На грани

Четыре года для Стива Харрингтона прошли не резко, не одним скачком, а медленно, слоями, как жизнь, которая сначала ломается, а потом, почти незаметно, начинает складываться заново, но уже по другим линиям, без прежней легкости, зато с какой-то упрямой устойчивостью.   После того дня, когда у него на кухне стоял отец, холодный, собранный, с этим своим привычным взглядом, в котором всегда было больше оценки, чем тепла, что-то внутри Стива сдвинулось, но не в сторону злости, не в сторону бунта, а наоборот, в сторону странного, почти взрослого спокойствия, как будто он впервые перестал ждать от них того, чего никогда не было, и просто принял правила игры такими, какие они есть.   Чек, оставленный на тумбочке, сначала казался чем-то чужим, почти лишним, и он не тронул его сразу. Он лежал на тумбочке в прихожей, чуть под углом, как будто его положили туда на секунду, а потом забыли убрать, бумага со временем начала чуть загибаться по краям, на нее оседала пыль, и Стив иногда ловил себя на том, что смотрит на него, проходя мимо, но не останавливается. Не потому, что не мог, а потому что просто не хотел, это было упрямство, почти детское, но в то же время слишком взрослое, чтобы от него так просто отказаться. Ему нужно было доказать, но не отцу даже, а себе самому, что он способен справиться без чужой подстраховки, что все, что у него есть сейчас, не случайность и не чья-то подачка. Поэтому он работал, не там, где хотелось бы и где он мечтал, а там, где брали без лишних вопросов. Помимо работы в школе тренером, это были склады и ночные смены. Тяжелые коробки, холодный воздух, запах пыли и металла, и люди, которые не задают лишних вопросов, потому что сами пришли туда по тем же причинам. Стив приходил домой под утро, уставший, с забитыми руками, иногда не чувствуя пальцев, но с тем странным, почти упрямым удовлетворением, которое приходит, когда ты знаешь, что заработал сам. Миссис Лэнс забирала Энн на эти ночи без лишних разговоров, только строго поджимала губы, когда видела его состояние, и однажды сказала: — Ты не докажешь никому ничего, если свалишься от усталости, Стивен.   Он тогда только кивнул, но останавливаться не собирался, потому что это было нужно, как будто, в первую очередь, только ему, потому что иначе он бы каждый раз, глядя на этот чек, чувствовал, что все, что у него есть — не его.  Так продолжалось долго, гораздо дольше чем стоило, пока в какой-то момент он не понял простую вещь — дело не в том, брать или не брать, а в том, что он уже доказал себе, не отцу, не кому-то еще, что уже выдержал и не сбежал, и тогда он взял этот чек, спокойно и без торжественности, и даже без внутреннего чувства поражения, скорее, как инструмент, а не как спасение. Эти деньги не сделали все за него, они просто дали возможность двигаться быстрее там, где он и так уже шел, и все, что появилось после — было уже его руками, нервами, решениями и ошибками.   Сидя вечерами за кухонным столом, он считал, пересчитывал, перечеркивал и снова начинал, потому что теперь у него была ответственность, которая не позволяла просто махнуть рукой и сказать «потом разберусь». Он начал с малого, сначала вложился в маленькое помещение, почти незаметное среди других магазинов, с простой вывеской, без пафоса, без громких слов, но с тем, что он понимал лучше всего — спортивный инвентарь, экипировка, вещи, которые он мог выбрать не по внешнему виду, а по опыту. Магазин рос вместе с ним, не так быстро, как хотелось бы, но уверенно. Стив учился говорить с людьми, не как раньше, когда все держалось на харизме и улыбке, а по-настоящему — слушать, объяснять, иногда спорить, иногда уступать. Спустя время, как он смог хоть как-то стабилизировать свой заработок, он ушел из школы, не потому что не любил, а потому что понял, что ему нужно быть рядом с Энн, как можно чаще и с тем, что он строит вместе с ней.   Маргарет Лэнс сначала восприняла его с той самой своей строгостью, за которую она его когда-то жутко бесила, даже просто ее появление на пороге раздражало, она смотрела на него, как на очередного проблемного подростка, который явно не дотягивает до ее стандартов в жизни и уж тем более воспитании ребенка. Она не говорила этого вслух, но он чувствовал. А потом все изменилось, конечно, не в один день, а в те утренние часы, когда она приходила, брала на руки Энн, спокойно, уверенно, как будто делала это всю жизнь, и он впервые видел, что рядом есть кто-то, на кого можно опереться. Она не сюсюкала и не баловала их, могла посмотреть на него так, что он чувствовал себя школьником, забывшим домашнее задание, но именно в этой строгости, со временем он увидел, что-то надежное. И позже это стало чем-то большим, миссис Лэнс перестала быть просто няней. Стала частью дома, чем-то вроде той самой бабушки, которой у Энн не было рядом, а у Стива — тем человеком, который не гладит по голове, но стоит рядом, когда нужно.   Когда у парня наконец стало хватать денег не только на «сейчас», но и на «дальше», он пришел к ней не со словами, а с огромным букетом, неловким, почти чрезмерным, как будто не знал, как правильно выразить благодарность, и поэтому сделал это так, как умел. Маргарет сначала нахмурилась, сказала, что это лишнее, но поотпиравшись примерно несколько минут, все-таки взяла. И в тот момент, когда женщина чуть смягчилась, он понял — она приняла его по-настоящему.     С родителями всё осталось… На расстоянии. Они не стали другими, не стали вдруг теплыми или вовлеченными. Жили своей жизнью, где-то далеко, в Канаде, между перелетами и делами, и их присутствие в его жизни по-прежнему было редким и слишком точечным. Но однажды Стив все-таки не удержался и сделал фотографию, где он и Энн на крыльце, она у него на руках, смеется, тянет к нему руки, а он смотрит на нее так, как никогда не смотрел ни на кого раньше. И отправил просто так, без объяснений, без лишних строк, без ничего. Ответ пришел неожиданно быстро, мама позвонила, сначала она молчала, а когда заговорила, плакала, ее голос дрожал, а слова не находились, потом она кричала на отца где-то на фоне, и даже были слышны удары какой-то тряпкой, что он ничего ей не сказал. И в этом всем было больше жизни, чем во всем их общении за годы. Они начали говорить гораздо чаще, не идеально, и не как в фильмах, но честнее и более открыто. А потом отец, как обычно между делом, как будто это было не столь важно, сказал, что гордится им. Но Стив понял, что это — максимум, на который тот способен, и этого оказалось ему уже более чем достаточно. Позже они присылали подарки для него и для Энн из Канады, по почте, где разрывание упаковки превращалось в определенный ритуал. И буквально, недавно, в очередном звонке, мама сказала, что на будущее Рождество ждет их у себя, без каких-либо отговорок, аргументируя это тем, что они слишком долго оттягивали знакомство с Энни, на что Стив лишь усмехнулся, но прилететь пообещал.   С людьми оказалось сложнее, он не закрылся полностью, но и не вернулся к прежнему себе. Робин оставалась рядом, но реже, жизнь развела их по разным ритмам, разным графикам, и их встречи стали чем-то вроде редких точек пересечения, где они быстро нагоняли упущенное, шутили, подкалывали друг друга, но уже не жили в одном темпе. Она по-прежнему могла прийти без предупреждения, устроиться на кухне с чашкой чего-нибудь горячего и начать говорить так, будто они виделись вчера, а не месяц назад. Он слушал, улыбался, иногда подшучивал в ответ, и этого было достаточно.   С Дастином все было иначе, он приходил чаще, иногда без причины или же с конкретной целью, которая через пять минут превращалась в обычное «я просто зашел». И очень быстро между ними снова выстроилось то странное, теплое взаимодействие, в котором было больше понимания, чем слов. Только теперь к этому добавилась Энн, и это изменило все, первое время Дастин смотрел на нее с подозрением.   — Она подозрительно спокойная, — все еще не унимался Хендерсон, разглядывая малышку в очередной раз.   — Это пока ты рядом.   Но довольно быстро настороженность сменилась привязанностью, сначала осторожной, а потом, почти такой же искренней, как у самого Стива. Энн тянулась к нему по-своему, не как к взрослому, а как к чему-то между другом и источником бесконечных глупостей, которые почему-то всегда заканчивались смехом. Дастин мог сесть на пол рядом с ней, начать строить что-то из подручных вещей, объясняя свои действия с абсолютно серьезным лицом, и через пару минут они оба уже были вовлечены в этот процесс так, будто это самое важное дело на свете.   — Это стратегическая конструкция, — говорил он, складывая что-то из разноцветных деревянных кубиков. — Она защищает от… Всего.   — И от монстров? — веря всему, что говорил тот, спрашивала Энни.   — В первую очередь, — твердо и уверенно заверил ее Хендерсон.   Стив наблюдал за этим со стороны, иногда вмешивался, иногда просто слушал. И в такие моменты в доме появлялось что-то, чего раньше не было — легкость. Не та, прежняя, беззаботная, которую парень ловил лет десять назад, а новая, тихая, живая, без выяснений, нервов и драм. Как будто, несмотря ни на что, они все-таки научились быть чем-то похожим на семью, пусть и в своем, немного странном, несовершенном виде.   Лиз появилась в этой жизни не как что-то новое, а как тихое продолжение того периода, когда все еще было слишком хрупким, чтобы держаться самому. Сначала это были редкие разговоры в больнице, короткие, почти рабочие, но с каждым разом они становились чуть длиннее, чуть теплее. Она говорила спокойно, без лишних эмоций, но всегда точно, и Стиву это нравилось — рядом с ней не нужно было притворяться, что он понимает все лучше, чем есть на самом деле.   Когда Энн только появилась у него, он звонил Элизабет чаще, чем хотел бы признать. Особенно по ночам, когда у малышки температура поднималась внезапно, когда дыхание становилось тяжелее, когда казалось, что он что-то делает не так, и от этого зависело слишком многое. Он звонил, почти не здороваясь, сбивчиво объясняя, а она слушала и отвечала так, будто это самая обычная ситуация в мире.   Иногда она приезжала, без лишних вопросов. Все та же, с длинными рыжеватыми волосами, собранными в небрежный низкий хвост, с сумкой через плечо и тем самым взглядом, в котором было больше уверенности, чем у него самого. Она проверяла Энн, давала короткие указания, иногда оставалась на чай, и в какой-то момент это стало нормой. Позже, когда у него появилось немного свободного времени, они начали гулять вместе. Не специально, просто иногда совпадали графики, иногда он один или вместе с Энн, доходил до больницы, где ждал окончания ее смены, когда дома уже было слишком скучно, а она соглашалась, потому что тоже не всегда хотела возвращаться в пустую квартиру.   Они шли рядом, не торопясь, обсуждали какие-то мелочи, иногда молчали, и в этих паузах не было неловкости. Это было слишком удобно для обоих, без лишнего напряжения. Лиз всегда была теплой. Ее жесты, ее добрая улыбка, приятный взгляд, в котором не было холода и отстраненности, а наоборот — доброжелательность, возможно, этого ему так сильно не хватало в данный период времени, хотя, он и сам не смог бы ответить себе.    И, наверное, поэтому в какой-то момент одним обычным вечером все чуть не сдвинулось в сторону.  Энн уже спала, дом был тихим, только свет в гостиной и негромкий разговор, который постепенно перешел в паузу. Лиз сидела рядом, чуть повернувшись к нему, что-то сказала, он ответил, потом еще что-то, и в какой-то момент расстояние между ними стало меньше, чем раньше. Это произошло почти случайно, он наклонился, а она не отстранилась, и их губы на секунду встретились. А потом Лиз тихо фыркнула, сначала еле заметно, а потом, тихо рассмеялась, и Стив уже не мог сдержаться ей в ответ и тоже усмехнулся, чувствуя, как его смешок перерастает в такой же смех, как у нее.    — Кажется, это было очень странно, да? — выдохнув, парень протер ладонью лицо, не в силах сдержать улыбку от ее заразительного смеха.   — Очень, — Лиз кивнула, все еще улыбаясь. — Мы… Не это.   — Нет, — твердо согласился он, осознавая еще через несколько секунд, что лишь только одним движением, он бы мог перечеркнуть все, что между ними было, всю их дружбу, все их теплое отношение друг к другу. Ведь то, что он чувствовал к Лиз не стояло даже рядом с теми чувствами, которые он испытывал к Мелиссе. Те эмоции, от которых разрывало и выворачивало наружу. С Элизабет его бы ждало вечное спокойствие и тепло, и это было бы просто прекрасно для его нынешней жизни, но был лишь один нюанс — он не чувствовал того самого, не чувствовал, что влюблен в нее, и сейчас он это окончательно понял, видимо хотя в это верить и убеждая себя. И видимо, Лиз это прекрасно знала.   И в этом не было неловкости и обиды, и даже не было разочарования. Скорее облегчение, как будто оба чуть не сделали шаг туда, где им не место, и вовремя остановились. После этого ничего не изменилось, они остались теми же, просто стали чуть честнее друг с другом.   С девушками же у него… Было по-разному. Стив не стал одиночкой, не закрылся полностью, в его жизни были женщины — легкие, простые, те, с кем можно было провести вечер, забыться, почувствовать себя не только отцом или человеком с обязанностями. Иногда это были короткие истории, иногда — чуть длиннее. Он старался, правда старался, быть внимательным и честным, не обещать того, чего не чувствует, но каждый раз, когда все начинало становиться чуть глубже, чем просто «хорошо вместе», внутри что-то не складывалось. Не потому, что с ними было что-то не так, а потому что с одной было иначе. И это «иначе» никогда больше не повторялось. До знакомства с Энни так и не дошла ни одна девушка, потому что, Стиву казалось, что, если он сам не уверен в том, что чувствует, значит и девочке не нужны лишние привыкания и расставания, которые могут произойти в любой момент.   Иногда он ловил себя на том, что сравнивает. Не специально, но оно само всплывало в памяти, как она смотрела, молчала, как могла быть рядом и при этом держать дистанцию, которая не отталкивала, а наоборот притягивала. Мелисса не исчезла из его жизни полностью, она просто стала тише, реже и глубже. Как то, что не болит постоянно, но стоит задеть — и сразу становится ясно, что никуда это не делось.   Он не говорил о ней, как обычно, никому, потому что считал это лишь своей многолетней слабостью, даже себе не всегда позволял думать слишком долго. Но иногда, в редкие вечера, когда дом затихал и Энн уже спала, а он сидел один, вспоминая не их диалоги, а ощущения и понимал, что так больше не будет, и возможно, не должно быть никогда. Но это не делало ее менее настоящей, и его — менее живым. Стив. просто научился жить дальше с этим ощущением внутри.   Он не спешил выключать свет, будто оттягивая момент, когда придется лечь и остаться наедине с мыслями. В один из таких вечеров он сидел на диване, почти не двигаясь, когда старый радиоприемник, который он включал скорее по привычке, чем из интереса, вдруг поймал волну. Сначала шум, потом музыка, и он даже не сразу понял, а просто слушал, не вникая, пока знакомые ноты не сложились в что-то большее. И тогда Стив замер, услышав уже знакомую песню, ту самую — «Summer 1986 – Lonz Kid Music»   Парень медленно потянулся к приемнику, взял его в руки, как будто от этого звук станет ближе, чище, и в голове, слишком четко, всплыло первое воспоминание.   Бар. Шумный, теплый, с липким полом и слишком ярким, кое-где неоновым, светом. Они оба были пьяные. Еще не в хлам, но уже достаточно, чтобы смеяться без причины и говорить чуть громче, чем нужно. Музыка начала играть где-то на фоне, пока она вдруг не замолчала на полуслове, прислушиваясь и лишь сказала: — Ты слышишь? — ее только что потухшие, зелено-янтарные, глаза вновь загорелись. — Это же моя любимая песня, я себе совсем не прощу, если…. — и уже схватив его за руку, не дожидаясь ответа, потащила его на танцпол. — Не будь занудой, мой новый знакомый, Стив.   Он тогда сопротивлялся, чисто формально, потому что через минуту они уже танцевали вместе с ней в обнимку, двигаясь как попало, не попадая в ритм, но это никого не волновало. Она была рядом, живая и настоящая, светилась чем-то, что тогда казалось бесконечным.   Стив моргнул, а комната вернулась, тихая и пустая. Музыка все еще играла, но уже не так громко, он откинулся на спинку дивана, не выключая приемник. И впервые за долгое время не пытался отогнать это воспоминание, просто позволил ему быть. И вместе с ним тому тихому, тяжелому чувству, которое приходило следом. Не острой болью, а чем-то более спокойным, глубоким, похожим на тоску, с которой уже не борются, а просто живут.   Жизнь с Энн не складывалась в четкий, удобный ритм, она текла, менялась, ломала планы и тут же собиралась заново, и Стив постепенно перестал пытаться все контролировать, потому что понял, что с ребенком это не работает, здесь важнее быть рядом, чем быть идеальным.   Энн появилась в его жизни резко, почти без перехода, и первые месяцы он больше действовал, чем чувствовал: кормил, укладывал, учился различать плач, боялся пропустить что-то важное, ошибиться, сделать не так. Он заботился о ней безусловно, но слово «отец» казалось ему слишком большим, как будто его нужно было заслужить. И он не был уверен, что уже заслужил.    Первые месяцы были хаосом, где день и ночь не имели значения, где он учился на ходу, ошибался, злился на себя, потом смеялся над этим же через час, когда она вдруг успокаивалась у него на руках, прижимаясь так доверчиво, будто в этом мире у нее не было сомнений, что он справится. И именно это доверие держало его, не давало срываться, не давало уйти в привычное «потом». Он стал внимательным к мелочам, к тем вещам, на которые раньше даже не смотрел, как она морщит нос, когда чем-то недовольна, как цепляется пальцами за его футболку, когда засыпает, как смеется, запрокидывая голову, будто это самый простой и естественный способ быть счастливой.   Сначала все было оформлено просто, не как семья, а как ответственность, по бумагам он был опекуном, временным решением, человеком, который «обеспечивает условия», «несет обязательства» и «гарантирует безопасность». Слова звучали правильно, официально, даже немного сухо, и в какой-то степени это помогало, потому что за ними можно было спрятаться. Он не называл ее дочкой, даже про себя, не потому что не хотел, а потому что не до конца понимал, имеет ли право и уместно ли это в его картине жизни.   Стив не баловал ее в привычном смысле, не заваливал игрушками, не позволял всему сходить с рук, но в каждом его действии была мягкость, которую он сам в себе раньше не замечал. Он умел сказать «нельзя» так, чтобы это не ломало, а объясняло. Умел остановить, не дав почувствовать себя отвергнутой. И, наверное, именно поэтому Энн росла не капризной, не избалованной, а… Уверенной. В себе и в нем, и в том, что рядом есть кто-то, кто не исчезнет.   Маргарет Лэнс поначалу оставалась той же строгой, прямой, без лишней нежности женщиной, но именно ее присутствие помогло выстроить для Энн границы, которые Стив иногда боялся провести слишком жестко. Она могла просто посмотреть, и ребенок понимал, что сейчас не время спорить, могла спокойно усадить ее за стол и добиться, чтобы та доела, даже если до этого Стив уже был готов сдаться. Но при этом между ними возникла особая связь — не громкая, не демонстративная, а тихая, почти незаметная, когда Маргарет могла поправить ей воротник, а Энн в ответ просто прижаться на секунду, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. Со временем миссис Лэнс стала приходить реже, не потому, что была не нужна, а потому что Стив научился справляться сам, и потому что он хотел проводить с девочкой как можно больше времени — не из чувства долга, а из желания не пропустить ее детство, которое ускользает быстрее, чем кажется. Но они все равно частенько ходили к миссис Лэнс на чай, или она, все же не удерживаясь, приносила им свои новые кулинарные шедевры.   Когда Энн подросла, стало чуть легче, и одновременно сложнее, появился настоящий, упрямый и живой характер. Она не была тихим или забитым ребенком, и даже не капризным, а скорее настойчивым. Если хотела что-то, то добивалась, если не понимала, то требовала объяснить, если обижалась, то делала это честно, громко и без полутонов.   Потом появился садик, и это было новым этапом не только для нее, но и для него. В детский сад он отдал ее примерно в три года. Это было решение, к которому Стив шел дольше, чем признавал. С одной стороны — необходимость социального развития, работа, время, деньги. С другой — страх отпустить, передать кому-то еще. Первое утро было… Тяжелым для него. Энн, наоборот, смотрела по сторонам с любопытством, крепко держась за его руку, но не прячась за спину.   — Ты придешь? — спросила она, когда они стояли у двери группы.   — Конечно, — ответил он сразу.   — Обещаешь?   — Обещаю, — Стив наклонился к ней, а она в свою очередь серьезно кивнула, и отпустила его руку, без слез и истерик. Просто развернулась и пошла внутрь, уже через секунду отвлекаясь на что-то новое.   Стив все также остался стоять в коридоре, чуть дольше, чем нужно, слушая шум из-за двери. Смеющиеся крики и детские чужие голоса и среди них ее голос.    Первые недели были неровными, иногда она возвращалась домой уставшая и молчаливая, иногда наоборот, слишком возбужденная, рассказывая все сразу, сбиваясь, перескакивая с одного на другое.   Он слушал, учился задавать вопросы, запоминать имена ее новых друзей, различать, где просто детская обида, а где что-то важнее. И в какой-то момент понял, что ждет этих разговоров, что они стали частью его дня, такой же обязательной, как все остальное.   Энн росла наблюдательной, она замечала вещи, которые другие дети пропускали — могла вдруг сказать что-то точное, простое, но попадающее прямо в суть, как будто видела людей чуть глубже, чем это принято. Иногда она задавала вопросы, от которых Стиву приходилось замолкать на секунду дольше, чем обычно, чтобы придумать или вспомнить нужный ответ.   — А почему ты иногда грустный, когда улыбаешься?   Или:   — Когда я умру, мне тоже придется лежать в земле?   Он не всегда знал, как отвечать, но старался не врать, или же переводить тему, говорил просто, настолько, насколько это возможно для ребенка, и она принимала это, как часть своего маленького мира.   Но тот самый момент пришел не тогда, не в садике или в разговорах, а совершенно неожиданно, обычным вечером дома.   Она сидела на полу, раскладывая игрушки, он что-то делал на кухне, не особо вникая в процесс — просто выполняя действия на автомате, как обычно, думая о своем.    И вдруг:   — Папа.   Он не сразу понял, что это к нему, даже не обернулся, а просто замер, опершись ладонями на столешницу.   — Папа, смотри.   Он медленно повернул голову, Энн сидела там же, среди игрушек, держала что-то в руках и смотрела на него так, как будто это слово всегда было на своем месте, как будто не было никакого «вдруг», как будто она просто назвала его тем, кем он для нее уже был, и как будто это было не первый раз.   Стив не ответил сразу, а лишь сделал шаг и еще пару, опустившись на пол рядом с ней: — Что у тебя? — его голос прозвучал чуть хрипло, а она протянула ему игрушку, что-то объясняя, уже полностью переключившись на свое.   Стив смотрел на нее, и в этот момент понял, без громких мыслей, без осознания «вот оно», просто понял, что это не про документы и слова, не про то, как он себя называет, а про то, что она уже выбрала. И этого оказалось достаточно, после этого все встало на свои места окончательно. Он все еще не разбрасывался этим словом, но внутри оно больше не вызывало сомнений.   Девочка любила сидеть рядом, когда он работал дома, раскладывать свои игрушки, придумывать им истории, в которых всегда было место для «папы», который всех спасает. И каждый раз, когда он слышал это, что-то внутри у него сжималось и одновременно становилось на место, как в первый раз. Потому что он понимал, для нее он уже герой, без условий, без доказательств, и это было самым сложным — соответствовать этому, не потеряв себя.   Иногда вечерами они гуляли, просто так, без цели, он держал ее за руку, она рассказывала ему про свой день, про детей в садике, про то, кто ей нравится, а кто нет, и делала это с той серьезностью, которая бывает только у детей, когда для них все по-настоящему. Он всегда слушал, даже если сильно устал или мысли были заняты другим, потому что знал: эти моменты не возвращаются. И в этих простых прогулках, в этих разговорах ни о чем и обо всем сразу, его жизнь становилась цельной. Без громких событий и драм. Просто настоящей. И, наверное, именно в этом спокойствии, в этой тихой, выстроенной жизни, где было место и работе, и дому, и редким воспоминаниям о прошлом, он наконец понял, что значит быть не тем, кем от тебя ждут, а тем, кем ты сам стал.   И рядом с ним росла она, не как «его ответственность», а как человек, как его дочь, которую он любил так, как раньше даже думал, что не умел.   Когда позже появилась возможность оформить все еще более официально, он сделал это без колебаний, удочерение заняло время, бумаги, проверки, разговоры, но в отличие от первого этапа, здесь уже не было внутреннего сопротивления и трудностей, это было не «взять ответственность», а уже закрепить то, что и так произошло.   Энн росла, оставалась упрямой, иногда слишком самостоятельной для своего возраста, иногда неожиданно мягкой, особенно в те моменты, когда чувствовала, что он устал. Она могла подойти, молча обнять, уткнуться в него лицом и просто постоять так, не требуя ничего взамен. И в такие секунды Стив ловил себя на странной, почти тихой мысли, что он когда-то думал, что не справится, что это случайность, что он просто временное решение, что он помогает ей, потому что должен, потому что больше некому, а оказалось — это и есть его настоящая жизнь. Та, за которую он держался теперь уже не из упрямства, а потому что по-другому просто не хотел.   За эти четыре года Стив Харрингтон научился не только держаться на плаву, но и понемногу выстраивать что-то свое — простое, устойчивое, настоящее. Машину он купил не сразу. Сначала это была ржавая и дряхлая БМВ, которая годилась лишь для того, чтобы докатиться от точки «А» до точки «Б» и, желательное, чтобы ее не глушили по дороге, иначе она рисковала просто не завестись снова, именно в те моменты Стив с тоской вспоминал свою бордовую малышку, которую пришлось похоронить в Изнанке. Но спустя время, когда наконец-то появилась возможность, он начал присматриваться, пытаясь определиться с нужной моделью, аргументируя, что уже с ребенком без нормальной машины нельзя. Так в его жизни появился новый светло-бежевый Шевроле Блейзер С-10 — тоже с характером, как и все в их семье, местами упрямый, но надежный. Он быстро привык к нему, как к чему-то своему: знал, как он заводится в холод, где нужно чуть сильнее нажать, когда двигатель начинает «разговаривать». И почему-то именно в нем он чувствовал себя спокойнее, как будто он может увезти их куда угодно, если вдруг придется.   Дом они все еще арендовывали — небольшой, аккуратный снаружи, старенький внутри, но с каждым годом он становился теснее. Игрушки Энн постепенно захватывали пространство, ее вещи появлялись в каждом углу, и Стив все чаще ловил себя на мысли, что им нужно больше места. Не просто квадратные метры, а уже что-то свое. В голове он уже прикидывал, считал и даже начал откладывать, еще год, максимум полтора — и можно будет брать дом. Как раз к ее пяти — шести годам, как будто это был правильный срок для нового начала.   Он все еще ходил в фитнес-центр — сначала просто чтобы не развалиться физически, а потом это стало привычкой. Час-полтора, наушники, беговая дорожка или железо — и можно было хоть немного выровнять голову, а когда не хватало и этого, он выходил вечером во двор, где у дома стоял старый турник, и висел на нем до тех пор, пока руки не начинали дрожать. Подтягивался упрямо, до злости, до пустоты в голове, как будто мог выбить из себя все лишнее через напряжение мышц.   Иногда он чинил что-то — в машине, или доме, у миссис Лэнс, если она просила или он сам замечал, не потому что любил, а потому что это тоже помогало: когда руки заняты, мысли не лезут так глубоко. Иногда по ночам он включал тихо музыку и просто сидел на кухне, перебирая какие-то старые записи или планы, которые так и не реализовал. Жизнь стала проще, и в этой простоте он научился держаться и даже жить.