кровь от крови моей

      Пристань в Королевской Гавани убегает длинной крутой лестницей от замка до причала, вымощенного на суше из гранита и песчаника, в летнем зное кипятящегося под подошвой сапог, при переходе в воду — из северных пород тесаного камня и отшлифованных деревянных досок, приятно скрипящих под ногами. На небольшой площади перед пирсами возвышаются маленькие постройки, лавки и мастерские, хлипкие склады для припасов и запчастей.        Утреннее солнце пропадает за скалами бухты, редкими лучами пробираясь сквозь марево влажного тумана к черно-красным парусам двух пришвартованных больших кораблей. Соленость и прохлада свербит в носу на пару с ноющими мыслями, отзвуками головной боли отдающих в переносицу. Бейлор стоит в тени небольшой лавки, за стеной, выложенной из влажных, кривоватых кирпичей.       На столе перед ним разложены судоходные журналы, бортовые записи, план плавания до Тироша. Доверенный короной штурман и несколько рыцарей королевской гвардии окружают стол, подпирая его края — бряцанье их доспехов, монотонный отчет о собранной провизии, возможных остановках, шуршаще раскладывающаяся мятая карта с нарисованными морскими путями. Капитан, сын неважного мелкого лорда с Железных островов, с шершавыми, мозолистыми руками, говорит ему о об остановке на Драконьем Камне, “возможной задержке у Тартов, слишком долгий путь”, и о месяце, на которой ему придется расстаться со своим сыном.       Бейлор подписывает бумаги печатью Таргариенов. Подступающий полдень марает воздух духотой, под одеждами жар неприятно греет кожу. В усталости он не чувствует ни радости, ни умиротворения — тонкое, червящееся беспокойство за долгую разлуку с сыном болезненно придавливает его к земле, и какое-то время драконью эмблему, впечатанную чернилами в графу под планами, хочется стереть. Возникающий перед глазами образ Валарра, — кровь от крови, наследие его наследия, — его пятилетние крохотные пальцы, крепко стискивающие лацканы его одежд, его восхищающиеся, большие, разноцветные глаза, полные безусловной любви ребенка к отцу — воспоминание о них давят в висок острой болью, — размываются о вчерашний вечер; ночь три месяца назад; его пальцы, бесстыдно вдавливающиеся в бедра Эйриона, и его взгляд, темный, горящий страстным, безбожным вожделением к кузену, жаждущий порочного и неправильного настолько, что каждый обращается к отцу борьбой за желаемое. Близко не такой, каким его помнит Бейлор.       Может быть — мысль зудит-жжется, — в какой-то момент он действительно его упустил.       Какое-то время спустя в палатке кроме него никого не остается. Время тянется к полудню, тряпки, навешанные с разных сторон от зноя солнца, колышутся на ветру, свежем и удушливом. Бейлор крутит на пальце перстень — выгравированный очередной дракон, его бремя и дар, — вздыхает и устало прикрывает глаза, опустившись на стул. Скрип деревянных, расслаивающихся от мокроты ножек, далекий шум разбивающихся об утесы волн, приглушенный гул кипящей в порту работы: перекатывание бочек, натягивание канатов, свист поднимаемых парусов.       За углом стены слышится отчетливый голос его сына и племянника. Бейлор невольно напрягается, жгущая теснота снова сдавливает голову, ее иглы вдавливаются в виски и сжимают подъязычные кости до отчетливого, утомительного раздражения. — Клянусь, я не знал, — говорит Валарр. — Вечерами вы постоянно сидели у твоего отца в кабинете, и он тебе ни разу не сказал? — Эйрион фыркает. — Звучит, как ложь. — Я правда не знал, — бормотание перемежается с виноватой, жалостливой интонацией. Затем он какое-то время молчит, чайки успевают гаркнуть семь раз, прежде чем Бейлор снова слышит голос сына. — Это все из-за того, что ты выкидывал. Если бы ты не- — Если бы я не…? Твой отец уже все знал. Это был вопрос времени, когда будущему наследнику найдут жену. Да и не важно уже.       Звучность их спора резко съедается долгим молчанием, гнетущей и пустой тишиной. Шипение морской пены, хохот проходящих мимо матросов, меланхолия легкого бриза. Он задумывается, не ушли ли они, но затем слышит судорожный выдох, прерванный тихим, хлюпающим звуком — однозначным поцелуем, — следующим за ним вторым, третьим. Громкий вздох, шепот, влажное прикосновение губ к губам, стук спины, ударившейся о стену. — Это ничего не значит, — звучит голос Валарра, неровный и настолько жалостливый, что Бейлору становится стыдно. — Кем бы Кира не была, ты для меня всегда будешь важнее.  — Ммм, — сбитое дыхание, — конечно.        Эйрион не звучит расстроенным. Его тон едва печальный, если не совсем монотонный и безэмоциональный, абсолютно, ему несоответственно, пустой. Немного наигранно тоскливый, как кажется, и полностью глухой. — Я серьезно, Эйрион.  — Я тоже, — он отвечает. — Я буду тебя ждать.       Они снова целуются, влажно и растянуто, протяжными вдохами-выдохами и шелестом сминаемых одежд — Бейлор представляет их объятия и морщится. Затем отстраняются, и их шаги удаляются, сначала по скрипящим доскам, все тише и тише, затем по граниту пристани, десять-двенадцать стуков каблуков по пыльной каменной кладке, пока шум моря не вымывает звук полностью.       Какое-то время Бейлор сидит в тишине.        Еще раз просматривает корабельную карту, прочерченную линию пути через Глотку, ее огибающую у Драконьего камня — остановка на четыре дня приписанным мелким шрифтом, — затем через южное направление до Тарта в две недели и пересеченное Узкое море за пять ночей. Он перелистывает листы пергамента, но перед глазами назойливые образы змеино изогнутых слюнявых губ, уткнутых в шею его сына, а в ушах — удары разбивающихся волн о сладость их стонов, и они зудят в переносице, как ноет на сердце неделимая и непримиримая смесь сожалений, злости и рождаемого против воли принятия.       Где-то между тем, когда Бейлор вспоминает Мейкара — то, что ему не сказал, его просящий взгляд, расстроенную позу, лик семерых и серые своды септы, — младший штурман, появившись на пороге и раболепно поклонившись, говорит об отбытии судна. Он встает, отряхивает подолы камзола и выходит из палатки.       Солнце выкатывается из-за скалы. Его полуденные лучи ослепительно бликуют по водной глади, ровной линией блестят на шлифованных, дубовых бортах корабля и подсвечивают сверкающий, алый узор дракона на парусах. Зной щиплет жаром и влажно чешет загривок, когда Бейлор спускается к причалу.       Матарис стоит недалеко от уже убранного трапа, возле него несколько служанок и матросов. Небольшая толпа, ожидающая отплытия корабля, с палубы которой ему кивает капитан. Несколько моряков тянет канаты вантов, отшвартовывая судно, и медленно, в беспорядочном плеске воды, скрипе дерева мачт и хлопком ловящих ветер холщовых парусов борт отходит от столбов пирса.       Валарр — ровная осанка, непоколебимое лицо и благородная обида в глазах, — пристально смотрит на Бейлора, поднимает руку и недолго махает рукой. Выученно улыбается ради приличия, оглядывает собравшихся людей — отца, брата и Эйриона, — облокачивается на парапет.       Они обмениваются молчаливыми взглядами как диалогом. Валарр ему понимающе кивает — однажды он ощутит вес фамильного кольца на пальце и обязательств драконьей крови перед короной, — но смятение на его лице не приносит Бейлору ничего, кроме усталости.       Корабль отходит от пристани, и за ним тянется короткий, пенистый след. Едва заметный туман поднимается от еще прохладной воды и размывает очертания, и чем дальше тот удаляется, тем сильнее человеческие фигуры теряются в громадных формах судна. Совсем скоро он совсем скрывается из вида, перестает звучать потрескиванием палубы, отдаленным перекрыванием матросов и плесканием рассекаемых волн.       Бейлор делает глубокий вздох, но выдох не приносит облегчения. Влажный, соленый воздух встает поперек горла и душит. После обеда его ждет заседание малого совета, твердый стул за не менее твердым столом; вечером на столе в спальне разложатся письма, а следующим утром с отцом они планируют прогулку до септы.        Слуги начинают расходится, корабль теряется за горизонтом маленькой черной точкой среди перетекающего темно-синего моря в голубоватое небо. Бейлор оглядывается в поисках Матариса, чтобы отправиться в Красный замок в одной повозке, и видит его поднимающимся по лестнице к выходу в город в сопровождении гвардейцев и слуг.       Эйрион все еще стоит на пирсе. Ветра овевают его небольшую фигуру, раздувают короткие волосы, сверкающие серебром в солнечном свете, обрамляющим силуэт его длинной шеи, аккуратного разворота плеч и бледного, стройного лица. В ярких лучах белесые ресницы и лиловые глаза кажутся совсем прозрачными, когда он долго всматривается в опустевшую линию горизонта.       Знойная марь размывает тонкие черты его слегка вздернутого носа и припухлого, красноватого рта, эфемерно перетекающие в наваждение двадцатилетней давности, когда на этом же самом пирсе Мейкар, подпирая один из гранитных столбов и наблюдая за пребывающим дорнийским кораблем, крепко обнимает брата, вжимаясь, и провожает его печальным, задушенным и мокрым взглядом.       Эйрион носит его лицо, смягченное нежностью Дианны. Бейлору кажется, что он впервые видит его растерянным, застывшим в печали, безучастно пялящегося в никуда. Чайки пару раз плачут на фоне, тоскливое эхо разносится по воде, где-то далеко звучат неважные голоса. На секунду тень облака нависает над ними, и пристань безотрадно сереет. Прохладное дуновение ветра кусает за шею.       Затем Эйрион оборачивается.       Тень улыбки змеится на его лице, в ней нет ни оттенка грусти. Уголки губ приподнимаются в кривой, неприятной насмешке — в знании, что за ним наблюдают, — и он окидывает Бейлора изучающим взглядом.       Эйрион подходит ближе, пока не останавливается в двух шагах. Его присутствие рядом вяжется натянутым спокойствием, приносит только щекочущее беспокойство и тягостный летний жар.  — Через сколько дней Валарр прибудет обратно? — Месяц, в лучшем случае, — висок покалывает. — Время течет быстро. Не заметишь, как оно пролетит. — Конечно.       Эйрион кивает и отворачивается в сторону бухты. Плечи его накидки трепещут на ветру, угловатый вырез воротника сзади отлепляется от потной, блестящей шеи и припадает к ней снова, обнажая изящные белые волоски, убегающие под шов, и плотную, распаренную кожу загривка, ею чувственно очерченный изгиб. Хочется положить большой палец на угловатый разрез и оттянуть его ниже, мазнув по бугоркам позвонков.       Эйрион пристально следит за его взглядом.        Горькая слюна во рту горчит, и Бейлор тяжело вздыхает, рассматривая лиловые, списанные с лица его брата, глаза. Почти такие же, но без морщин в углах век, холодные и вязкие. В какой-то момент в них мерещится тепло. — Он вернется. — Ага.       Голос Эйриона ровный, короткий ответ звучит равнодушно, проглоченный порывом ветра.        Чуть ниже острой скулы, между ней и щекой — маленькое пятно, отлетевшая от корабля мокрая капля песка. Бейлор показывает на нее кивком. — У тебя грязь.       Эйрион поднимает руку, тонкие пальцы, и трет их костяшками не там, где нужно.       Бейлор мягко вздыхает, медленно касается своей ладонью его щеки, поддернув подбородок вверх — Эйрион поддается и замирает, — подушечкой большого пальца скользит по нежному, влажному лицу, шершавость на гладкость, вверх и вниз, едва ощутимо нажимая. Его щека горячая, под его рукой распаляющаяся сильнее, и липкий пот его мозолей размазывает по ней пыль и песок — обжигающе и вызывая не те ощущения, которые должны. Жарко. Под тонкой, упругой кожей прощупывается рельеф зубов, плавное движение напрягшейся челюсти, его дыхание жжет запястье.       Стерев грязь, Бейлор убирает ладонь, соленый воздух больно ее кусает, и секунду пустота под ней ощущается слишком холодно, что хочется прижать ее обратно. Прикасаться к Эйриону до неприятного приятно, и темный, болезненный мимолетный импульс погладить его по щеке горчит на языке, как только осознается. Он его давит и морщится.        Они стоят слишком близко. — Спасибо, — говорит Эйрион признательно, его брови аккуратно сходятся к переносице, и в какой-то момент маслянистые, красивые глаза захватывают все его внимание. — Дядя.       Он сопровождает его к повозке, и к Красному замку они едут вместе. Через узкие улицы Королевской гавани, прилегающие друг к другу стены и крыши, под приглушенный дверью гул оживленного города и мерных стук колес. Всю дорогу Эйрион бросает на него короткие, странные взгляды; Матарис непонимающе смотрит то на отца, то на кузена.

***

      Вечером Бейлор читает свежее письмо от Мейкара в приглушенном свете.       Его спальня в Красном замке выходят к морю, два окна и широкий балкон, прикрытый шторами от ночных насекомых — нижний край болтается по невысокому порогу, чуть дальше, чем большая кровать с задернутым балдахином. Его бордовый цвет сливается с растеленным дорнийским ковром, сотканным из черно-красных нитей, сплетающихся в знакомый драконий узор. К левой стене, не имеющей окон, придвинуты книжные шкафы — сборники старой корреспонденции, казначейские учеты, написанные от руки, фолианты валирийской истории, расставленные не по размеру.       Лампада на столе отбрасывает тени на оранжевые в свете камина стены, ее блики скачут по граням наполовину опустошенного кувшина с вином. Огонь пляшет на ее фитиле, неровно подсвечивая аккуратный, ровный почерк на бумаге, знакомые и родные завитки заглавных букв. Бейлор обводит пальцем чернила, выписываемые ими буквы, “поздравляю с помолвкой Валарра”, и тонкий, едва заметный запах коридоров летнего замка, персиковой мякоти — наверное Мейкар их ест, когда пишет, перекатывая спелые плоды в руках, — ощущается от письма.       Серость и духота лета Королевской гавани никогда не сравнится с красочными жаркими сезонами в Летнем замке, насыщенными воспоминаниями и ощущением далекого дома — мягкой земли оранжереи, на которой они валяются, ярко зеленых деревьев, сладких фруктов, стекающих меж пальцев Мейкара. Иногда Бейлор скучает по нему, как по брату, с кем делит детство и юность; по тренировкам и прогулкам вдоль близлежащих рек; по вечерним пыльным дорогам; по часовым разговорам и глупым играм, за которыми пролетают часы; по ночам, разделенным в одной кровати.       Жар разливается по ладони, которой он касается письма; которой касается рыхлой, теплой кожи Мейкара; которой стирает грязь с щеки Эйриона, так до тошноты неправильно похожего на отца. Вспоминается пристань и долгий, тяжелый день — Бринден, его единственный глаз, корона отца, сползшая с седой головы, глухой голос мастера над монетой, свой глухой голос в ответ по вопросу переправы в штормовых землях, гул города, стук бочек, плеск воды, сливающийся с гомоном хозяйственного крыла замка, когда Бейлор проходит мимо него после ужина.       Он смотрит в письмо еще несколько раз за час; “не устает ли мой брат за постоянным сидением” — смешок срывается с губ, — “Дейрона снова нашли спящим в конюшне, напомнило тот день, когда мы с тобой столкнулись со спящим Рейгелем в свинарне” — рука тянется к чаше, терпкий, пряный вкус вина приятно горчит, — “сегодня у Эйгона впервые был урок по фехтованию” — расписанными длинными предложениями, за шторами открытого балкона стынет отдаленный шум засыпающих улиц и ночного прибоя.       Стук раздается внезапно, два удара и тишина. В мерном потрескивании камина Бейлор не сразу его различает.  — Войдите.        Дверь приоткрывается. Скрип аккомпанирует разрастающейся темноте проема между резной рамой над ней и тем, что снаружи. Тревожное предчувствие прокатывается по телу, но он его стряхивает, смахивая вместе с полудремой подступающего сна.       На пороге стоит Эйрион.        Вдох зудяще чешет гортань.       На фоне черноты коридора его тонкий силуэт почти незаметен, когда одним шагом он пересекает порог, медленно двигаясь ближе, к столу. Теплые отсветы огня в полумраке спальни скользят по брюкам, плотно обхватывающим его жилистые бедра, складками собираясь вокруг их плавного рельефа; по ночной рубашке с расхлябанными завязками, небрежно сидящей на плечах, тянущихся резными, правильными линиями и тенями.       Он приносит с собой странное облегчение и очередное беспокойство, перевешивающие друг друга в неделимости веса мыслей. Бейлор устало вздыхает, следя за его неторопливыми покачиваниями на месте.       После пристани в нем что-то меняется. — Что-то хотел уточнить?       Эйрион переводит взгляд на него. В слабом свете лампады его глаза мерещатся полностью темными — лиловая радужка, пугающе съеденная чернотой, оранжевое отражение маленького пламени завораживающе-зловеще ее оттеняет. Мейкар никогда так пристально не смотрит — Бейлор вдруг замечает, — и ресницы у Эйриона длиннее, белее, в уголках глаз складывающиеся более красивой волной. — Да, — он говорит. — Вы не против, что я остаюсь в Гавани?       Однозначно спрашивает просто так, незаинтересованный в ответе. Вопрос ради вопроса — они оба это знают, и Бейлор снисходительно вскидывает брови, очевидность забавляет его вязкостью вина на языке. — Здесь тебе всегда рады, — он отвечает. — Королевская гавань — почти второй дом для нашей семьи.       Слабая улыбка тянет уголки губ Эйриона вверх. Он бросает на него короткий, заискивающий взгляд, и огибает стол, подходя к тумбе с разбросанными на ней учетными книгами. Наклоняется ближе — ночная рубашка поднимается, оголяя натягивающуюся ткань на плавных изгибах узких бедер, —  и делает вид, что читает. Бейлор находит рукой кольцо на своем пальце, потном и липком, и крутит его, вперед-назад, невольно засматривается на оголенную полоску шеи. — Так много писем. Отец всегда говорил, что вы много работаете. — Конечно, — пауза, — это мой долг.       Эйрион аккуратно кивает, оборачивается и смотрит на него из-под ресниц, с легким лукавым прищуром. — Как вы справляетесь с разлукой? Столько времени не видеть семью. — Джена пробудет в Дорне недолго. — Я не про тетю, — он вставляет, слабо, не по-доброму улыбаясь. — Вы не скучаете по моему отцу?       В его голосе звучит немного ехидства и совсем чуть-чуть наигранности. Бейлор останавливается и невозмутимо клонит голову вбок — врядли Эйрион догадывается про их связь с Мейкаром; маловероятно подразумевает ее в своем вопросе, но тот все равно застает его врасплох, и он инстинктивно тяжело вздыхает, подбирая слова — вглядывается в острые черты лица напротив, сливающиеся в правильные формы и выражения.        Его знающий взгляд приятно заползает под кожу.  — Скучаю, — отвечает Бейлор, откидываясь в кресле, — и поэтому я всегда готов видеть его и его семью в Королевской гавани. Если бы у меня была возможность, я бы навещал вас в Летнем замке чаще.  — Мне нравилось, когда вы приезжали, когда мы с Валарром еще были мелкие. Папа веселел, если вы писали, что собираетесь нас навестить. — Мне тоже нравилось приезжать. В детстве ты имел приличия.       Эйрион ухмыляется и поправляет воротник. Следы засосов все равно видно.  — Конечно, — он кивает. — Я бы сказал, я брал пример со взрослых.       Движение его головы медленно и изящно, но в нем нет ни понимания, ни искренности. Только сложная, непонятная игра наигранных удивлений, тянущих его рот в довольных, едва заметных победных улыбках. В последний раз он стоял так перед ним на ковре, когда ему едва исполнилось семь, и он, подговорив кузена ночью украсть лошадей и прокатиться до леса, неловко ковырял кончиком ботинка пол и старался не смотреть на дядю.        Бейлор видит его уловки насквозь — сейчас Эйрион хотя бы научился не отводить глаза. В нем все меньше робости и нерасторопности, и больше Мейкара; текучести его движений, остроты черт.        Смотреть на него странно приятно.       За дверью проходят гвардейцы — скрежет доспехов, грохот их топота, звон металла об металл. Затем их шаги постепенно удаляются, пока за окном не становятся снова слышны сверчки, отдаленные волны прибоя и шум их общего дыхания.       Крылья точеного носа подрагивают, Эйрион замирает под его пронизывающим взглядом. Его плечи, очерченные спадающими мягкими складками свободной рубашки, завораживающе поднимаются и опускаются; рисующиеся под ней гармоничные, округлые мышцы груди; интимно просвечивающийся небольшая впадина между ними. Он незаметно расправляется, двигая тазом, когда понимает, что его разглядывают.        Бейлор тянется к внутреннему ящику стола, распахивает его и вынимает еще одну чашу с нижнего ящика, с глухим стуком ударяя ее о металлическую подставку под кувшином. — Угостишь нас?       Эйрион кивает. Бледной ладонью и ее тонкими, как у отца, пальцами, он обхватывает ручку кувшина, ловко и непринужденно прислоняет горлышко поочередно к чашам, вино льется с ласкающим слух бульканьем, ровно отступая сантиметр от края. За ним интересно наблюдать — за пластичностью жестов, складывающихся в грацию разыгрываемых им представлений.       Они выпивают. Бейлор цедит сладость на языке, когда на расстоянии двух шагов от него Эйрион изящно запрокидывает голову — кадык под тонкой, мягкой кожей развратно движется вверх и вниз, — допивая до последней капли. Те, темные, кровавые, стынут на его раскрасневшихся губах.       Бейлор ловит себя на секундной, порочной мысли, что может понять своего сына. Эйрион и правда красивый. — Разве септоны не говорят, что мы должны любить своих братьев? — он спрашивает, колкость путается в терпкости алкоголя. — Больше, чем долг перед короной? — Говорят. Как и говорят не пересекать границы дозволенного нам семерыми.        Последнее слово тонет в напряженной, распаленной тишине. Вино греет изнутри, и от тела, стоящего возле его левой руки, подпирающего стройностью бедра угол стола, веет жаром: как на пристани, как от брата в душных спальнях.        Бейлор поднимается со стула, не разрывая зрительный контакт. Клонится ближе — хочется коснуться горячей кожи, — кладет свою ладонь — шершавую и изрепещенную складками морщинок, — на его нежную, белую руку, осторожно обводя грубостью большого пальца костяшки, не знающие ни одной битвы, которые знает он.       Костяшки, по которым пошло стекает персиковая мякоть; которые грешно зацеловывает его сын в тайне, хранимой закоулками коридоров и аркад; которые так мягки в его мозолях, что Бейлор очерчивает их контуры еще раз. И еще. — Ответь мне честно, — он спрашивает напрямую. Приходится сделать глубокий вдох, прежде чем озвучить слова, давно стучащие в голове. — Зачем ты трахаешься с Валарром? Чтобы опозорить корону?       Эйрион молчит.        В нем нет смущения, и на его лице не отражается ни намека на сожаление, его не трогает ни сокрушенность, ни удивление. На радужке его глаз — блики огня, поеденные чернотой остатки лилового и безбожно бесстыдный, мокрый блеск лукавого смущения. Он смотрит на него, не отрываясь, но в его взгляде — тепло. — Дядя, — произносит Эйрион серьезно. — Когда я беру у него в рот, в темноте, я представляю, что это вы.       Вдох и выдох — пара секунд, — Бейлора ударяет поддых. — Что ты го- — Тогда в спальне Валарра, — Эйрион перебивает, хватая его за руку, — вы ведь не ушли. И я вижу, как вы на меня смотрите. Я вам нравлюсь. Вы мне тоже.       Его губы красиво движутся, когда он говорит и их облизывает, вкрадчиво прикусив. Слова, стынущие на них, отравляют пространство как яд, текущий с грязного рта; звон накатывающих воспоминаний — мертвая ящерица, день рождения Валарра, его взгляды, всегда обращенные к нему — детские, леденящие, пленящие, — обдает жаром, — он вглядывается в него неправильно; горчит на языке терпким вкусом вина и ужаса-раздражения; становится отвратительно тяжело дышать — мысль свербит в голове назойливой знойностью — от желания.       Потому что Эйрион прав.       Его хочется.       Бейлор смотрит в лиловые, красивые глаза, не отрывающиеся от него ни на секунду, влекуще темнеющие и отзывающиеся так знакомо, что хочется позволить себе непозволительное. Он делает вдох.       Эйрион осторожно поддается вперед, и касается его своими губами. Невесомо и бережно, их пухлая мягкость на сухие морщины, отдающая сладостью вина на горечь будущих сожалений. Прижимается — его дыхание обжигающее, — оттягивает нижнюю губу, зажав ее между своими, влажными и горячими.       Бейлор отстраняется. Эйрион смотрит на него вожделеюще.         Ладонью проводит вверх по руке, ткань рубашки шелестит под касаниями, собирается складками под ее жаром; обводит контур крепких, упругих плеч, гладит по длинной, тонкой шее, подцепляя ногтем край воротника, проскальзывая пальцами за него и обхватывая загривок. Короткие, мокрые от пота волосы. Завораживающий разлет ключиц.       Бейлор прижимает его за затылок, не давая отвернуть голову; накрывает его губы, распухшие и зацелованные, своими и вбирает их в рот, посасывая. Эйрион мычит — жесткие волоски бороды колют чувствительную кожу, — но отвечает, припадая плотнее. Его блестящие, измазанные слюной губы мажут по его губам так вкусно и чувственно, что хочется съесть и искусать до крови.       Бейлор снова отстраняется и делает вдох. Грудь Эйриона тоже вздымается вверх и вниз судорожно и хаотично, стараясь захватить воздуха. Его рот, приоткрытый, красный и абсолютно блядский, горит ярким, извращенным пятном на его безупречном лице.       Жар приливает к низу живота.       Бейлор ведет ладонью с загривка на щеку, поддевая и вынуждая задрать подбородок — момент на обдумывание, не приносящий ничего, кроме сводящего желания прижаться к ним снова, неправильного и неправедного. Большой палец по твердости скулы, ее поглаживая, вверх и вниз — как на пристани, — шершавыми мозолями по гладкости кожи. По губам, вдавливая нижнюю, ногтем задевая зубы.        Взгляд такой же томный, как и у брата. Обрамляющие его веки. Угол челюсти, повторяющий знакомый силуэт точь-в-точь.       Эйрион приоткрывает рот и всасывает кончик его пальца, бесстыдно тянет внутрь, жмет языком к разгоряченному небу, и искушающе смотрит на него из-под ресниц. Хочется облизать его лицо и вжать в себя так сильно, вдыхая запах кожи — сладкая испарина, щекочущая нос, — мокро проследить каждый изгиб рта, и бесконечно долго трогать, змеясь под его тонкую, мейкаровскую кожу.       Его рука падает с плеч Бейлора на живот, чем ниже — тем она жарче, опускается на бедра, жжет прикосновением сквозь плотную ткань камзола, и скользит к паху, накрывая его ладонью. Он вздрагивает. — Что ты творишь… — Вам же нравится, — Эйрион шепчет, заглядывая в глаза своим просящим, блудливым взглядом. Сносит брови к переносице. — Вижу, вам нравится.       Он снова его целует — мокро и развязно, — слюна стекает с уголков губ, мажет по щекам и волоскам бороды, липко стягивается. Языком Бейлор слизывает ее с его рта, поворачивает — грубо схватив за скулы, поперек носа, — и присасывается к горячему, солоновато пахнущему углу челюсти, ее точеным линиям, мокрыми следами вдоль шеи, к яремной впадине, чавкающим чмоком там, где еще виднеются метки его сына.       Эйрион судорожно выдыхает, его дыхание, его интимная близость, возбуждающе опаляет ухо.       Он сжимает его твердеющий член через ткань и гладит — вверх и вниз, — проскальзывает ладонью под край камзола, вдоль шва штанов, и наощупь прижимается запястьем к яйцам. Через плотную шерсть прикосновение почти не чувствуется, но жар его руки и изящные движения, которыми он их сминает, перекатывая, распаляет желание сильнее.       Бейлор сосет его рот, они сплетаются языками, сбивчивое, отравленное дыхание — разделенное драконье пламя, — размазывается слизью поцелуев и беспорядочными, скользящими с ткани на кожу — с кожи на ткань, ее комкая, — ладонями; по точеному, сводящему с ума углу между шеей и плечом, там, где твердая, гладкая мышца оттягивается разгоряченно и желанно, мнется и подставляется так податливо, что хочется вцепиться в нее и пометить зубами.       Другой рукой он скользит по изгибу спины, по-мужски скульптурному и по-мальчишески тонкому, с твердости позвонков на плавность крестца, уходящего в мягкость округлой, худой задницы, ее половинка приятно ложится в ладонь, и Бейлор ее сжимает, жадно и беззаветно по сочной упругости, нащупывая бедренную кость и вдавливаясь в нее еще сильнее.       Эйрион стонет ему в рот, отвечает на его касания так самозабвенно и страстно, выгибаясь так, что касается дяди полностью, всем телом. Кровь приливает к члену, болезненно упирающемуся в швы. Его пальцы находят завязки, неловко и спутанно пытаясь вытянуть их из шлевок, когда он вдруг, оторвавшись от поцелуя, тянет его к кровати.       Бейлор отстраняется. — Нет.       Страсть и жар притупляется резко ощутившимся холодом реальности, режущим по изнывающему от желания телу; сводящим с ума лиловым ядовитым глазам; от звенящей в голове неправильности, медленно, но верно плавящейся манящими, обвившими его объятиями. — Пожалуйста, — Эйрион хватает его за руку. — Я не ел сегодня. И я мылся час назад, — его рука снова проскальзывает в штаны Бейлора, стискивая член. — Вы же хотите. Я хочу.       Воспоминание пятнадцатилетней давности ластится к его рукам — жмется к груди, проезжаясь щекой, — он до отвратительного похож на отца.       Эйрион целует его мейкаровскими губами. Припадает к его рту, лижет его, как сладость, и Бейлор позволяет себе забыться, разрешает то зудящее, ноющее чувство, которое пытается не замечать весь месяц — мякоть персика на чувственном, порочном рте, линии тела, завораживающие движениями в коридорах.       Они опускаются на кровать в поцелуе.       Эйрион страстно кусает его губу, затем хватает верхнюю, присасываясь обратно, мокрый хлюп тянется между ними, когда он отстраняется, чтобы снять рубашку.       Бейлор хватает ее края, ткань через голову, под ней — белая, влажная кожа, ровная и гладкая, под пальцами отзывающаяся бархатной дрожью. Он гладит ее ладонью, правильно рисующиеся мышцы живота, ведет по изящной впадающей линии между ними вдоль пупка, уходящей выше, между красивой мальчишеской груди, упругой и очерченной. Губами к шее, пальцами по темной ареоле маленького соска, слегка его оттягивая; ртом ко рту, едва не пожирая.       Где-то между смазанного чмока в ямку ключицы и тем, когда зарывается в белые волосы, он стаскивает с него оставшиеся тряпки — его член, твердый и скользкий, липко шлепается о живот, его пачкая, и Эйрион задушенно стонет; Бейлор раздевается сам, камзол и развязанные шлевки штанов, вместе с бельем падают кучей на пол у кровати.       Эйрион захлебывается воздухом, когда его разворачивают, и опускается на четвереньки. Он ложится грудью на постель — позвоночник гнется завораживающе развратно — колени разъезжаются в стороны, — ладони на заднице, раздвигающие ягодицы в стороны. Красный след от его же скользящих пальцев, кучерявые белые волоски вокруг морщинок темного кольца мышц, растягивающегося в стороны, выворачиваясь сочной розовой полоской.        Жар давит голову. Бейлор цепляет ногтем жемчужную кожу, гладит пальцем нежную дырку, обводит складки, вдавливая кончик внутрь, и Эйрион, весь перед ним упоенно раскрытый, преданно мычащий, сочащийся сладостью до истомы, дергается и болезненно хныкает, пытаясь уйти от касания.       Фаланга вдавливается внутрь, туго проглатывается по кутикулу и выплевывается обратно. Бейлор пробует еще раз — тело под ним дрожит и всхлипывает, что-то слезно хрипит, — но мышца слишком неподготовленная.       Член нетерпеливо ноет, налитый кровью, и он его мнет, раздражение и травящее возбуждение — Мейкар всегда готовил себя сам с тех пор, как ему было восемнадцать, — и встает, тяжело дыша, в поисках чего-нибудь скользкого и жидкого.         Он находит склянку масла в тумбы возле кровати, стеклянные грани в налипшей, старой пыли, и крышка откупоривается с усилием — в последний раз банка использовалась, когда лет пять назад приезжал его брат. Бейлор льет его на руку, поднимает ее к лицу, нюхая. Пахнет цветочной отдушкой, запах неприятно свербит в носу воспоминаниями.       Он льет масло на ложбинку между ягодиц и свои пальцы. Приставляет указательный к горячей дырке и медленно вдавливает его внутрь; та поддается постепенно, съедает сначала ноготь, потом первую фалангу — тело под собой приходится держать, подхватив за таз, чтобы не дергалось, — и затем вторую. Бейлор давит пальцем на тесные стенки, им двигая. Добавляет второй палец — блестящая, скользкая мышца, кольцом туго натянутая вокруг его костяшек, — и застывает, давая время привыкнуть.       Эйрион — захлебывающиеся вздохи, трепетающая нижняя губа, прикушенная зубами, — стонет от боли; его задница непроизвольно сжимается на пальцах, пытаясь их вытолкнуть. Слюни и слезы пузырятся грязью на его раскрасневшимся лице; сладостная смесь из отвращения и ядовитой, безумной тяги слизать ее, обводя языком контуры вздернутого, маленького носа. Член дергает в нетерпении. — Ш-ш-ш, все хорошо, — Бейлор говорит и гладит по лопаткам.       Ладонью по изгибам позвоночника, по шелковистой, взмокшей коже, отзывающейся вздохами-хрипами. Губами по напряженному плечу, мокрой дорожкой вдоль мокрого загривка, легким поцелуем в щеку, прослеживая острые углы его скул. Распаленное желание и мякоть губ его брата, терпкость языка племянника.       В бесконечности жарких касаний Бейлор двигает пальцами, раздвигая их внутри тесных, горячих стенок; тело к телу; лиловые глаза закатываются в удовольствии, распухший рот давится вздохом — третий палец давит внутри под другим наклоном. Эйрион стонет ему в губы, в мокрый, мажущий мимо поцелуй, хрипит и мычит, виляя бедрами, пытаясь найти нужную позицию снова.       Бейлор отстраняется и вытаскивает пальцы, скользкие и липкие, масло течет с них и капает на покрывало, жирные пятна на парчовые узоры, он морщится — влажная грязь под ногтями, — и небрежно их вытирает о дрожащие, кажущиеся белыми в темноте ночи стройные бедра. Пальцами по ягодицам, их сминая и оттягивая.       Раскрытая, пустая дырка развратно пульсирует. Бейлор приставляет головку члена — блестящую от масла, — та медленно входит, стиснутая натягивающейся жаркой мышцей. Эйрион дергается, его спина застывает в болезненном напряжении; он задерживает дыхание, пытаясь расслабиться.       Бейлор ненадолго замирает, покачивая бедрами. Рука на аккуратный крестец — поглаживаниями выше, по мягкости боков, податливости тела, обхватывая узость мальчишеской талии — сладость во рту, узоры сведенных лопаток расплываются простынями летнего замка, чуть более широкими плечами, чуть менее мягкими линиями плеч. Жаждой сводит низ живота — неверное, непростительное решение рисуется линиями лица Эйриона, под слабым светом огня сливающихся с чертами Мейкара.        Бейлор хватается за задницу, пальцами под тазобедренные косточки — впиваясь под угол кости, вдавливая кожу до вскрика, — и входит до конца, кожа о кожу; мокрым, чавкающим толчком ударяется о его него снова, выходит наполовину — и еще.       Сплетениями конечностей и хлюпающими липкими шлепками он насаживает Эйриона на свой член. Бедрами о бедра; руками по его нежной коже; наклоном ближе, разворачивая голову за взмокшие волосы и присасываясь к его губам; опаляющим дыханием по жаркому рту; языком по языку; тяжелым возрастным вздохом по звонкому, юношескому стону.       Эйрион скулит в подушку, тянет свою руку к своему члену, небрежно водит вверх и вниз. Жалобным скулежом он хнычет в подушку, извивается — красивыми изгибами поясницы, проваливающейся ровной впадиной спины, — дергается — горячие, узкие стенки зажимают член внутри. Сиплые вздохи съедает подушка.       Бейлор грубо обхватывает ладонью его лицо, дергая голову выше, скользит пальцами вдоль челюсти и вдавливает их в рот, указательным и средним размыкая зубы, жестко и небрежно придавливая язык и утыкаясь ногтями в его корень. Те царапают десна и небо.        Эйрион не может закрыть рот и сглотнуть слюну, давится ей, она пузырится и стекает через уголки искусанных губ вниз, капает на простыни. Он сосет его пальцы, втягивая щеки, и исступленно мычит, заткнутый ими по костяшки.       Бейлор тянет его за лицо назад, выгибая в спине и прижимая к себе сильнее, чтобы толкнуться глубже.       Эйрион распластывается под ним Мейкаром — изгибы его боков оттеняются также, как и брата — таз качаются в такт его бедрам точно также — он стонет почти с такой же блаженностью — и Бейлор позволяет себе обмануться где-то между моментов его исступленных, знакомо звучащих хныков и тем, когда Эйрион жарко, тесно стискивает его член.       Глаза отличаются.        Лиловые, даже близко не такие, как у брата, сожранные чернотой зрачка, все, что в них есть, змеится ядом по коже, в касаниях, в мокрых поцелуях, абсолютно безбожные и обжигающие; его рот — холодные линии пылкого греха, — гнет в исступленном, неправильном стоне.       Он отворачивает его лицо с силой и вжимает в простынь.       Эйрион под ним сжимается, снова скулит, доводит себя рукой до оргазма; Бейлор вбивается еще несколько раз — бедра дрожат — сердце бьется слишком сильно, отдает в голову — и кончает.       Перед глазами на момент темнеет. Он делает пару вдохов и медленных выдохов, тяжелый воздух сдавливает гортань, прежде чем отодвинуть от себя подрагивающую задницу. Обмякший член выскальзывает с чавкающим хлюпом, белесая слизь вязкой струйкой вытекает из сжимающейся-разжимающейся дырки, застревает в таких же белесых волосинках.        Бейлор откидывается на подушки, полулежа спиной к изголовью кровати. Штора — он замечает штору, — все еще шелестит по порогу балкона, с него доносится ночной шум, бьющиеся о скалы Гавани волны; огонь пляшет маленькой точкой на фитиле лампады, под ней — письмо его брата.       Странное чувство зудит над левым боком — горечь вина и вины снова тлетворно жжет язык, и сожаление разливается саднящей болью меж ребер. Неприятно-приятным теплом, греющим низ живота, когда Эйрион приподнимается с мятых простыней, на его шее — уродливый, кривой засос; эфемерно-красивые черты лица искажает ядовитый взгляд, на опухших губах блестит слюна; он придвигается ближе и молчаливо ложится рядом, касаясь влажными пальцами его плеча.        Тошнит.       От него пахнет солоноватым потом, полувыветрившимся запахом лавандового масла и липкой, грязной любовью, подсыхающей потеками спермы у него в ложбинке между круглых, стройных ягодиц.       Мейкар в их первый раз пах молоком.