Нитро, лёд и бесконечное упрямство

Их новая квартира находилась ровно посередине между тремя районами: час до Мустафу, сорок минут до центра, пятьдесят до Камино. Бакуго ворчал, что это «неудобно и далеко», но когда они впервые вошли в пустую гостиную с огромными окнами, он замолчал и просто кивнул. — Берём. Мидория удивился, что Каччан не стал спорить о цене, районе и планировке. Тодороки только приподнял бровь, но ничего не сказал. Через месяц квартира превратилась в гремучую смесь их характеров. На кухне стоял идеальный порядок, установленный Бакуго, но в углу стояла коробка с лакрицей, которую Тодороки покупал тоннами. В гостиной на полках теснились фигурки старых героев из коллекции Мидории и книги по кулинарии, которые Бакуго делал вид, что не читает. А в спальне... в спальне всегда было тепло, даже когда Тодороки засыпал, случайно включая ледяную сторону. Проблема была в другом — они почти не виделись. Графики не совпадали, вызовы сыпались один за другим, и порой они расходились, как корабли в ночи: один приходил под утро, когда другой уже убегал на смену. Бакуго злился. Тодороки молча страдал. Мидория пытался всем угодить и в итоге выматывался больше всех. Всё решилось само собой.

***

Вторник, 3 часа ночи Мидория ввалился в квартиру, еле передвигая ноги. Сегодня был адский день: прорвавшийся злодей с причудой управления гравитацией, разрушенный мост, спасённые люди, куча отчётов... Он мечтал только о душе и кровати. Но в гостиной горел свет. Бакуго сидел на диване, скрестив руки на груди. Он был в домашней футболке и пижамных штанах, но выглядел так, будто вообще не ложился. На журнальном столике стояла тарелка с едой — ещё тёплой. — Каччан? Ты чего не спишь? У тебя же завтра... — Заткнись, — перебил Бакуго, но без злости. — Садись и жри. Мидория послушно сел. Еда была простой: рис, рыба, суп. Но она пахла домом, пахла заботой, пахла Кацуки — тем, кто умел выражать чувства только так: через действие. — Спасибо, — тихо сказал Изуку, проглатывая первый кусок. Бакуго фыркнул и отвернулся к окну. Но его рука сама собой легла на колено Деку и сжала. — Идиоты, — раздался голос из коридора. Тодороки стоял в проёме, тоже не спавший. Его разномастные глаза смотрели устало, но тепло. Он подошёл и сел с другой стороны, прижимаясь плечом к зеленоволосому. — Я тоже не спал, — сказал он буднично. — Ждал вас обоих. Несколько секунд никто не говорил. Тишина была тягучей, но не неловкой — скорее выжидающей. — Нам нужно поговорить, — начал Мидория, откладывая палочки. — Мы не можем так жить. Я чувствую, что мы... отдаляемся. Бакуго дёрнулся, хотел что-то сказать резкое, но сдержался. Тодороки молчал, глядя в стену. — Я ненавижу это, — вдруг выпалил Бакуго. — Ненавижу приходить в пустую квартиру. Ненавижу, что не знаю, когда вы вернётесь. Ненавижу... Он замолчал, сглатывая. Мидория замер. Каччан никогда не говорил о чувствах так открыто. — Кацуки, — Тодороки повернулся к нему. — Мы тоже ненавидим. — Тогда что нам делать? — в голосе Мидории звучало отчаяние. — Мы герои. Мы не можем просто бросить работу. — Бросить не можем, — согласился Тодороки. — Но можем изменить подход. Бакуго прищурился. — Говори. — Мы синхронизируем графики. Насколько возможно. И вводим правило: один вечер в неделю — только мы. Без работы, без телефонов, без геройства. Просто мы. — А если вызов? — нахмурился блондин. — Если вызов — идём вместе, — пожал плечами Тодороки. — Мы сильнее втроём. Мидория почувствовал, как в груди разливается тепло. Шото всегда умел находить решения, даже такие простые и очевидные. — И ещё, — добавил Шото, чуть помедлив. — Я хочу, чтобы мы перестали бояться. — Чего? — не понял Бакуго. — Этого. Он мягко взял руку Мидории и вложил в ладонь Кацуки. А потом наклонился и поцеловал зеленоволосого. Нежно, но не отстраняясь сразу. Мидория ахнул в чужие губы — тихо, удивлённо. Сердце пропустило удар. Бакуго рядом шумно выдохнул, но руку не убрал. Наоборот — сжал пальцы Деку так, будто боялся, что тот исчезнет. Когда Тодороки отстранился, Мидория чувствовал, как горит лицо. Он перевёл взгляд на Каччана. Тот смотрел на них обоих с таким выражением, будто решал: сбежать или остаться. — Каччан... — выдохнул Мидория. В его голосе не было просьбы. Только надежда. Бакуго замер на мгновение. А потом выругался сквозь зубы — коротко, зло, обречённо. — Чёрт с вами. И подался вперёд. Он поцеловал Изуку жёстко, почти грубо, вкладывая всю свою злость на этот мир и всю свою нежность, которую не умел выражать словами. А потом, не отрываясь от Деку, протянул руку и схватил Тодороки за воротник футболки, притягивая к ним. На секунду они замерли втроём, лоб ко лбу, дыхание сбилось у всех. — Если ты сейчас отстранишься, полудурок, — выдохнул Бакуго, глядя в глаза Шото, — я тебя взорву. Тодороки моргнул. — Я не собирался. И тогда это случилось. Это не было идеально. Бакуго всё ещё злился, Тодороки всё ещё был слишком спокойным, а Мидория всё ещё сомневался, имеет ли право на такое счастье. Но в этот момент, в три часа ночи, на старом диване в их общей квартире, они встретились в одной точке. Губы Бакуго — горячие, требовательные, пахнущие карамелью от чая, который он пил, ожидая. Губы Тодороки — прохладные, мягкие, с лёгким привкусом мятной зубной пасты. И губы Мидории — между ними, связующее звено, которое держало этот хрупкий мир. Они целовали друг друга. Одновременно. Втроём. Это было неловко: носы сталкивались, дыхание сбивалось, кто-то (Бакуго) тихо рычал, потому что не мог контролировать процесс. Но никто не хотел останавливаться. Потому что в этом поцелуе было всё: прощение за долгие дни отсутствия, обещание быть рядом, признание в том, что они — команда. Во всём. Всегда. Когда они оторвались друг от друга, в комнате повисла тишина. Слышно было только их прерывистое дыхание и стук сердец. — Ничего себе, — выдохнул Мидория. Бакуго фыркнул и откинулся на спинку дивана, закрывая лицо рукой. Сквозь пальцы было видно, что он красный, как помидор. — Я... это... мы... — пробормотал он. — Прорыв в отношениях, — спокойно констатировал Тодороки, но его щеки тоже порозовели, а на шее выступили красные пятна — верный признак смущения. Мидория рассмеялся. Звонко, счастливо, немного истерично. — Я люблю вас, — сказал он, глядя на них. — Таких разных. Таких сложных. Таких... моих. Бакуго убрал руку от лица. Его красные глаза блестели. — Идиот, — сказал он тихо. — Конечно, твои. Иначе зачем мы здесь? Тодороки кивнул и переплёл свои пальцы с пальцами Мидории, а второй рукой потянулся к Бакуго. — Идём спать, — сказал он. — Вместе. В спальне они поместились на широкой кровати, которую купили специально, чтобы втиснуться втроём. Кацуки, как обычно, занял центр, раскинув руки и ноги, Тодороки прижался к его боку, а Мидория свернулся калачиком с другой стороны, положив голову на грудь блондина. Сердце Бакуго билось ровно и сильно. Под мерный стук Мидория закрыл глаза. — Каччан? — М? — Сегодня был лучший день. — Дурак. Мы просто целовались. — Это был лучший день, — повторил Тодороки, не открывая глаз. Бакуго замолчал. А потом, когда оба уже почти уснули, прошептал в темноту: — Согласен. Утром их нашёл солнечный свет, трое на одной кровати. Бакуго храпел. Тодороки улыбался во сне. Мидория что-то бормотал про анализы причуд. За окном начинался новый день. День, в котором они были вместе. И это было главное.