кровь от крови моей

      Желваки под тонкой, бугристой кожей Мейкара медленно перекатываются, на каждое пережевывание щека впадает внутрь, затем его зубы сходятся, линии четкой челюсти прорисываются за гладкими волосками бороды. Его губы блестят сочной мякотью фруктов, когда он говорит: — Персики сладкие.       Бейлор подхватывает оранжевый плод вилкой, перекладывает себе в тарелку, тот слякотно растекается, кожура уродливо сходит и плохо поддается, когда он режет его ножом, туда-сюда. Кладет в рот. Вяжущая мясистая сердцевина отдает царапающей прогорклостью, и он совсем не чувствует сладости.       Между ним и Мейкаром расстояние в два шага между стульями, каждый шаг — пропасть из несказанного прошлым вечером, разделяющего их все больше и больше. Внезапно тот оказывается так далеко, что Бейлор находит себя наедине с приглушенным шумом перекликающихся голосов на фоне. Бежево-розовый бархат персиков сливается с атласной кожей бедер Эйриона, краснеющей от твердых пальцев его сына прошлой ночью, водянистая слизь, размазанная по краю тарелки, блестит также, как слюна на раскраснейшихся, мокрых губах. Звон вилок по фарфору глушится наваждением липких хлопков, кусок фрукта у рта забывается за поддернутыми похотью томными лиловыми глазами, смотрящими на него из темноты простыней и чужих рук.       Бейлор оглядывается на Мейкара, голова его повернута в сторону Эйгона, который медленно пережевывает мясо за пухлыми детскими щеками; слова тают в голове, которые нужно сказать и которыми важно поделиться. Он представляет, как Мейкар отреагирует: фыркнет, скажет “чушь”, сделает глубокий вздох, хмурость и раздражение тронут его лицо, залегающие морщинки между бровей — Бейлор хочет разгладить их пальцем, — позже печаль разукрасит его усталые глаза, которые на него больше не взглянут так, как прежде, вина откусит еще больше цвета от его щек, а коридоры красного замка забудут стук его сапог. Фразы тяжело перекатываются на языке, и он оставляет их вес себе — не хочется видеть плечи Мейкара сокрушенными, как тогда в дыме погребального костра, глаза пустыми, а его самого отдаляющимся в скорби и длинных, молчаливых прогулках без продолжения. Три недели в летнем замке после смерти Дианны давят воспоминаниями — о руке, отводящей в сторону его ладонь от поясницы, о легком кивке отказа, о незаинтересованном взгляде — и желание разделить тайну исчезает, как фруктовое послевкусие во рту, даже если рассказать было бы правильно.       Слева громко стучит стекло стакана об стол. Они оба оборачиваются: Дейрон оглядывает всех, собравшихся за столом, и говорит: — Я видел странный сон.       Его потные пальцы соскальзывают с бокала, резко и нескладно перехватывают ниже, вино плещется, почти переливаясь за грань. Пьет с утра, его глаза, стеклянные, блестят также, как испариной покрытый лоб. Мейкар непроизвольно неодобрительно цокает справа.       Бейлор почти уверен, не оборачиваясь, что тот ведет напряженной челюстью, пытаясь проглотить недовольство как неприятный ком на горле. За столом четверо: он, Мейкар, Дейрон и Эйгон, места его сына и племянника однозначно пустуют, и каждый раз, когда он на них смотрит, марево из картинок прошлого вечера заполняет пространство перед глазами, выедая реальность.  — И что было в этом сне? — спрашивает Мейкар из раздражения и интереса одновременно. — Во сне я увидел двух драконов, — говорит Дейрон, спутанные колтунами пряди лезут на его лицо, на секунду приобретающее воодушевленно-страдальческое выражение. — Над ними небо, серое, с облаками, а под ними грязь, у них шеи такие, переплетенные в нескольких узлах, и они выпутаться не могут.       Бейлор переводит взгляд на брата, когда он делает долгий вдох, со странным взглядом, не злым и не сердитым, рассматривает сына и говорит: — Тебе нужно переставать напиваться на ночь. Может, и такие… сны снится не будут.       Дейрон шумно ерзает на месте, перераскидывая мешающиеся ткани рукавов, шуршит ими и пьяно хмыкает. Затем какое-то время они снова едят в тишине. Звон вилок и ложек о тарелки, их очередной стук о стол, доносящиеся, тихие голоса прислуги из других комнат.       Бейлор смотрит на свои руки — ладони его сына, сминающие мягкие ягодицы Эйриона, — пальцы, на одном из них перстень с трехглавым драконом, красное по черному, большие металлические грани, на другом — тонкая серебряная линия, связывающая его кольцами с Дженой.       Идея рождается в голове, вытесняя навязчивые образы двух тел. Он вдруг представляет — Валарр, его рука в тканях свадебного камзола, локтем обернутая вокруг белого кружева платья, корсетом застегивающегося вокруг тонкой девичьей талии; дорога в септу, вымощенная букетами белых лилий, и ни одного лилового цветка на клумбах.       Бейлор подхватывает новый персик, разрезая кожуру и мякоть до косточки с тихим стуком, водянистая слякоть расплывается на языке со сладостью панацейной мысли, но коричневатые прожилки все еще горчат.       Распахивается дверь.       Первым входит Валарр. Он проходит размеренным, ровным шагом до своего места, коротко ему кивает, стук его каблуков и режущий, неприятный скрип отодвигаемого стула разносятся новым звуком в общей тишине. Его руки аккуратно опускаются на стол, запястьями идеально опираясь о край, пока он учтиво клонит голову в сторону дяди и кузенов. — Доброе утро, — говорит. — Прошу прощение за опоздание.       На его камзоле нет складок, когда он ест фрукты и цепляет мясо. Эйгон кратко спрашивает у него, как прошел день рождения, Валарр улыбается краем губ — Бейлор видит, как те почти дрожат под его взглядом, — и рассказывает о трех танцах, упоминает сына мелкого лорда пределов, то, как он забавно споткнулся. Обращается к Дейрону, вежливо интересуется, не болит ли голова, когда его тарелка постепенно пустеет.       Через пару минут дверь открывается снова и заходит Эйрион.       На нем тонкая блуза бордового цвета, неровно подстегнутая ремнем, шелк складывается неровными складками вниз, от плеч до узкости боков. Верхние пуговицы не застегнуты, и когда Бейлор скользит взглядом выше — на пару с Мейкаром, он слышит его тяжелый, раздосадованный вздох, — то задерживает дыхание против воли; сдавливает вилку в руке, фаланги пальцев болят от давления; перебирает в голове слова; слабая волна раздражения прокатывается от напрягшихся плеч до жара головы.       На шее Эйриона цветут три большие, бледно-красные метки, одна из них уплывает под край воротника, две другие горят на молодой коже разводами багровеющих пошлых следов от зубов и болезненных ярких точек между.  — Доброе утро, — он говорит с легкой, игривой интонацией.       Его шаг медленный и непринужденный, каждая минута излишнего внимания словно наоборот его радует, и довольство трогает его губы, тянущиеся в приветливо-неприветливой улыбке. Эйрион садится за стол, сопровождаемый взглядами, и тянется к корзине с персиками руками, небрежно задрав рукава рубашки.       На его запястьях темнеют синеватые, полупотухшие силуэты пальцев. Он откусывает персик, переспелый и сочащийся соком, и водянистая слякоть стекает по порочным пятнам, по предплечью и до локтя.       Бейлор видит, как Валарр смотрит. Его взгляд темнеет, прикованный к чужому лицу, немного испуганный и недовольный, его нож застывает над листом салата. Он тянется к чаше, стоящей в стороне, аккуратно нащупывает ее грани почти вслепую и прикладывает ее к губам. Делает три нарочито глубоких глотка, прежде чем отставить ее, сделать вдох-выдох — набраться смелости, Бейлор знает, кровь от крови, — и обернуться, встречаясь лицом к лицу с отцом.       Он смотрит храбро, глаза в глаза, но стыдливо; хочет отвернуть поскорее голову или отвести взгляд — плечи, стянутые напряжением, держит слишком расправлено. Валарр выдерживает их странный зрительный поединок так, будто у него на руках, стискивающих ложку, едва ее не сминая, есть возможности не проиграть, будто Бейлор уже не знает о вчерашнем, которое вспоминается влажностью простыней и сладостью поцелуев, раскрашивающих кожу Эйриона звеняще краснеющими засосами.       Невкусность фрукта смешивается с горечью от лжи сына, позорно плавящегося под его строгим взглядом. Он смотрит в его глаза и не видит в них ни сожаления, ни признания, и не понимает, что чувствует сам: глухое разочарование в своем наследии, затаенное беспокойство о будущем или слабую, но давящую изнутри злость.       Эйрион роняет персик на пол. Тот разбивается мякотью об пол, разлетается на куски, и склизкие, липкие ошметки размазываются под столом. Он наигранно извиняется и тянется за еще одним, улыбается сначала отцу, потом Валарру и дяде, но в его улыбке нет ни намека на смущение или стеснение. В тот момент, когда Эйрион смотрит исключительно на него, его взгляд пугающе леденеет также, как вчерашней ночью, и его язык упирается в щеку, непристойно оттягивая тонкую кожу бугорком. Затем он подхватывает персик, делает вид, что ничего не произошло, и падает обратно на свой стул, сморщившись от неожиданной боли.        Вздох дается Бейлору также тяжело, как и попытки не видеть навязчивые воспоминания. Он вглядывается в лиловые глаза, их бесстыдные черные зрачки, и странное раздражение, зреющее и темнеющее внутри, щекочет его затылок.

***

      Мейкара всегда утомляет гул Королевской гавани.       Излишние звуки городской жизни — сталкивающийся перезвон колоколов септы и многоголосье рынков, мостовых и улиц, раскидывающиеся под широким балконом; вертящихся и крутящихся в бесконечности прилегающих друг к другу разномастных крыш, поднимающихся и опускающихся построек, отделяющих дома друг от друга и повторяющих холмистую землю, на которых те стоят. Крошечные точки перемещающихся людей, сходящихся в толпы и разбегающихся друг от друга внизу, под плитами высоких стен Красного замка, коридорами которого они неспешно идут.       За его силуэтом, через парапет аркадного коридора, раскидывается небо, густые плывущие облака, в отбрасываемой ими серости переход к открытой веранде едва не теряется в темноте. Бейлор отсчитывает пять стуков невысоких каблуков своих сапог по камню дворцового пола, прежде чем они выходят неспешным шагом к монотонному, приглушенному дневному свету.       Мейкар коротко к нему оборачивается, спускаясь по ступенькам, и возвращается к разглядыванию разбрасывающегося города под ними. Его дорожная накидка волочится тонкой прошитой каймой, недовольство сводит его брови вместе, две глубокие, некрасивые морщины залегают между ними. Подушечки пальцев коротко колит желание их разгладить — Бейлор его давит.  — Эйрион намерен остаться в Гавани еще какое-то время, — говорит Мейкар, — воду мне в уши льет, что хочет поближе с жизнью столицы познакомиться. — Если ты знаешь, что он врет, — Бейлор отвечает, — зачем соглашаешься? — Я не сказал, что он врет, — резко отрезает Мейкар.       Он останавливается и разворачивается к нему. Хочет сказать что-то еще, открывает рот, легкие оттенки возмущения красят его лицо — Бейлора немного смешит, — но застывает и выдыхает.  — К тому же… здесь ему будет лучше. — Почему?       Они продолжают путь, пересекая следующий коридор, на двадцать метров слева снова раскидывается гавань, длинные убегающие линии причалов, пришвартовывающиеся корабли, их деревянные борта и слепяще бликующие выглянувшим солнцем паруса; шум набегающих волн на скалы Королевской Гавани сливается с плачем чаек. Муссонный бриз разбивает гладкость причесанных волос Мейкара, и их колючие пряди лезут ему в глаза. Он снова морщится, отмахивается от них, в три складки на переносице собирается кожа и губы — ставшие тоньше со временем, — гнутся в раздражении.       В его жестах есть что-то далекое и родное — что-то греющее также приятно, как солнце в то памятное лето в оранжерее, как чужое тело под ладонями в крепких объятиях. В груди теплеет, когда Бейлор смотрит на его напускное недовольство, и где-то между ребер тянется желание приблизиться; коснуться; положить руку на поясницу, там, где твердость крестца уходит в мягкость его боков, сладко проминающихся под пальцами. — Рядом с Валарром он подуспокаивается, — говорит Мейкар спокойно.       Его фраза уничтожает сладкое наваждение резким ударом — снова горькость на горле, застревающая в гортани тем клубком слов, которые так и не произносятся. Лицо Мейкара успокоено незнанием, безмятежным раздражением от мягкого прибрежного ветерка, чешущего лицо. Бейлор его не ощущает, занятый тяжестью мыслей. Он все еще может сказать — окликнуть брата, сглотнуть ком, обернуть звуками имена их детей и того, что между ними. — Когда он приезжал в Летний замок с месяца два назад, Эйриону стало спокойнее, лучше. Поэтому я не против, чтобы он здесь остался.        Когда Мейкар заканчивает предложение, недосказанность повисает между ними уколом вины. Бейлор понимает, почему молчит, и почему выбор давит его, как постоянное непрекращающееся ощущение его неправильности, как оно теперь присутствует в каждой тени на лице напротив, в каждой рыхлой впадинке кожи, как навсегда застревает в лиловости глаз. Постоянный свидетель утаенной правды — соль морского запаха, темнота каменных коридоров и серое небо, под которым тоской его решения он сам растягивает расстояние между ними до пропастей. Бейлор смотрит на брата, на его родное лицо, любимые щеки, на которых хоронит часть дорогих ему касаний, и не может не видеть Эйриона, порочно разложенного на простынях под его сыном.       Они выходят к лестнице, длинными ступенями вниз ведущей к внутреннему двору, где лошадей запрягают в повозку. Черно-красный флаг накрывает ее брезентом, подцепленный по краям к ее креплениям. Часть рыцарей на конях уже стоит в построении у главного выезда под стук копыт и звон их доспехов. Дейрон позади них, слегка покачиваясь в седле, на нем — кривая мантия, сползающая с плеч и тревожная апатичность, темнеющая отеками вдоль щек и век. Их отца здесь нет, но Рейгаль, Джена и Матарис стоят внизу лестницы в ожидании.        Чуть в стороне от них шепчутся Эйрион и Валарр. Они стоят на семь ступеней выше, ветер треплет их волосы, раздувает одежды. Тонкая шея, усыпанная метками Валарра, знаками-подтверждениями их связи, выглядывает из-под ворота накидки, когда Эйрион наклоняется к его сыну, что-то шепча на ухо. На его губах — веселая, игривая улыбка, и Бейлор чувствует, как волна жара снова сводит его между ребер, когда лицо его сына краснеет в беспечной, ничем неприкрытой похоти, с которой он слушает каждое безбожное слово, каждое ласковое “ш-ш-ш”, срывающееся с облизанных, блестящих от слюны губ.       Прежде чем спуститься и оседлать лошадь, Мейкар снова к нему оборачивается. Он выглядит устало, и легкая меланхолия оттеняет его в мрачные оттенки грусти. Им всегда было тяжело прощаться. Они обнимаются, Бейлор крепко жмет брата к груди, как делает всегда на протяжении тридцати лет, делает глубокий вдох — аромат его кожи, теплый, слегка кисловатый, нежный и совсем немного проникнутый лавандой вчерашних ванн, — и отпускает. Смотрит глаза в глаза, и его не покидает светлая печаль расставания. — Бейлор. — Да? — Позаботься об Эйрионе.       Мейкар обращается к нему искренне, Бейлор кивает — сердце тяжестью тянет вниз, потому что он знает, что не сможет; что уже поздно.

***

      Собрание малого совета следующим днем после обеда вертится вокруг ситуации на ступенях. Король — его отец, сидящий во главе стола, опершись на подлокотники, незаинтересованно спрашивает, как дела у Мейкара, а после этого снова поднимает вопрос о лордах.       За столом их пятеро. Полуденное яркое солнце отражается от полированных граней стола, блики прыгают по каменным плитам стен, как от них отражается приглушенное эхо голоса мастера над монетой. Он рассказывает про увеличение казны, хороший урожай в Просторе, покупку хайгарденских роз для турнира через три недели и эссоских тканей для обновления флагов в главном зале, стоимости содержания, доходы и расходы. К тому времени, как его долгая, монотонная речь заканчивается, проходит около часа.       Бринден поднимает шар со своей подставки, чтобы высказаться. Бейлор рассматривает его волосы, белые и таргариенские, скатывающиеся с плеч, но не находит их тусклость и пушистость красивыми — вспоминается Мейкар, три недели после краснотравного, белые, гладкие пряди, проскальзывающие, не цепляясь, через засечки его кольца и новой броши десницы. Он тогда докасается ее еще пухлыми губами, “поздравляю” тянет тихо-томно, и заискивающе заглядывается ему в глаза с расстояния едва ли пальца, которым, едва нажимая, вырисовывает узоры у него на груди. На нее рассыпается шелк его волос, ее щекоча, и Бейлор наматывает один из локонов на палец, тот колеблется, упруго крутится, тянет кожу виска, перетекающего в острую, целованную им скулу.       Как у Эйриона. Он похож на своего отца, их лица сливаются во что-то единое, и каждый раз, когда Бейлор на него смотрит, он видит Мейкара; когда вглядывается в черты своего брата, то узнает племянника, и свербящее, раздражающее чувство снова слабо зудит в переносице.       Эйрион приносит ему головную боль.       Бейлор поднимает мраморный шар с подставки, вертит его в руке, тот приятно холодит пальцы, но не успокаивает постоянное, звучащее фоном беспокойство необходимости что-то предпринять, когда кроме усталости и тлетворного неверия ничего не трогает его голову, и дымчатые наваждения увиденного прошлой ночью продолжают возникать бликами навязчивых воспоминаний, когда он отвлекается хоть на секунду.       Он прочищает горло и говорит: — Я думал насчет укрепления связей с Вольными городами.       Отец кивает, крутит свой шар в лунке со звонким, скрежущим скрипом, смотрит на него с одобрением и гордостью, цепляясь за блеск десницкой броши на лацкане темного камзола. Бейлор думает, кому он врет больше — себе или ему. — Поделись с советом. — Ну, — он продолжает, оглядывая малый совет и оценивая их заинтересованность.        На него направлено три внимательных, внемлющих взгляда, и один — Бриндена, — снисходительно-согласный, будто бы знающий, но Бейлор не помнит, чтобы тот когда-либо был с ним несогласен. — Валарру исполнилось шестнадцать. Я думаю, было бы неплохо создать союз с Тирошем.

***

      Эйрион остается на неопределенное время в Королевской Гавани после пира.        Они редко пересекаются, но его присутствие в Красном замке ощутимо застревает в коридорах, в комнатах и в воздухе, как легкое, ненавязчивое послевкусие. Оно тянется в мимолетных, неловких движениях Валарра, периодически витающего в мыслях в те дни, когда они сидят в кабинете десницы, — разбросанная на столе карта Вестероса, смятая по краям, желтеющие бумаги и письма в теплых отблесках огня свечей.       В тянущиеся долгие два месяца, когда они встречаются в западном крыле спален некоторыми вечерами, идя навстречу из одного поворота аркады в другой, и Эйрион смотрит на него из-под опущенных ресниц, когда останавливается и слегка кланяется головой. В сумерках, в приглушенном свете настенных факелов его кожа кажется бледнее, чем есть, и на ее фоне розоватые, нежные губы, изогнутые в неприятной, насмешливой улыбке, зацелованно краснеют, как те рдеют у местных бордельных девок из блошиного конца. Бейлор не понимает, почему это первое, что ему вспоминается после того, как перед глазами снова рисуется картина той ночи.       В перешептываниях служанок о молодых принцах, когда он проходит мимо, корзины с бельем и простынями в их руках, они клонятся друг к другу, белые фартуки, “с таким количеством чашечниц, которых они водят, третьего восстания Блэкфаеров не избежать” — “да не говори, не настираешься”, и их снисходительное хихиканье еще какое-то время звучит у него в голове до того момента, пока не приходит ответное письмо из Тироша с согласием на брак.       Бейлор читает письмо в своем кабинете в одно долгое утро. Продольные буквы, соединяющиеся в отдельные, ожидаемые слова — имя девушки, Кира, семь предложений о ее согласии и благородстве. Он пробегается по нему несколько раз, и на каждый внутри зудит чувство неправильной поспешности и легкого укола вины перед сыном, медленно перетекающего в картинки той ночи, полумрак спальни и страх, сковывающий и леденящий — лиловые глаза, чернота, съедающая радужку, — и лик семерых, каменные своды септы напоминают ему об отчаянном желании, горчащем язык, чтобы дети не повторяли путь родителей.       Усталость тянет тяжестью к спинке стула. Мысль крутится в голове извинением перед Мейкаром, которое он так и не произносит, жаром летнего замка, сладостью плодов персиковых деревьев в оранжерее. Бейлор вздыхает и думает, что другого выбора у него, наверное, и нет.       Расслабиться в кресле не выходит. Напряжение стискивает плечи, заполняет пространство беспокойной, наслаивающейся тревогой, которую он старается давить, представляя в голове план, крутит на руке перстень, туда-сюда шершавым металлом по маслянистой коже.        Проворот — Валарр женится, у него рождается первенец, проворот — на его жене плотное, длинное платье в пол, очерчивающее круглеющий с каждым месяцем живот, и руки его сына обнимают его со спины с нежностью и любовью, проворот — Эйрион забывается, как забывается любое подростковое обожание, проворот — вырез рубашки, шелк как продолжение изящества линий, опухшие, раскраснейшиеся следы зубов вдоль выступающего изгиба шеи, тянущегося от маленькой мочки уха до чувственной ямки над ключицей, проворот — Бейлор отгоняет навязчивые, неправильные мысли, морщась от раздражения.       С улицы доносится шум внутреннего двора. Смешивающиеся друг с другом голоса, звон металла мечей, чьи-то выкрики и смех. Он встает, расправляя плечи, тринадцать шагов до открытого окна, которые пересекаются за вдох и выдох.       Под ним — через каменную кладку с размер предплечья, — раскидывается небольшое тренировочное поле, огражденное стеной, засыпанное песком и камнями. Несколько прилегающих построек и павильонов, скамей, прикрытых брезентовыми навесами, стоек с мечами и оружием, множество деревянных ограждений и полок, тут и там навешенные на стены щиты и флаги. Бейлор видит несколько тренирующихся рыцарей чуть поодаль, слышит скрежет их клинков, грузность шагов, проскальзывающих мимо конюхов и слуг, занятых работой.       В центре он замечает Эйриона с Валарром, они обмениваются ударами в обычном, неторопливом темпе, выпад одного — защита второго, его рывок, — и снова по кругу. Их дуэт — сложный танец, — притягивает его внимание. Недалеко от них стоят мастера по оружию, взмахивая руками и комментируя их бой, окрики “выше!” и “шире стойку!” эхом разносятся от столбов и стен. Валарр сокращает дистанцию, замахивается деревянным клинком — движение его ног по ровной, выверенной дуге, взъерошивающей песок и землю пылью, — его плечо разгибается под правильным углом, и меч сечет по идеальной, рубящей диагонали. Эйрион блокирует его удар — дерево на дерево, скрипящий стук проезжающихся клинков и ударяющихся гардами, — передавливает вес и сечет сам. Его удар быстр и резок, но чуть небрежен и груб, в нем нет хорошо поставленной руки, и локоть отклоняется слишком сильно, разворачивая спину больше, чем нужно. Тонкая ткань на ней натягивается, лен повторяет угловатый силуэт его тела, спускающийся от плеч к узким, еще мальчишеским бокам плавными линиями.       Бейлор замечает, что снова задерживает дыхание — грубая ткань воротника его камзола снова чешет загривок, летний жар потливо щекочет кожу, душный воздух неприятно опаляет лицо.       Валарр легко отбивает удар и с рывка режет по прямой, проезжаясь острием перед лицом Эйриона. Тот переступает свои шаги, уклоняется назад, его корпус прогибается слишком глубоко, и он теряет равновесие, движения ног — грацию, неустойчиво застревая в песке; заваливается в сторону.       В какой-то момент Валарр успевает вытянуть руку и обхватить его поперек талии. Он прижимает его вплотную, живот к животу через три слоя ткани, его рука окольцовывает спину полностью. Они переворачиваются в падении и ударом плашмя приземляются вместе с громким, объемным хлопком и поднявшимся слоем пыли.        Тело на тело, в грязи и перепутанных тканях, Эйрион лежит на Валарре, не пытаясь встать. Бейлор не видит их лиц — с высоты четырех этажей замка те мылятся в серые пятна, — но откуда-то знает, тонким, червящимся внутри чувством, что они друг другу улыбаются, тянутся близко-близко, касаются кончиками носов в своей глупой, детской игре в порочные связи.       Ладони Валарра медленно опускаются ниже талии Эйриона, скользящие вниз по немного расширяющимся к бедрам изгибам, обводя скрытые под толстой тканью угловатые, но видимые округловатостью ягодицы. Обе его руки на заднице, и он ее сжимает, бесстыдно долго мнет пальцами.       Бейлор окидывает взглядом мастеров над оружием — те особо не придают увиденному значения, со стороны Валарр и Эйрион выглядят, будто бы пытаются сбросить друг друга с себя, — и, сделав глубокий, тяжелый вдох, застревающий в гортани, как тошнотворная кость, отходит от окна.

***

      Этим же вечером они видятся за поздним ужином.        Валарр сидит возле него, Матарис за ним и Эйрион напротив, место справа пустует — Джена уезжает навестить родственников в Дорне. Они едят в тишине, привычным звоном металла вилок по фарфору тарелок, фруктовыми нарезками в серебряных блюдцах на бордовых скатертях, скрывающих длинный стол на темно-каменном полу. Иногда звучат просьбы передать чашу, чуть чаще кто-нибудь заводит разговор о погоде или новых дорнийских винах.       Бейлор видит, как они незаметно переглядываются. Как Эйрион, приложив край чаши к губам, бросает взгляды из-под ресниц, и как Валарр, пережевывая фрукты, смакует сладость не от яблока — смотрит на лицо кузена так завороженно и обожающе, что у Бейлора сводит челюсть.       Он думает, так ли паршиво чувствовал себя его отец, когда сообщил ему о помолвке с Дженой, так ли откровенно он смотрел на Мейкара в те дни, как их дети глядят друг на друга. Бейлор подцепляет оставшиеся три куска яблока, и последнее жуется так долго и затянуто, как отсчитываются моменты до прерывания спокойствия трапезы. Пальцы, толстые и морщинистые, откладывают вилку.       Он делает вздох и спрашивает на выдохе: — Эйрион, ты когда-нибудь был в Тироше?        Тот вместе с Валарром резко застывает — ложки и ножи застывают в воздухе, — и сглатывает, тяжелое движение кадыка вверх и вниз. Внезапно накалившееся напряжение отражается в громкости скрежета случайно сдвинутых стульев, тягучем молчании, прерываемом неприятными вздохами, приглушенном жевании. Эйрион смотрит на него ни удивленно, но и ни приветливо — в его взгляде, всегда будто о чем-то знающем, скользит что-то вроде скуки ожидания и едва заметной настороженности.        Прежде Бейлор никогда с ним за столом не заговаривал. Спина Валарра тоже распрямляется в нехорошем предчувствии. — Нет, не был, — отвечает Эйрион.       На нем снова открытая блуза, две верхние пуговицы не застегнуты, неприлично обнажая точеные, скульптурные ключицы, снова усыпанные светлеющими засосами, яркими, как клеймо. Бейлор снисходительно вскидывает брови, вскользь глянув на сына. Раздражение чужой беспечностью — следы, то, что было на тренировке, и то, что происходит в восточном крыле спален, — снова щекотливо жжет затылок.       Эйрион смотрит на него без стыда — видит, как взгляд дяди падает на шею, затем поднимается, и ему это заметно льстит. Пока он дожевывает лист салата, движение челюсти, проявляющиеся и пропадающие желваки под тонкой кожей, нетронутой шрамами от язв, как у Мейкара, слюна проступает на его губах, влажных, пухлых и блестящих.       Засмотревшись, Бейлор на секунду забывает следующую мысль. — Жаль, рассказал бы Валарру, — продолжает без строгости в голосе. — Он через пару дней отправляется в Тирош на месяц, знакомиться с будущей невестой. Надеюсь, придешь его проводить.       Матарис удивляется, загорается радостным волнением, детский восторг за брата его озаряет, но никто за столом не разделяет счастья. Эйрион, услышав новость, невольно переводит взгляд на Валарра, задумчивость сводит его брови к переносице, бросая тени на глаза; жмет губы; впервые его губы гнутся некрасиво, приобретая серьезное, горькое выражение.       Затем все напряжение в щеках и скулах сходит на нет: лицо его снова расслабляется — топорно и показушно, Бейлору кажется, он видит его насквозь, — складки кожи на лбу разглаживаются, и Эйрион вежливо кивает. — Обязательно приду.       Валарр молчит. Сначала его трогает обида, едва ли не отдышка, кулаки на его коленях, приподнимающих края скатерти, сжимаются до белеющих костяшек; затем — злость и раздражение, с которыми он смотрит на отца, раздувая ноздри, и отчаянная борьба рисуют его взгляд так слезливо, что Бейлор чувствует жалость сильнее, чем раньше.       Нужду поступить правильно — еще сильнее.