуратно, потому что Норрис кажется особенно хрупким сейчас. Руки Макса на его плечах, но теперь Ферстаппен старается не трогать синяки, украшающие кожу несколько недель подряд.   Голландец сам сгорает от желания сделать хоть что-то. Слышит стоны, вызванные неожиданными толчками, следит за каждой переменой в лице Ландо и лезет руками по всему его телу: вновь спина, грудь, шея, прикосновения к которой вызывают протяжный скулеж, тянущийся до тех пор, пока британца не заставят в голос закричать руки Ферстаппена на его члене.   Норрис пытается вывернуться, вскинуть руки, уйти из хватки голландца, но единственное, что выходит – это истеричные стоны.   Чувствует крепкую хватку на своем стоящем члене – это заставляет сделать низ живота эпицентром боли и начать обкусывать губы, дабы не кончить так позорно: от двух добрых фраз и пары прикосновений.   Все снова ощущается мерзким.   Его рвут изнутри и снова рвут снаружи. У Макса под контролем его тело и все его потребности, а единственное, на что способен Ландо – только громкие, некрасивые горловые звуки и простыни, которые можно сминать.   Он на грани. Ферстаппен высовывает член, оставляя в нем только кончик – Норрис поднимает бедра в надежде удержать его, бесцельно шепчет имя голландца. Макс снова погружается до самого основания – Ландо выкрикивает проклятья и раздвигает ноги еще шире.   Он снова забывает. Мир вновь становится жаркими ощущениями и слишком громкими звуками. В очередной раз сужается до ебнутого желания быть разрушенным.   Голландцу туго. Это занимает все мысли, побуждает усиленнее работать руками с чужим членом, чтобы еще сильнее расслабить Норриса.   Британец податливый: окончательно теряет возможность сопротивления и отдается во власть Ферстаппена.   Наконец-то.   Макс смотрит, как поднимаются чужие брови, открывается рот, поворачивается голова, чтобы спастись от зрительного контакта, и думает, что этого почти достаточно. Он сам хочет закончить, прижать Ландо к себе и не отпускать всю ночь, зарываясь в его шею. Но довести до предела хочется сильнее.   Чтобы уже у самого Ферстаппена дрожали руки, а толчки по простате разваливали Норриса на части.   Они стонут почти одновременно, но если Макс тихо хрипит в такт своим мыслям, то Ландо уже не может регулировать громкость.   Голландца слишком много.   Движения слишком точечные, мучительные, резкие.   Норрис всхлипывает. Теперь нет причин, чтобы затыкаться: все переходит к рыданиям, настолько надрывным, что Ландо пытается закрыть лицо руками.   Не помогает.   Он не справился, не выиграл, потерял последний шанс, не доработал, даже не может быть достойным Макса, никогда не сможет сравняться с ним.   Губы соленые от слез, глаза противно щиплет, а чертов Ферстаппен продолжает добивать его, исступленно погружаясь в одну и ту же точку.   Ландо не выдерживает.   Не сегодня.   Наверное, никогда не выдержит такого.   Задыхается и кашляет, наверное, от слез. Пытается успокоиться и быть нормальным партнером, который красиво принимает чужой член.   Выходит только плакать громче, взвывая от каждого движения Ферстаппена, окончательно прокусывая губы и теряя любой счет времени.   Он не справился.   Так что это заслуженно. Ландо не знает, как Максу вообще не противно трогать его после такого.   Как он может все еще трахать его, зная, что Норрис все равно проиграет.   Он умрет здесь, наверное.   Сдохнет, потому что кроме отвращения к себе и желания наконец-то кончить ничего не чувствует.   Это унизительно, но он шепчет что-то о просьбах, боли и имени голландца.   Пытается, если быть точнее.   Не понимает, что Макс наклоняется к нему и обхватывает своими руками его ладони, пока не слышит уставший голос и разгоряченное дыхание над ухом:   – Успокойся. – Ферстаппену страшно. Искренне страшно, потому что Ландо давно не был таким.   Не рыдал, пока его трахают.   Не задыхался слезами.   Не выглядел настолько уязвимым.   Теперь действительно кажется, что еще одна неправильная фраза и Норрис развалится на части прямо на руках Макса.   – Ты в порядке. – Льнет к лбу, оставляет там поцелуи, пытаясь говорить как можно ровнее. – Ты волен делать что хочешь, хорошо?   Ландо почти не реагирует. Не затихает, не перестает дрожать, но хотя бы сжимает руки голландца в ответ.   Это уже что-то.   Ферстаппен целует еще раз, замедляя движения.   – Ты умница. – Он не знает, что еще сказать. Не знает, почему настолько плохо.   Норрис не держится долго. Вновь всхлипывает, жмется к Максу еще ближе, когда все тело пронзает дрожь, заставляющая выгнуть спину и стать еще громче.   Оргазм в некотором плане освобождает. Он не слышит Ферстаппена, не заботится о собственных словах, не чувствует ничего, кроме блядского чувства удовлетворения.   Ему хорошо.   Голландец где-то рядом. Вроде, зарывает руки в волосы и исцеловывает его лицо. Вроде говорит нечто приятное.   Все ощущается как что-то незаслуженное для Норриса сегодня, но если Макс готов это дать – Ландо возьмет.   Шепчет неосознанный бред, вроде, насчет любви и преданности – Ферстаппен лишь кивает, продолжая прикасаться с особо извращенной нежностью.   Британец знает, что не заслужил такого. Не заслужил четырехкратного чемпиона, слизывающего слезы с его щек.   Уж точно не заслужил чувствовать сперму Макса внутри себя и видеть, как голландец обессилено утыкается носом в его шею.   Это не для него – не должно быть для него.   Дрожащими руками обнимает Ферстаппена за плечи, чтобы удостовериться в действительности происходящего. Голландец поднимает глаза на него – взгляд очень даже реальный: затуманенный, уставший, в какой-то мере бешеный.   Ландо тоже устал.   Может, даже слишком, чтобы выяснять сейчас отношения и задавать глупые вопросы о гонке.   Тишина в их случае лечит. Тем более, когда она одна на двоих.   Оба дышат тяжело, боятся заговорить первыми – нарушить странную идиллию.   Норрис отмечает, что рыдать навзрыд больше не хочется. Хотя бы что-то.   Макс, лежащий на его груди, шевелится, чтобы дотянуться до губ.   Поцелуй ощущается как порыв холода посреди жары – слишком осознанный и четкий для них сейчас. Наверное, все разбитые надежды можно собрать с помощью таких поцелуев и нескольких фраз похвалы от Ферстаппена.   Ну, его точно не собираются бросать.   Зато собираются быстро оторваться от рта, со стоном вытащить член и сесть на кровати. Так, чтобы смотреть в глаза Ландо. Чтобы ничего не отвлекало от разговора, наверное.   Но никто не начинает говорить. Норрис медленным движением поджимает ноги, чтобы закрыться от нахлынувшего отвращения. Хуево, но не настолько, чтобы делать что-то большее. Простыни тоже резко кажутся холодными. Британец ненавидит висящие молчание.   – Ты в порядке?   Макс спрашивает тихо. Осторожно, будто боясь спугнуть.   Ландо рад, что ему не пришлось говорить первым.   – Насколько могу.   Ферстаппен нервно смеется.   – По тебе не видно.   В комнате становится еще холоднее: чем ближе зима, тем раньше Норрис замерзает после секса. Сейчас он уже через пять минут готов одеться и выскочить из номера голландца, если он не позволит остаться.   Но остаться хочется. Хочется прижиматься к Максу, чтобы согреться и проснуться от поцелуев в ключицы.   Очень хочется.   – Я не знаю, что тебе сказать. – Британец пожимает плечами. Ему неуютно.   Если не думать о завтра, то оно, возможно, не наступит. Тогда не придется выслушивать бредни про разницу в очках и потерянный титул.   Не нужно будет тренироваться ради того, чтобы заведомо прийти вторым. Он не хочет слушать от Ферстаппена нравоучения, критику или что-то другое.   Вообще не хочет думать о гонках.   Но, очевидно, у голландца другое мнение на этот счет.   – Зато я знаю. – Макс тянется к кудрявым прядям, проводя руками по голове Ландо.   Приятно.   Все еще успокаивает.   – Послушаешь меня?   Вопрос не требует ответа, догадывается британец. Поворачивается на бок, чувствуя чужие руки на своем лице. Может, он заснет от размеренных прикосновений и не услышит ничего об очках и гран-при.   – Я не думаю, что сегодня ты потерял шанс. – Руки продолжают блуждать по лицу и волосам, голос настолько сквозит заботой, что Норрису хочется сбежать.   Чтобы не слышать незаслуженно хороших вещей.   Если бы Макс сказал, что сегодня Ландо попрощался с титулом, британец бы все понял. Он бы согласился.   Но сейчас ему хочется закрыть уши.   – Впереди почти половина сезона. Теперь, конечно, каждая гонка на кону, но все же… – Будто пытается найти слова, чтобы звучать убедительнее. Заставить Норриса поверить в сказку о том, что у него еще остались шансы. Что следующие полгода пройдут не без смысла.   Смешно.   – Я не хочу, чтобы ты оставался с мыслями о том, что проиграл уже сейчас. Потому что это не так.   Ландо хочется скулить.   Закричать, чтобы Макс остановился.   Но единственное, на что хватает сил – это закрыть глаза и льнуть к рукам голландца. Так теплее.   – Если ты не веришь в себя, то верю я.   Норрис знает, что будет цепляться за эти слова весь оставшийся сезон, даже если Ферстаппен больше никогда не произнесет подобного.   Он сам не собирается верить. Но если четырехкратный о чем-то говорит, Ландо вынужден прислушаться.   Пусть и ощущается все неправильно: слишком хорошо.   Чужие пальцы медленно перебирают волосы, накручивая их на пальцы.   – Ты можешь думать что угодно.   Макс, видимо, плюет на попытку в расстояние. Ложится рядом с Норрисом, обхватывает подбородок и заставляет смотреть на него.   – Но я хочу, чтобы ты продолжал бороться, договорились?   Хватка ощущается слишком нежной. Ферстаппену хочется верить.   Будто великий чемпион действительно может желать чего-то хорошего такому, как Ландо.   Но он слишком устал, чтобы искать в родном голосе признаки лжи.   Легче довериться, пусть это и сколь угодно наивно.   – Ты меня услышал?   Норрис не хочет разрушать все своими словами. Молча кивает головой.   Так проще.   Не говорить о надеждах, не ставить слова Макса под сомнение, не пытаться ничего обсудить.   Просто довериться.   Голландец, видимо, понимает настрой Ландо – в очередной раз мягко целует в лоб и тихо вздыхает.   Надеется, что завтра разговор состоится в более располагающей для этого атмосфере. Что Норрис в очередной раз не сбежит, оставаясь бороться со всем одиночку.   Но засыпают сегодня они точно вместе: вжимаются друг в друга так, будто это сделает хотя бы немного лучше.   Ландо не так холодно, когда его обнимает Макс. А Ферстаппен в очередной раз думает, что привязанность у них абсолютно больная.   Но по-другому они, должно быть, и не смогут.   Так даже лучше: если проиграют все же оба, все равно останутся вместе.   Значит, сегодняшний день можно как-то пережить