кровь от крови моей

      Тошнота селится в желудке, красно-желтые соки на корне языка. Пальцы деревенеют, держа ложку, нерасторопные движения ею царапают тарелку с противным слуху звоном. Бейлор следит за Валарром, не спуская взгляда, за каждым поднятием груди при вдохе и звоном праздничных брошей при выдохе; за растекающимися томатами по его вилке, которые тот неохотно ест, размазывая мякоть по позолоте кромки блюдца; за его глазами, мечущимися в сторону Эйриона, за голодом не по еде, зреющим в них.       Бейлор хочет увидеть любой знак, чтобы убедиться в ложности зрения, неверных мыслях, рождающихся одна из другой. Кузены, он думает, что может их связывать кроме общей крови, встреч на пирах и в Летнем замке, светских бесед и обсуждений вина. Валарр держит ровную спину, аккуратно режет яблоко, избегая сердцевины, мастера над оружием признают его упорство и навыки и прошлым вечером он делится мыслями по ланнистерскому вопросу — немного наивными, но Бейлор делает скидку на юный возраст и родство. Эйрион забрасывает нога на ногу, ест фрукты руками — их сок неприлично липнет к его пальцам, — и, как ему пишет Мейкар с полгода назад, бьет конюха рукоятью настоящего меча, разбив ему лоб, из-за “протеста против драконьей крови”. Он тогда сильно округляет буквы, как делает всегда, когда недоволен; в тот вечер Бейлор перечитывает письмо несколько раз, представляя родной голос и выученные за столько лет интонации, не особо вдаваясь в содержание.       В бесконечности разговоров, поздравлений и приветствий Джена тянет его в танец. Он ее кружит — два шага в сторону, оборот и обратно, — его рука на линии шва между корсетом и юбкой. Красивый фиолетовый цвет платья мерцает в теплых отблесках светильников и свеч, но оттеняется не тем лиловым, который ему нравится больше всего. Под его ладонью теплит тело жены, но Бейлор вскользь оглядывает сына и спотыкается взглядом о брата.        Мейкар тоже смотрит на него. Он без интереса слушает Эйриса, что-то бормочущего на ухо, активно жестикулируя. На губах застывают капли вина, застревают в белых волосках усов. Впалые щеки в мягком свете стоящего у лица канделябра будто снова приобретают молодые черты, как тогда на пятнадцатый день рождения Рейгеля или в жаркое последнее лето на юге, когда их руки еще мозолят деревянные тренировочные мечи. Его брови как обычно нахмурены, и Бейлору хочется спросить, что случилось — остывает ли мясо, сладок ли виноград, не устает ли от постоянной болтовни на ухо. Он ему кивает, не замечая, как тянет улыбку, смотря, как Мейкар поправляет лацканы камзола. Незатейливый молчаливый вопрос повисает между ними, как сверху болтается большая, бросающая тени люстра.       Ее свет не падает на Валарра.       Его нет за столом. В том углу, в котором Эйрион грязно ел виноград с половину вечера назад, тоже никого нет — место между Дейроном и Эймоном пустует, стул задвинут, тарелки наставлены друг на друга.        Бейлор опешивает и чуть не наступает на ногу Джене. Дыхание вышибает и он делает глубокий вдох, считая до десяти; неприятная, тлетворная дрожь заползает между ребер. Почти как тогда, в детстве, когда он впервые обнимает Мейкара не совсем с благородными, братскими намерениями; или в тот день, когда смотрит септону в глаза, но видит только вчерашние простыни и рассыпавшиеся белые волосы по подушке.       Он ищет его взглядом снова. Подозрения роятся в голове как шум, их копошение зудит назойливостью предположений, обрастающих представлениями. Валарр мог устать и пройтись до открытой веранды, облокачиваясь о поручни; Эйрион мог пропасть в бокалах вина и пустых диалогах с другими сыновьями лордов. Их необязательно должно что-то связывать, Бейлор пытается себя убедить, и перекатывающиеся, пытающиеся утешить мысли горчат во рту как перестоявшее под солнцем мясо ягненка.        Как-то он чувствует, что лелеемая надежда ложна, и потому она не приносит умиротворения.       Сначала он хочет рассказать Мейкару, не в силах держать тайную, пугающую догадку в себе. Через пять песен, четыре танца, три бокала, два переглядывания и одну смену барда, Бейлор обхватывает тонкую ладонь Джены и возвращает ее за стол. Отодвигает стул, ждет, пока она подомнет подол платья, шуршание его парчи долгое и раздражающее, стук наборной кожи каблуков режет слух, черный родной силуэт с красной вышивкой теряется в движениях толпы и взмахах платков. Бейлор следует за ним по коридору, сначала выходит в южный, затем минует галерею, расстояние двадцати шагов и залитые закатными огнями колонны аркады, оранжевые как утопающее за ветвящейся линией горизонта солнце.        Когда они оказываются наедине в его кабинете, в удушающей, тяжелой тишине, слова застревают в гортани как мягкая кость, колющая изнутри, но не протыкающая смертельно. Как секрет, который не должен обретать звуковую форму и основание в мире, где ему не рады. Поэтому какое-то время Бейлор молчит, рассматривая, как темнота сумерек сжирает тени на стенах. — Ты шел за мной, чтобы помолчать? — спрашивает Мейкар и с усталым вздохом падает на деревянный стул, не поморщившись. Бейлор слышит стук, с которым тот ударяется о сиденье, и вопросительно ведет бровью.       Стоит этого ожидать. Мейкар редко показывает свои слабости с тех пор, как вытягивается в росте в свои четырнадцать. Последний раз его лицо кривит в страдальческой меланхолии на похоронах Дианны, и с тех пор скорбь будто всегда красит его взгляд в легкие оттенки сожалений. Предпоследний — где-то между прошлым летом и весной, когда Эйрион еще только ползает по колыбельной, пальцы Бейлора считают пуговицы на камзоле брата, нити застревают под ногтями; кубок с вином отставляется на ближайшую полку спальни, прохладный ветер ночи треплет тогда еще длинные пряди волос Мейкара, когда он сложно выдыхает и тяжело говорит, “думал, ты не успеешь”. Первый — знойное солнце в пределах садов Летнего замка, белая макушка едва достает до плеч Бейлора, острота краев каменных ступеней, о которые тот спотыкается и падает, обдирая ладони до крови. Смотрит он тогда с неприкрытой обидой и яростью, болью, которая сейчас едва ли имеет право быть заметной в перипетиях дворцовых интриг и титулов, которые отдаляют их все больше и больше от того, кем они были до.       Иногда Бейлор об этом вспоминает. Почти как сейчас, когда Мейкар упирается ногой в ножку письменного стола, дуб скрипит от удара. Ткань соскальзывает с полусогнутой в колене ноги, обнажая натягивающиеся швы штанины.  — Нет. — Тогда зачем? — Мейкар фыркает, ругательство слетает с его рта также привычно, как он стекает по стулу чуть вниз, расслабляясь и расправляя спину.       Бейлор инстинктивно пожимает плечами. Глубокий вдох и несколько шагов к дивану, тяжелый выдох и нескладный шелест складок на сброшенном сбоку покрывале. Тишина тянется, неприятно и вожделеюще к словам, которые застывают на губах неозвученными. Мейкар смотрит ожидающе, клонит голову чуть в бок, немного обеспокоенно, будто видит причины, почему в его рту горчит, а голова тяжелеет. Прямо как все эти годы прежде, Бейлор думает, невозможно скрыть что-то от того, с кем делится кровь, добрая память о детстве и тайная, искренняя связь. — Помнишь Краснотравное? — Помню, — его тон уходит вверх, будто спрашивая, к чему вопрос.       Бейлор перекатывает на языке фразы, их формы, мягкие и жесткие, чтобы произнести семь решающих, страшных слов. Проговорить, что их сыновья смотрят на друг друга также, как и они тогда, когда жадная почва пожирает плоть Деймона и его сыновей, съедает их мечи и наследие. Их кровь пачкает скулы и волосы Мейкара так липко, что Бейлору приходится более десяти раз опускать тряпку в ведро, жать ее, тихий плеск о громкое тяжелое дыхание в ванной, которую они делят, в походном шатре без света кроме слабого мерцания быстро тающих свечей. Прошептать, что по той же причине, по которой они тогда не вызывают служанок, а их руки ищут друг друга под непроглядной гладью воды, их дети сбегают с пира и прячутся в коридорах за шторами.       Бейлор смотрит в усталые глаза брата и молчит. — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — первым терпение теряет Мейкар. — Что с Краснотравным? — Так давно это было, — он отвечает, оттягивая момент. — Иногда вспоминаю и как-то не верится, что так много времени уже прошло.       Мейкар с подозрением его оглядывает. Изучает — как ему кажется, — потому что в последнее время они редко разговаривают о чем-либо кроме политики и семьи. Может, тоже взвешивает в голове все “за” и “против” определенных вариаций ответов, которые хочется сказать. — Время быстро… идет.       С улицы доносятся отголоски веселья. Грудь Мейкара поднимается и опускается, он продолжает смотреть на Бейлора с легким доверительным непониманием. Тени пляшут на его лице, к которому хочется прикоснуться. — Всегда говорил отцу, что у тебя сильная рука, — он продолжает, медленно покачивая головой. — Помнишь, как ты сбил того всадника кистенью?        Мейкар двигается на стуле, хмыкая, и нелепая ухмылка трогает его губы, скрытая в белых волосках бороды и усов. — Не помню, чтоб ты любил вспоминать прошлое. — Вечер навевает воспоминания. — Скорее вино и седина, но, — он прерывается, заглядываясь куда-то сквозь и между, — твоя воля.       Его голос не звучит вкрадчиво, но Бейлору все равно приятно слышать его интонации и безобидные уколы. В Мейкаре остается мало нежности, которая цвела в нем в дни их солнечного детства в Летнем замке, особенно после смерти Дианны, и иногда мерещится ее призрак, окольцовывающий его тяжелыми объятиями и смотрящий на него со знанием правды; с осуждением; с перемежающим ее аккуратное лицо ликом семерых. — Много лет прошло, не надо копаться в прошлом, как бабка над молодостью, — добавляет он. — Хотя тот всадник и правда слетел… далеко.       Бейлор замечает слабый румянец через его неровный загар и не может не позволить себе слабую улыбку в ответ.  — Наковальня, как говорят, — добавляет. — Хотя странно, почему… Два молота, может, подошло бы больше. Ближе к, — Бейлор прерывается, не в силах сдержать смешок, — действительности.       Мейкар фыркает. Всегда, когда смущается, он делает утрированно недовольное, возмущенное лицо, двигается на месте, нарочито равнодушно поправляет манжеты, что в детстве, когда Бейлору было достаточно приобнять его за талию, что сейчас, восемнадцать лет спустя. Отчасти ему льстит все еще иметь влияние на брата, отчасти перед глазами застывает его меланхоличный взгляд через погребальный огонь, и остатки задора, тянущегося из дней, когда они едва учатся кататься на лошадях, исчезают в течениях времени.       Иногда хочется позволить себе об этом забыть. — Так о чем ты хотел поговорить? — Ни о чем, на самом деле, — Бейлор кивает. Вдвоем тревога страшных ожиданий приглушается, и даже если он понимает, что неизбежное и необратимое нависает над ним, как сейчас нависает темнота ночи.       Мейкар пространство мычит, закусив нижнюю губу. Свет лампы отбрасывает на стену громоздкие, неуклюжие тени, и какое-то время они смотрят друг на друга, не отводя взгляда, больше рассматривая, как с долгой разлуки, чем пытаясь что-то отыскать в выражениях и движениях.  — Раз ни о чем, — говорит Мейкар внезапно, — в ящике внизу шкафа есть вино.       Бейлор встает с места, поправляет складки камзола, рукой по шершавой, вышитой парче, и достает бутылку из-под нижней полки. Мейкар выгребает два кубка из внутреннего ящика стола, ставит их на бумаги и разливает вино до половины каждого. Громкое бульканье в тишине ночи и звонкости мыслей. Бульк — жар далекого лета, шелковистая кожа в шелке ночных простыней, бульк — неподдающиеся пальцам ремни на броне брата в знойной суете шатра, сводящее, долгое изнывание по родным плечам и сухие после битвы губы, бульк — рождение Валарра, поздравления и именины, в ночи под лунным светом разделенная постель, впадающие линии прогибающегося позвоночника под его ладонями и удушливый, пряный запах масла, размазанного ниже поясницы, между блестящих от пота ягодиц. Бульк — лицо септона, лиловые глаза Эйриона, крутящегося в колыбели, тепло касаний через одежду, когда они стоят слишком близко, холод их связи, когда Джена касается его руки; когда Дианна подходит ближе и обнимает мужа.       Мейкар поднимает кубок и говорит: — За детей.       Бейлора неопределенно тошнит. Они чокаются металлическими, расписными краями чаш, встречаются взглядами, выпивают и говорят, но внутри него жжется противное чувство и мерещится чешущаяся грязь под ногтями, на липких пальцах и в голове. Отрава, цедящаяся через светлые воспоминания о богопротивных деяниях, созданных им же, капает в вино.       Мейкар откидывается на стуле, разминает затекшую шею. Рассказывает о Летнем замке, мелких вопросах местных лордов, “ты не слышал, что было в Феллвуде?”, о перестановке в библиотеке, новых книгах с Дорна; говорит, как Валарр приезжает пару недель назад по пути с юга и дарит Эйриону какую-то золотую побрякушку, “и он с ней носится, будто других дел нет”, и Бейлор старается не показывать, что понятия об этом не имеет; упоминает оранжерею, сочные, сладкие и наконец созревшие плоды; невозмутимо беспокоится, почему он внезапно снова подозрительно молчит.        Они пропускают по еще одному кубку, сидят на диване, ее ткань грузно поскрипывает под их движениями. В какой-то момент разговора между шуткой о ланнистерской глубокой пасти и обсуждением текущей обстановки на Ступенях, вспоминается детство. Мейкар отпускает смешок, его борода забавно пушится, когда Бейлор припоминает первые занятия верховой ездой и встреченную поясницей жесткую почву ристалища; в ответ намекает на тот день, когда сбрасывает его с лошади с третьего копья, лопнувшие деревянные ошметки тогда припорашивают доспехи и одежду, как пух освежеванной утки липнет к фартуку забойщика. Вкусная, запеченная птица после того турнира — он до сих пор помнит ее сладкий, пряный вкус на языке, который позже вечером слизывает с губ брата.       Бейлору становится мерзко.       Интонации Мейкара безмятежные и спокойные, когда он снова рассказывает о чем-то стороннем. Он опускает руку на плечо Бейлора, нежно гладит через ткань, которую цепляют засечки на его кольце. Касания приятны и противны одновременно.  — Зайти к тебе сегодня после? — его ладонь скользит ближе к груди, по швам и пуговицам. Тело горит. — Обсудим твое позорное предложение про два молота. — Странно говорить про позор тому, кто упал с лошади на турнире у Баратеонов.       Мейкар беззлобно цокает, принимающе вздыхает и закатывает глаза, но не убирает ладонь с его предплечья. Ведет ею к запястью, ласково обводит шершавой подушечкой пальца торчащую косточку, цепляя ногтем короткие темные волоски, прежде чем ответить. — Это было двадцать лет назад. Вспомни еще…       Бейлор придвигается ближе, между ними — расстояние согнутой руки, горячее, винное дыхание. На секунды они замирают, странная, давно забытая близость опаляет кожу лица в тот момент, когда он поднимает руку, чтобы коснуться щеки; медленно и осторожно, чтобы дать время передумать.       Не передумывают.

—

      Через пару часов после, Бейлор ждет Валарра в его спальне. Отчасти ему хочется удостовериться, что ему померещилось то, что произошло на пире; чтобы его сын сел перед ним и, смотря прямо в глаза, ответил, что “нет, отец, с Эйрионом нам связывает только кровь”.       Он вертит на языке фразы, которые нужно сказать, вопросы, которые важно спросить. В углу, за высокой книжной полкой, на мягком кресле, в комнате, в которой нет света, кроме луны. Корешки книг под пальцами шершавые на ощупь, неприятно липнут между фалангами пальцев и краем ногтей. В темноте буквы сливаются с цветом фолиантов, но на некоторых заметны символы и угадываются названия. Что-то из истории Вестероса, сборник валирийских сказок, толстый сверток писем. Ему приходится наклониться к нижней полке, чтобы его вытащить. Бейлор не может предположить, с кем тот общается, его плоть и кровь, посылая гонцов и птиц с рукописными посланиями.       Он ожидает кого угодно — дальние родственники по линии матери, малознакомые сыновья лордов, может, девушка, главное, что не помолвлена с другим. Когда становятся видны конверты и подписи, тошнота, незабытое, неприятное чувство, жгущее гортань, снова сводит живот. Ровное, красивое написанное От Эйриона расчеркивает бумагу на большинстве конвертов. Бейлору не хочется заглядывать в письма — откуда-то он точно знает, что найдет внутри.       Внезапно слышатся приближающиеся шаги. Топот пары ног в ночной тишине коридора, скрип открывающейся двери, громкие, тяжелые вздохи, когда два тела вваливаются в комнату, беспорядочным танцем из шагов падая на кровать. — С днем рождения, — хрипят знакомым голосом, громко хватая ртом воздух. Эйрион.       Бейлор задерживает дыхание и предполагает, как безнадежна его вера в то, что не услышит следом сына. — Я скучал, — Валарр отвечает и вздыхает, прерывисто и рывками. — Думал, из-за дождей ты не-       Задушенное слово мокрым поцелуем, склизким, оглушающим хлюпом сталкивающихся губ. Палец Бейлора застывает над книгой — сдаться искушению и подсмотреть или слепо верить в обман слуха, — и отодвигает ее в сторону, края поскрипывают по шероховатости полки сквозного книжного шкафа и он на секунду замирает. Не услышали. Через маленькую щель между книгами видно не так много, но достаточно, чтобы стать не по себе.       Они лежат друг на друге. Валарр беспорядочно водит руками по красному бархату рукавов Эйриона, стягивая ночную рубашку с его тела. Его ладони застревают в воротнике, дергая за него ближе, притягивая лицо к лицу. Влажный, слюнявый поцелуй тянется между ними, языки сплетаются, мелькая в зазоре между мокрыми, опухшими губами. Валарр хватает его под челюстью, засасывая порочно и жадно, что Бейлор отводит глаза. Эйрион скользит языком по лицу его сына, мажет по скулам и вбирает его рот в свой, почти пожирая. Кровать под ними проминается, небрежно откидывается накидка, Валарр целует его еще раз и налегает на тело под собой, вжимая в постель своим весом.       Протяжные, тяжелые вздохи, неотделимые друг о друга, неясные сплетения конечностей, слабый лунный свет, очерчивающий греховные линии мокрых дорожек губ, спускающихся вниз по шее, по ключицам, на грудь и живот с грязным чавканьем. Руки его сына — его руки, — тянут одежду с Эйриона, торопливо и малоуспешно, запинаясь в завязках на брюках обоих, путаясь в тряпках трусов.       Валарр хватает его за бедра и дергает вниз, снова припадает к его рту, слабо чмокает в щеку и лижет кажущуюся белой в ночи длинную шею, ее сухожилия завораживающе перекатываются, тянутся, когда он поддатливо запрокидывает голову. Его язык скользит по коже, ненасытно кусает, оттягивая бледную кожу. Эйрион хватает его за голову, больно, резко дергает за волосы — белая прядь в его тонких, мейкаровских пальцах, и снова сладострастно касается губами его губ. Его утробное мычание глушат громкие, судорожные вздохи Валарра, слизь слюны растягивается между их ртами.       Бейлор закрывает глаза. Разворачивающая сцена перед глазами до болезненного знакома. Мокрые, чавкающие звуки разделенных поцелуев, искренние и чужеродно-родные — Эйрион, распластанный на кровати противоестественно похож на Мейкара, плавные, эфемерные линии его красивого лица сливаются с теми, к которым он ластился ладонями с восемнадцать лет назад. Желудок сжимается — красно-желтые соки в гортани, — неправильность душит его, лик семерых, невидимый, но будто преследующий и насаждающий на его шею петлю, вдох застывает в горле, как яд.       Когда он открывает глаза, Эйрион стоит на локтях и коленях, его глаза закрыты, губы гнутся развратно, распухшие и прикусанные, он выгибается в спине, и полуночные тени рисуют изгиб его позвоночника слишком знакомо. Валарр полулежит на нем, вжимая его голову в мягкий матрас, пропуская короткие слипшиеся волосы через пальцы и вбирает мочку его уха в рот; исступленно посасывает нежную кожу плеча, спускаясь влажными, порочными поцелуями ниже, обводя загривок, и тело, зажатое между его зубов, дрожит и трясется в холодном возбуждении. Испарина на их ребрах, потные касания, руки на руках, ладони его сына соскальзывают с аккуратных, узких бедер и нежных, юных ямочек на них.       Бейлор отворачивается, когда видит, как трясущиеся, нетерпеливые пальцы Валарра пристраивают твердый член к темной, блестящей от масла дырке между ягодицами, и давит в себе желание опустошить желудок. Он слышит хлюпы, болезненные хныки, жалобный скулеж, задавленный толчками; то, как Эйрион извивается, дергается, и простыни шуршат на фоне рваного, громкого дыхания, сливающегося с сиплыми, судорожными вздохами из-под него.       Бейлор старается не слышать чавканье, вскрики каждый раз, когда Валарр, видимо, входит глубоко; липкие шлепки кожа о кожу; сладкие, громкие стоны удовольствия, эхом отдающиеся от стен. В какой-то момент он случайно оборачивается в жалком ожидании того, что слух его обманывает, дорисовывая неправильные, химерные образы.       Бейлор еще раз теряет дыхание.              Лиловые, сожранные чернотой зрачка глаза смотрят прямо на него, в маленькую щель между отодвинутых книг. Взгляд, пронзающий и холодный, змеится по его лицу, опаляет огнем на расстоянии. Его тело качается в единый такт с Валарром, бесстыдно елозит по простыням, оно дрожит в подступающем оргазме, захватившей его неге, его маленький член трется о подушки, пачкая их спермой. Эйрион неотрывно за ним следит, и в какой-то момент его безупречное, прекрасное лицо гнет уродливая, ядовитая улыбка. Лик семерых и их проклятие течет густой слюной из его развратного, опухшего рта на влажный шелк кровати, когда его сын начинает вбиваться сильнее, его задница сжимается в спазмах и его пробивает заметная дрожь.       Бейлор закрывает глаза и отворачивается. Вспоминает летний замок, гнилые персики, размазанные по земле, непорочное, светлое лицо Мейкара в тот день, когда он впервые опрокидывает его на траву. Слышит приглушенный разговор, чувствует противоестественный жар в своем теле, когда картина племянника, размазанного по простыням, как течная девка, и его развратный скулеж не получается выбросить из головы. Снова тошнит. — Знаешь, ты очень похож на своего отца, — голос Валарра неровный и хрипловатый. — Мой мне всегда говорил.       Слабый, почти выветрившейся запах пота и секса колется в носу. Скинутая на пол ткань мантии — красная и черная, — безмятежно валяется в углу, забытая и неважная в страсти. Эйрион смотрит в глаза его сына так же, как когда-то на Бейлора смотрит Мейкар, и от этой мысли колет в боку, — и делает глубокий вздох. — Ты тоже похож на своего. Очень.       Вздох застревает в гортани, кости меж ребер сводит в спазме. Он закрывает глаза руками, надеясь, что дети его не увидят. — Ты такой красивый, — выдыхает Валарр. Он чем-то шуршит, кожа по коже, и затем слышится новый приглушенный стон Эйриона. — Всегда будешь.       Звонкий, добрый смешок. Череда чмоков, скрип кровати. Они переговариваются шепотом о чем-то постороннем — о прошедшем пире, невкусном вине, уродском платье ланнистерской дочери; вспоминают Летний замок и рыбалку, чуть-чуть хохочут.        У Бейлора начинает сводить спину, когда они постепенно замолкают. Через щель книг видно, как они засыпают. Рука Валарра обхватывает Эйриона поперек тонкой, мужской талии, их плечи мерно и ровно поднимаются и опускаются в опустившейся тишине.       Он делает пять шагов к выходу из комнаты, четыре взгляда, брошенных на постель, три раза задерживает дыхание, распахивает две двери и, аккуратно их закрыв, делает один глубокий обреченный вздох.       Странный холод кусает пальцы, темнота коридора за углом рисуется бесповоротной, всепожирающей пустотой. Он возвращается в свою спальню в пугающем спокойствии и засыпает угнетенным сном.

—

      Утром Бейлор заходит к Валарру в спальню еще раз.       Он один. Лежит на той же кровати, руки раскиданы в стороны, тонкая ткань покрывала закрывает часть ниже живота, но очерчивает силуэт ног и паха. Темнеющие красные следы покрывают его шею. Спокойный сон отражается на его безмятежном лице, будто не знающем ни тревоги, ни долга, ни вчерашнего греха. Мягкие линие глаз и носа напоминают ему Джену, но волосы, челюсть и с каждым годом берущая все больше жесткость черт точит из Валарра его отражение. Последний раз Бейлор видит своего сына спящим, когда ему едва исполняется пять, и ему кажется, что, может быть, если бы он пересекался с ним чаще, ошибок можно было бы избежать. Тяжелый вздох сдавливает легкие. Время никогда не играет ему на руку.       Часть постели, на которой вчера остается Эйрион, пустует и слегка примята. Он подходит ближе и проводит по ней рукой, по складкам простыни и застывшим разводам, все еще хранящим тепло человеческого тела, представляет, как вчера нежная, разгоряченная кожа страстно трется там, что сегодня гладят его пальцы. Наверное, Эйрион уходит незадолго до прихода Бейлора — разминулись на час или менее.       Будить Валарра не хочется. Внутри болит ощущение, что разговор ничего не принесет, кроме разочарований и сожалений, поэтому Бейлор опускается на стул недалеко от кровати — не тот, где он сидит вчера, — и ждет, наблюдая, как грудь сына медленно поднимается и опускается в равномерных вздохах и выдохах.       Птицы с гавани чирикают за окном. Утренние лучи скользят по коркам фолиантов, медленно ползут с книжной полки выше по полу, обводят ножку кровати, затем устремляются дальше, жарко щекочут ноги, колени, бедра, поднимаются к шее и знойно кусают лицо.       Валарр просыпается, сонно промаргивается до морщинок в углах глаз, тут же разглаживающихся, когда он их трет, растирая дрему. Сначала он не замечает отца в углу комнаты, недолго нежится, потягиваясь, и тянется к месту слева от него, будто намереваясь кого-то там найти — Бейлор морщится, — его рука лениво движется ниже, но сталкивается с пустотой.       Тогда Валарр его замечает. Он теряется и замирает, резко приподнявшись в кровати, покрывало съезжает с тела, оголяя вялый член и яйца, и он неловко дергается, подтягивая ткань обратно.  — Отец…?       Его взгляд мечется по комнате, беспокойно осматриваясь в поисках следов вчерашней ночи или кого-либо, не успевшего уйти. Когда Валарр понимает, что в комнате кроме них, никого, он выпрямляется и расправляет плечи. Бейлор отчетливо видит перемену в его лице, быстро и ловко натянутое самообладание, поднятое с кучи тряпок на полу достоинство. Если бы он не был его отцом — ему кажется, — он бы и не заметил, как взволнованность плывет тенями напускной невозмутимости.       Задумывается, видел ли их отец его точно такую же самонадеянную уверенность в том, что никто не знает, как именно он касается Мейкара. — Доброе утро и с прошедшим днем рождения, — говорит Бейлор и кивает на дорожку темнеющих засосов от шеи до ключиц. — Какая-то достойная леди сделала тебе подарок?       Валарр быстро прыгает взглядом на свою грудь и обратно на него, не двигая головой вниз. Он прокашливается — наверняка придумывает ответ, пробует на языке более правдоподобные варианты, — желваки играют под его кожей. — Нет, служанка. — Служанка?       Валарр старательно смотрит ему прямо в глаза, но Бейлор видит, как сильно сын хочет отвернуться. — Да, — он кивает, — чашечница с пира. Симпатичная, — пауза на обдумывание, — очень. — И, видимо, очень жадная, — Бейлор еще раз жестом указывает на тело.       Валарр медленно кивает, стараясь не разрывать зрительный контакт. Он слишком ровно дышит, чтобы это казалось естественным, и маленькие, едва заметные движения его еще непослушных со сна пальцев выдают его напряжение. — У нее красивые глаза. — Лиловые?       Валарр делает глубокий вздох, застревающий в гортани. Его взгляд предательски дергается в сторону, в резком, внезапно рождающимся ужасе, цветущем в его широко раскрывшихся глазах первородным страхом. Конечно, он все понимает — кровь от крови своего отца. Бейлор до последнего надеется на обратное, но не может отделаться от мысли, что смотрит на самого себя.       Он тяжело выдыхает, смотрит, как его сын пытается собраться с ответом, и не знает, что хуже: то, что Валарр ему солжет, чтобы продолжить заведомо проигранную игру в благородство и честь, или расскажет все, как есть, обрекая их на последствия вскрытых тайн и порочных связей, которые отравят их семью, как лопающиеся гнойные нарывы.       Скоро корона отпечается на коже его лба. Достойные дома и рыцари присягнут ему, как будущему королю, и септон под ликом семерых наденет ее металл на его голову, точно также, как на голову его отца и деда. Ее грубые края скроют его открытый, пока не тронутый морщинами лоб, но никогда не спрячут ошибок. Они смотрят на друг друга и продолжительно молчат. — Нет, — Валарр отвечает пугающе ровным тоном. Ложь слетает с его губ точно также, как произносится Бейлором далекие двадцать лет назад. — Ее глаза были голубые.