кровь от крови моей

не гневай бога, ведь семя греха, посеянное в тебе, однажды прорастет в твоих детях

        Когда рождается Эйрион, Бейлор как-то сразу понимает, что ребенок, чьи маленькие ладони, пухлые и мягкие, тянутся к нему из детской кровати, принесет в их дом беду. Это заметно по тому, как он обводит любопытным взглядом сначала его лицо, затем ненадолго переводит его на Мейкара и возвращается к рассматриванию дяди, по-детски глупо улыбаясь; есть что-то страшное, предзнаменующее в том, как радужка его лиловых глаз съедается чернотой зрачков без остатка.  

—

        Стоит середина жаркой весны, и привычный черный камзол неприятно чешет швом шею. Большие распахнутые окна кабинета не скрывают золотящего зеленую листву солнца, яркие краски цветущих деревьев сада при Летнем замке ослепляют, если слишком долго засматриваться в их неровные, похожие на зубы кроны.       Бейлор опирается на арочные перила большого балкона, выходящего на боковую оранжерею, разукрашенную завезенными дорнийскими плодовыми деревьями. На какое-то время застревает, рассматривая теплеющие оранжевым плоды на персиковых кустах — когда-то давно, когда им с братом еще не приходиться приносить обет перед алтарем, они бегают между саженцами, сражаясь на палках, как на мечах. Мейкар тогда едва достает ему до плеча, время еще не трогает его лицо морщинами и бородой, его замахи слабые и неправильные, удар на удар, сучок палки на сухую ветку, он тогда смеется заразительно — семеро, как давно он не слышит его смеха, — и Бейлор подхватывает, улыбается, ловит момент, резко опускаясь ниже, и валит брата на свежую, душистую траву. Может, где-то между моментом, когда они катаются по земле, пачкая парчу одежды, и стебельки забиваются между вышитых узоров, семеро проклинают его за грехи семьи, и он смотрит на Мейкара под собой, на нежные сплетения черт его матери и отца, на невинную, родную улыбку, слышит его хохотание в ушах, резко чувствуя желание прижать его к груди, ощущая через ткань жар их тел, биение его сердца. Когда он его тогда обнимает, то руки отказываются разжиматься, пока служанка не зовет их на обед.       Воспоминание рассыпается перед глазами с резким звоном огрубевшего голоса от стен. — Бейлор, — зовут сзади. Знакомые интонации, незнакомые оттенки. — Отец не говорил, что ты прибудешь в Летний замок.       Шаг, выверенный, но ускоренный, небольшой каблук стучит по камню пола, громче и ближе с каждым шагом. Он делает глубокий вдох, пропуская воздух через нос и перекатывая на языке фразы и слова, которые хочется сказать и которые можно озвучить.       Мейкар останавливается рядом. Также опускает руки на перила, немного наклоняет корпус, ткань его одежды тихо шуршит. Сейчас они одного роста — взгляды на одном уровне, когда они пересекаются. От этой мысли неприятно тянет между ребер — время совсем никого не жалеет. — Он и не должен был, — Бейлор отвечает, — решил навестить вас по дороге из Простора. — Понятно.       Солнечный свет серебрит волосы, слишком ярко вырисовывает тени мимических морщин, складывающиеся в усталые линии лица, но в нем нет усталости. Он смотрит чуть вдаль, чем на него, в то место, где земля сходится с небом, как всегда делает, когда они видятся спустя долгое время разлуки. В детстве Мейкар часто так отворачивается, стараясь казаться равнодушным, когда Бейлор уезжает с братьями на турнир, оставляя его с матерью в Летнем замке. Стук копыт по камню подъездной дороги, фамильный герб на бархатном флаге, красно-черный на их одеждах; он, подпирающий бедром пристройку у садов, скользящий по нему легким волнением и напускным осуждением, “Надеюсь, ты не опозорил семью проигрышем”, уводит взгляд куда-то вбок, как будто бы совсем не волнуется. Бейлору это всегда раньше льстит. — Как Дианна? — Все хорошо, — отвечает Мейкар. В его голосе спокойный, ровный тон. — В последнее время часто отдыхает, беременность берет свое и тянет ее к постели. — Я рад. Всегда казалось, что этим стенам не хватает… топота.       Мейкар задумчиво кивает, будто и соглашаясь, и не соглашаясь одновременно. Однозначно думает о чем-то другом, а не о пустых словах, созданных для того, чтобы заполнить странную тишину и неловкость. Жарко — полдень — пригвождает к тени балкона. Между ними три шага, растекающиеся в долгие десять лет. Бейлор крутит на пальце фамильное кольцо, по коже, влажной от пота и стесываемой до раздражения. — Как Валарр? — Хорошо, быстро учится. Недавно говорил, что скучает по рыбалке с кузенами, — он отвечает, разглядывая, как губы Мейкара напряжены, готовые задать следующий вопрос. — А твои как? — Более менее, — меж его бровей залегает хмурая складка. — Эймон уже разговаривает, Эйрион собирает коллекцию игрушечных драконов, не понимаю, зачем. Разве что Дейрон плохо спит в последнее время. — Понятно, — он говорит, растягивая паузу. — Ни минуты покоя, да, брат?       Мейкар кивает и они снова замолкают. Теплый ветер, яркое, голубое небо. Бейлор вслушивается в отдаленный шум далеких голосов — три коридора от них, не меньше. Стук веток по колоннам сада, тяжелое, сдерживаемое дыхание. Никто не услышит и не увидит, кроме побелки стен и штор кабинета, волочащих грузную кромку по каменному полу, и не узнает, как сильно он скучает по брату. Шелест листьев из оранжереи скрывает стыд двух шагов, которые Бейлор делает ближе.       Точно также, как тогда, в такую же полуденную марь во время пира в честь дня рождения Рейгеля, его маленькая рука хватает его за запястье и тянет прочь от песен и танцев, в которых сплетаются пьяные конечности большинства их родственников, от громкости застолья к тишине спален. Он тогда прячет их за шторой, лунный свет красит его волосы в белый. Бейлор задерживает дыхание, когда Мейкар скользит холодными, потными пальцами по пуговицам его одежд, корябая их ногтями, судорожно вздыхая, и его руки — нежная, мягкая кожа, вчера взявшая в хват рукоять настоящего, железного меча, — притягивают ближе и обнимают, прижимая к груди. Ему тогда мерещится в этом что-то более, чем любовь крови к крови, брата к брату, разделенной по праву ношения общего фамильного имени.       Объятия в свидетельстве ночи меняют их отношение друг к другу. Бейлор всегда ищет взгляд Мейкара на другом конце стола, тот чаще ему улыбается, когда жаркий зной тренировок раскладывает их тела на земле, мягкой и манящей, после пропущенных ударов. “Засмотрелся”, — тогда говорит Бейлор, хватаясь за протянутую руку помощи; веселый блеск в теплых лиловых глазах напротив почти снова сбивает его с ног. “На что?” — смеется; “Солнце слепит” — “Уши краснеют, когда врешь” — жар у лица, ладонь по инерции хватается за разгоряченные мочки; “Ты сам краснее дорнийского солнца”, — он смотрит перед собой, лицо Мейкара напротив тоже розовое, на фоне серебра его волос, как кровь.       Ее цвет разукрашивает драконью эмблему на камзоле, когда они впервые разделяют кровать в комнате, где нет света. Руки Бейлора дрожат, развязывая завязки штанов, пальцы путаются в ткани; в волосах; свои губы застревают на чужих губах едва ли нежно. Он тогда срывает с рта Мейкара искренние, рваные вздохи, и любуется тем, как чернота сжирает лиловую радужку светлого взгляда. Утром смотрит в глаза отцу, днем посещает септу, вглядывается в каменные таблички, клянется о доблести, вечером понимает, что абсолютно бесчестен; брат просит разделить с ним конную прогулку до реки после ужина. Трава сочится соком под копытами лошади, заходящие лучи солнца тлеют на зубьях зеленеющих крон; вода тогда еще теплая, целует нетронутое загаром тело, Бейлор водит по нему взглядом и думает, есть ли что-то хуже, если к брату хочется прикоснуться сильнее, чем к жене. — Да, — он говорит вдруг; легкая дрема далеких воспоминаний плывет перед глазами в то же самое лицо, но тронутое временем. — Ни минуты покоя.       Бейлор медленно кивает. Их плечи соприкасаются, швы камзолов трутся друг о друга, трение рождает жар, греющий сквозь слои одежд. Хочется прикоснуться — как тогда, в детстве, или как недавно, после рождения Эймона, в темноте спален, — но у балкона три открытые стороны. Солнце медленно ползет по небесному своду, и его лучи уже кусают за дубленую кожу сапог. Слева из-за угла оранжереи может выйти служанка, справа из садов доносятся отголоски размеренной болтовни стражи. Скройся за занавесками, отгородись шторами, лик семерых увидит порочное движение рук, и он замирает, приподняв запястье за их спинами, болезненная мысль сражается против искреннего желания.  Бейлор прижимает ладонь к пояснице Мейкара. Ведет вверх по шероховатости вышитых узоров по ткани, нежно проскальзывает пальцами за кожаный ремень и давит, обводя очертания крестца, там, где спина переходит в ягодицы, или где братские касания становятся грехом. Спина под его рукой напрягается, но не двигается. Костяшками левой руки Бейлор тянется к лицу напротив, ласкает огрубевшую от времени тонкую кожу скул. Мейкар поворачивается к нему, не смотрит в глаза, его губы, тонкие и влажные от обеденного вина, двигаются в тяжелых вздохах. Горячее дыхание как огонь. — Я скучал.       Он говорит внезапно. Бейлор понимающе кивает, ведет ладонь дальше к затылку, пропуская шелковистые, белые, длинные пряди сквозь свои мозолистые пальцы. Тянет лицо ближе к себе и целует. Нежно жмется губами к его губам, руками скользит выше к плечам.        Позади с громким звоном падает и разбивается ваза. Дверь в кабинет хлопает через секунду, раскрываясь. Они слышат торопящиеся, удаляющиеся шаги, и Мейкар, ругнувшись, дергается из-под его объятий и рвется ко входу. В коридоре никого не оказывается, кроме тишины, болтающихся на теплом ветру штор и медленно рождающейся в глубине тревоги. Бейлор вспоминает оранжерею, снующих под балконом охранников, думает, почему он не слышит шум шагов. Это не могла быть ни стража, ни кто-либо из слуг: первые ходят слишком громко, звенят доспехами и скрежещут броней, вторые стучатся, прежде чем войти.  — Думаю, это была служанка, — он говорит, чтобы успокоить, ложь перекатывается на языке как сладость поцелуя, разделенная минутой ранее.        Мейкар смотрит на него отчаянно и жестоко. Его лицо кривит напряжение, он хмурит брови. Видеть его таким встревоженным неприятно, Бейлор чувствует горький вкус сложностей. — Какая разница? Нужно ее найти и повесить. Если отец узнает- — То я перед ним отвечу, — он говорит, успокаивающе поглаживая брата по плечам. — Не волнуйся.  

—

        За две недели пребывания в замке служанку так и не находят. Никто не смотрит на них косо, никто не говорит за спиной, никто не бросает взгляд в спину, думая, что они не видят. Ничего не случается и все остается таким же, как было до, и это селит затаившуюся, изводящую тревогу на лице его брата.       Мейкар пристально следит за каждой женщиной, застилающей постельное белье. За движениями рук, за тяжестью шагов, пытаясь углядеть в них что-то, что выдаст правду. Впервые спускается на кухню, распрашивает слуг, ищет в их словах несостыковки. Изматывает себя, вышагивая из одного угла кабинета в другой, дверь заперта, тени от огня пляшут на его лице изворотливыми бликами. — Она скрывается, это логично, — он ему тогда говорит, падая в кресло. — Никто бы не стал распускать слухи так прямо.        Брошь десницы жжет Бейлора через толстые ткани одежды. Оставлять брата не хочется, но из столицы уже приходит послание от отца с просьбой вернуться. — Или она испугана и будет молчать, — предположение настолько хлипкое, что самому верится в него плохо. — Да и кто поверит в такую глупую клевету против короны?       Мейкар на это неясно хмыкает. Так, как всегда делает, когда с чем-то несогласен, но молчит. Он смотрит на Бейлора, скользит заинтересованным взглядом по ногам и накидке, скрывающей разворот плеч. Огонь в камине трещит прогорающими брусками, кресло под ним поскрипывает твердой обивкой. Бейлор вглядывается в лицо напротив, в нежные, приятные и родные черты, и не может найти в себе силы встать и уйти в свои покои.   

—

        Через пару лет Летний замок травит его сладостью лета и прогоркостью тлеющего погребального костра. Языки пламени, охватывающие саван, медленно пожирают доски и бревна под ним, огонь устремляется к ясному небу, окруженный черными мантиями их семьи. Джена стоит по левую от него сторону, пыльный низ ее платья мнется держащим ее за руку Валарром. Он тянет ее ладонь, вдумчиво смотря как тонкие лепестки пепла поднимаются в воздух и падают к ногам.       Мейкар стоит по ту сторону, через марево оранжевого пламени сложно рассмотреть его лицо. Его взгляд устремлен туда, где под тканями тлеет лицо женщины, которую он любит, и Бейлор пытается представить, что он чувствует. Давит в себе волю отодвинуть узкие плечи жены, обойти предаваемое ритуалу тело и утешить. Земля под ногами будто тянет его вниз в унисон вою неисполнимых желаний.       По левую сторону стоят его сыновья. Дэйрон, немного странно качающийся на ветру — Мейкар писал в письмах, что тот увлекся подпитиями разных сортов дорнийских вин и страдает от кошмаров, — Эйрион, в чьем аккуратном лице легко угадывается его отец, Эймон, меньше своих братьев, и двухгодовалый Эйгон, устроившийся на руках служанки. На их лицах пугающая вуаль горечи и утраты, скрывающая боль копотью на сокрытом трупе матери, которую они хоронят. Силуэт Дианны, приподнятая им ткань, безвозвратно уничтожающий ее огонь.       Септон зачитывает молитву, подолы его одежды застревают в высохшей траве, некрасиво изгибая края. Его слова звучат как неприятный, гортанный голос. Он говорит про семерых, про память, про Дианну, а Бейлор думает, позволял ли себе когда-нибудь Мейкар полюбить его сильнее, чем ее.  

—

        Огонь свечей навевает неприятные воспоминания прошедших похорон. Столовые приборы звучат в тишине, серебро по фарфору перед расставленными тарелками разных блюд и фруктов. Красные, яркие яблоки и нарезки овощей блекнут в отблесках слабого света и пугающем, нависшем молчании. Аппетита нет. Ягненок, его нежное мясо тает на языке, не имея вкуса.       Мейкар сидит через четыре стула. Его лицо отдает серыми, мертвецкими оттенками, как будто скорбь въедается в его тело, как смерть кусает их семью время от времени. Он слабо и безучастно водит ножом по мягкой, сладкой мясной вырезке, запеченной до хрустящей, багровой корки, не поддающейся хилым нажатиям его руки, и на семью не смотрит. Больно его таким видеть — чувство неправильности быть так далеко от него давит на плечи, Бейлору хочется сесть рядом.       Где-то справа, приглушенно и малоприятно булькает наполняемый вином бокал. Скрежет стула о камень пола, удаляющийся шаг прислуги, тихий шепот пара от горячего, распаренного и запеченного в яблоках индюка. Звуки, не впадающие в тишину, будто режут слух.       Эйрион и Валарр сидят справа напротив него, о чем-то тихо переговариваясь, медленно и незаинтересованно накручивая на вилку золотистые мясные прожилки. На лице его сына застывает слабая улыбка, которую Бейлор прежде не видит, есть в ней что-то смущенное, недетское. Тот клонится чуть вперед, когда Эйрион облокачивается на его плечо и шепчет ему что-то на ухо, прикрывая рот ладонью. Щеки розовеют, пунцовой краской заливает лица обоих, и они резко застывают, смотря друг другу в глаза. Бейлору мерещится в этом что-то знакомое.       Ближе к десерту Рейгель и Эйрис заводят разговор о приближающейся середине лета. О дорнийских фруктах, тканях, кто-то переводит разговор на недавний турнир в Штормовых землях, “Он победил с первого копья?” звучит близко голос жены. Тишина съедается разговором, в котором Мейкар однозначно молчит и переодически кивает на вопросы. Звон тарелок, приглушенные смешки и отпущенные ради приличия фразы лишь бы не слышать угнетающую пустоту. — Дядя, — внезапно говорит Эйрион, — можно, когда мы вырастем, то обручимся с Валарром?       За столом внезапно снова все замолкают. Дейрон останавливает бокал на расстоянии трех пальцев от своего рта, Рейгель и Эйрис отвлекаются от разговора и вглядываются в племянника, Джена хмурится и смотрит на мужа. Слова как яд, выбивают из Бейлора дыхание. Боковым зрением он замечает, как по лицу Мейкара прокатывается волна раздражения. Тот сжимает нож сильнее, чем обычно.       Эйрион же смотрит так, будто не сказал ничего особенного. Он пугающе-спокойно скользит по нему взглядом, изучающе смотрит на отца, со странным, играющим выражением, пока пережевывает мясо. Движение его челюсти смакующее и медленное. Бейлор чувствует, как утекает время, но не может придумать ответ, пораженный внезапной, страшной догадкой.       Где-то между моментом вмешивается Джена. Мягкой улыбкой и нежной, материнской интонацией она говорит о лике семерых, о традициях и о любви между мужчиной и женщиной, ее рука эфемерно касается плеча Бейлора, когда она тянется и берет сына за руку, и то место, где ее запястье проезжается по парчовой ткани, прокаженно жжет. Он не смотрит на детей, немного удивленных, не замечает наблюдательного взгляда Эйриона, впервые поддернутого зловещим, страшным холодом, внимательно следящего за его движениями. Бейлор оглядывается на брата, на его тревожное, глубоко отчаянное лицо в своей трагедии, и надеется, что тот видит, как ему жаль.  

—

        Какое-то время после похорон они остаются в Летнем замке. Корона не зовет, а полуденное марево южной земли и знойного лета придавливает к тени замка сильнее, чем что-либо. Коридоры часто пусты и безмятежны, открытые террасы приглашающе манят мягкостью кресел и затяжностью послеобеденных дрем. Тень страданий и потери нависает над комнатами и кабинетами, сквозит в каждом застревающим меж дверей ветру, отражается в глазах Мейкара, теряющих свой блеск.       После завтрака Дэйрон обычно пропадает до вечера, юрко исчезая в своей спальне, по пути оказываясь в провизионных погребах. Пару раз Бейлор сталкивается с ним в восточном крыле, там, откуда открывается вид на далекую реку, и тот смотрит на него обычно влажными, красноватыми глазами, немного пугающим взглядом, будто знающим чуть больше нужного, понимающим про шторы и то, что происходит под луной в комнатах, где нет света. Эймон постоянно рассматривает картинки в книгах в библиотеке, листает и просит мейстеров и учителей прочитать подписи к изображениям.        Эйрион и Валарр неожиданно быстро сближаются, часто пропадают на рыбалке, вместе исчезают после обеда, но Джена говорит ему в один из вечеров, легкая полупрозрачная накидка на ее плечах, на ее безупречной коже, что “они погодки, было ожидаемо, что они найдут общий язык”, и Бейлор ничего противопоставить не может. Обнимает жену за талию, держит бокал вина в руке, медленно раскачивая, ожидая, что красная вода, так похожая на кровь, достанет до края.       Как-то ближе к вечеру и приближающемуся августу он говорит об этом Мейкару. Они снова стоят на балконе, перед ними раскидывается длинный, цветущий сад персиковых деревьев. Теплый ветер треплет белые, немного отросшие волосы, пара новых морщин залегает на лбу. Черные одежды и красный драконий узор, вышитый дорнийскими нитями. Бейлор его обнимает — сначала обхватив за плечи, как брата, как жест утешения человеку, потерявшему что-то важное. Так он объясняет это себе. Руки Мейкара лежат на его лопатках, обхватывая почти полностью — время сравнивает их тела, пятнадцать лет назад он бы не смог даже достать до его шеи, — его дыхание опаляет кожу, щекочет бороду. Затем ему хочется опустить ладони ниже, проскользить вдоль ткани, ровной линии спины, тронуть то, что не позволено, но в какой-то момент он себя останавливает. Застывает в неверии своим желаниям, страшащим, но все равно манящим.       Они отстраняются от друг друга, когда слышат громкий смех, доносящийся с оранжереи. Эйрион и Валарр, по палке в руке у каждого, сражаются, по-глупому и неловко размахивая ветками. Под ними валяются пара спелых фруктов, размазанных их беспорядочными движениями и вдавленных в грязь из травы и сухого чернозема. Валарр делает ровную подсечку веткой под ноги — Бейлор чувствует легкую гордость за красивый удар, — и Эйрион цепляется за нее штаниной, теряет равновесие и падает вперед, тело на тело, прижимая его сына к земле. Они лежат друг на друге, две вчерашние двенадцатилетки, и очень долго не встают, что-то обсуждают в милиметрах от лиц, тяжело дыша и ерзая ткань по ткани.        К концу четвертой недели пребывания, когда зной перестает отравлять дневные часы спертостью воздуха и душистостью трав, стены Летнего замка начинают оправляться после смерти Дианны. Мейкар несколько раз приглашает его на охоту, и Бейлор охотно соглашается перед тем, как отправиться обратно в столицу.       Прощаясь, Эйрион крепко обнимает Валарра и очень долго, пристально смотрит на Бейлора, держа что-то за спиной. Он говорит — “подарок”, — и протягивает сверток с небольшой мертвой ящерицей, пластины ее панциря высохшие и скукоженные, тело вывернуто в болезненной предсмертной агонии. На его маленькой ладони труп выглядит гротескно большим, пачкает линии пальцев засохшей, сыпающейся кровавой крошкой. Эйрион тогда добавляет, “они похожи на маленьких драконов”, и лиловый цвет его глаз в тени повозки снова съедается чернотой. Бейлор не понимает, как реагировать, задерживает тяжелое дыхание, всматривается в детские черты лица, медленно приобретающие странную, чуждую остроту, так сильно напоминающие ему брата в ранние годы. В нем есть что-то не от Мейкара и не от Дианны, пусть он и выглядит как идеальная попытка богов совместить два лица из акта чистой, настоящей, негрешной любви. Что-то от дыма погребального костра, осторожное и скрытое, когда он на него смотрит как тогда, из колыбели.       Скорбь, он предполагает. Обнимает племянника, принимает странный подарок, на что тот улыбается так, как может улыбаться ребенок, четыре месяца назад потерявший мать. Мейкар провожает его до лошади, формально кивает — вспоминается их юность, когда он также стоит у его лошади, не доставая до ее морды. Джена к этому времени скрывается в повозке, Эйрион и Валарр пропадают у лошади последнего, и Бейлор думает, увидятся ли они еще до конца жаркого лета. Он смотрит на лучи солнца, целующие точеные черты лица брата, отчего тот морщится, и внутри разливается сладость от приятных четырех недель, проведенных в стенах одного замка, как в детстве.       Они прощаются, и Летний замок скрывается за холмами королевского тракта, кривой, извилистой дороги, по которой они следуют обратно в столицу. Бейлор крутит в голове произошедшее, похороны, безмятежные коридоры, подрастающие племянники, переспелые персики в оранжерее. В дороге Валарр рассказывает о рыбалке, о том, как Эйрион ловит большого, толстого окуня, пробив тонкие кости морды камнем, когда тот брыкается в его руках, мертвые, впалые глаза и приоткрытые, дрожащие, склизкие жабры, и что на вкус тот оказывается сочным и вкусным, запеченный в дорнийский специях. Бейлор не знает, что именно, но что-то в интонации сына, в легком оттенке восторженности, в том, как он смотрит сквозь дорогу, пока говорит, его настораживает.  

—

        К приближающейся зиме его стол заваливается документами и письмами с разных королевств Вестероса. Холодает, ветра приносят мороз, совет при короне обсуждает проблемы Речных земель, отец стареет, проседь виднеется в белых волосах. Может поэтому Бейлор пропускает, он думает об этом какое-то время погодя, изменения в своем сыне. Валарр — ровная осанка, идеальные парирования, его абсолютное наследие, — стоит в тени, эмблема дракона вышита на его парчовой накидке, серебро среди каштановых прядей, и уверенно, убежденно говорит, что собирается на зимовку в Летний замок. “Навестить дядю, — он тогда произносит между делом, — соскучился по кузенам”.  

—

        Сначала Бейлор замечает взгляды.         Близится начало жаркой весны, шестнадцатый день рождения его сына. Они сидят за высоким столом, бард напевает глуповатую балладу, лорды и их жены двигаются неровными движениями по залу, протирая одеждами пол. Зажаренный баран сочится сладким мясным соком, после терпкого вина приятно вяжущий рот. Справа от Бейлора сидит жена и сын, затем Эйрис и Рейгаль. Мейкар и его дети, по старшинству, расположены далеко, почти в конце длинного стола, заставленного завезенными с вольных городов фруктами. Слова за словами, пустые поздравления и большие безделушки вместо подарков. Три бокала вина вслед за тремя часами пира, кольцо его правой руки — вырезанный из камня дракон, — трется о граненное стекло.        Тогда он перемещает взгляд, оглядывая зал, и замечает, как Эйрион пристально на него смотрит. Глаза его необычно открыты, легкая улыбка трогает его лицо, когда замечает, что Бейлор смотрит на него тоже. В жаре танцев и толпы, его щеки кажутся зардевшимися, красиво впадающие в новую резкость его черт, на губах стынет блеск от сока съеденного наполовину яблока, огрызок которого застывает в его тонких, длинных пальцах. Дети всегда любопытны, он этому не удивляется, и в памяти всплывает Мейкар в его неполные пятнадцать; он тоже ловил его взгляды и смущался.        Бейлор улыбается его сыну, и тот кивает с легким намеком на признательность.  К столу подходят Баратеоны. Желтый бархат одежды маячит перед глазами, обмен приветствиями и поклонами, пустеющая тарелка и сидр в новом бокале с резными краями, напоминающими драконью чешую — “дань уважения наследию и истории”, он говорит кудрявому мальчишке, вручающему подарок. Валарр кивает, вежливо отвечает, но его взгляд направлен в сторону, и Бейлор поворачивается, чтобы узнать, куда он так внимательно смотрит.       Эйрион прикладывает бокал ко рту. Его кадык двигается медленно, тягуче и томно поднимаясь и опускаясь на каждый глоток, отчерчиваясь под тонкой кожей шеи. Его пальцы тянутся к гроздьям винограда, не сводя взгляда с Валарра — Бейлор видит, как его сын безотрывно наблюдает за его движениями, — и цепляют сочные и насыщенные бусины ягод, те лопаются между его зубов, растекаясь сладким блеском по его губам и ногтям. Кончиком длинного, юркого языка он медленно и пошло слизывает сок, задерживаясь в уголках рта, оттягивая его, оставляя липкий, неприличный след слюны.       Бейлор чувствует горечь вина на языке, то, как к лицу приливает жар от алкоголя, задерживает дыхание. Эйрион похож на молодого Мейкара до отвратительного — от прямых, но плавных черт красивого лица, до неприятно идентичных, заискивающих лиловых глаз, как будто бы время разворачивается вспять и снова они перебрасываются двусмысленными взглядами на пиру в честь дня рождения Рейгеля.       Только Эйрион смотрит на его сына, а не на него, немного холодно, больше пронизывающе и звеняще непристойно, липко и влажно слизывая языком с верхней губы остатки вина. Так, как куртизанки смотрят на влажные тела, или как на него смотрел Мейкар до того, как они обручились с Дженой.       Бейлор чувствует, как пропадает аппетит, когда замечает Валарра, кровь от крови его, и то, как его глаза — нежные, добрые глаза его матери, — теряются в темнеющих оттенках гордости, жадности и вожделения. Ужас понимания смешивается во рту с острым вкусом оленины, резкость выбивает из колеи, хочется выплюнуть все, что съедено.       Внезапная, яркая мысль простреливает болезненным осознанием. Совместные зимовки, рыбалки, частые просьбы сына проведать кузенов, восхищение в его глазах, сохраненный, порочный подарок в виде мертвой ящерицы, смешки и разговоры, близость, которая оказывается не братской и вовсе. Он думает, как воплощающийся грех, напряжение начинают пульсировать в голове болью, что, может, так боги наказывают его за запретную связь с братом, наставляя их детей на такой же неправедный, неправильный путь.