Рубины, Сталь, Обсидиан.

В Сумеречном лесу Брандон Старк всегда казался слишком тесным для этого призрачного пространства. Его дух сохранил ту самую «волчью кровь», которая при жизни гнала его в седло, заставляла смеяться в лицо опасности и в итоге привела к петле в тронном зале Безумного Короля. Он не сидел на месте; он мерил шагами туман, его пальцы вечно искали эфес призрачного меча, а взгляд был устремлен туда, где кипела жизнь. О маске, ставшей лицом Когда Никс вернулась в прошлое в его теле, Брандон испытал нечто, чего не могли понять ни Рейгар, ни Деймон. Он видел свою дочь, которая каждое утро смотрела в зеркало и видела его — Брандона Старка. Те же резкие скулы, тот же упрямый подбородок, тот же разворот плеч. «Это жестокая шутка, — думал Брандон, наблюдая, как Никс учится скрывать свою женственность за его маскулинностью. — Боги дали ей моё лицо, чтобы она могла сражаться, но они отняли у неё её собственное, чтобы она могла победить. Она носит мою кожу, как доспех, и этот доспех пахнет гарью моих несбывшихся надежд». Он был тем, кто шептал ей в снах о Севере. Не о чести Эддарда, которая была слишком хрупкой для этого мира, а о дикости древних Королей Зимы. Он учил её, что Волк должен уметь не только кусать, но и выть так, чтобы сама земля содрогалась. О племяннике и брате Брандон с гордостью смотрел на Робба. В его «Короле Зимы» он видел всё то, чем хотел быть сам, если бы ему дали шанс повзрослеть. Но больше всего его сердце болело за Неда. «Тихий мой младший брат, — думал Брандон, видя изможденное лицо Эддарда в Винтерфелле. — Ты всегда нес мои долги. Ты воспитал мою дочь как свою, ты хранил тайну Рейгара... Твоя честь — это твои кандалы. Но Никс... она сорвала их с тебя». Видеть, как его дочь вырывает Неда из лап смерти в Королевской Гавани, было для Брандона высшим моментом триумфа. В ту ночь в Сумеречном лесу он выпил призрачный кубок до дна, а его смех эхом разносился среди чардрев, заставляя даже Мейгора Жестокого одобрительно хмыкнуть. Рассвет и истинная дочь Когда в подземельях Винтерфелла маска Брандона наконец сползла с Никс, открывая её истинный облик, Дикий Волк замер. Он впервые увидел свою дочь взрослой женщиной. «Она прекраснее Эшары, — прошептал он, и в его голосе была невыносимая нежность. — И сильнее любого Старка, носивших этот меч. Она — не я. Она — нечто гораздо лучшее». Он видел, как она вонзила Рассвет в сердце Короля Ночи. В этот миг Брандон Старк почувствовал, что его собственный долг перед миром — и перед семьей — окончательно выплачен. Его смерть больше не была напрасной. Его кровь, перетекшая в Никс, сожгла Тьму. Уход: Взгляд через плечо Когда Сумеречный лес начал растворяться, превращаясь в чистый свет вечности, Брандон стоял рядом с Эшарой. Он видел, как она уходит — легкая, гордая, ни разу не оглянувшаяся на дочь. Эшара дала Никс свободу от прошлого. Но Брандон был Старком. А Старки всегда смотрят на свою стаю. Он вложил свою руку в руку Эшары, но на самой кромке света он остановился. Он обернулся. Один последний взгляд. Он увидел Никс в саду Звездопада. Увидел, как она смеется, глядя на Джейме Ланнистера. Увидел маленькую внучку, которая неуклюже ползала по траве. Он увидел Робба, восстанавливающего Винтерфелл, и Джона, сидящего на совете в столице. Брандон Старк улыбнулся — своей прежней, дерзкой и дикой улыбкой. Он поднял руку в молчаливом салюте, прощаясь не с «лордом Сэндом», а со своей дочерью, которая спасла мир. «Стая выжила, — подумал он. — Зима ушла. И теперь... теперь мы можем наконец-то просто быть пеплом под корнями деревьев». В отличие от Эшары, он уходил, зная, что его взгляд Никс не ранит — он её согреет. Брандон шагнул вслед за возлюбленной, и последний огонек «волчьей крови» погас в Сумеречном лесу, уступая место вечному Рассвету. ЭПИЛОГ ВСЕЙ ИСТОРИИ Через много лет в книгах мейстеров напишут о Никс Сэнд, Мече Зари, которая носила мужское тело, чтобы спасти живых. Но в Звездопаде и Винтерфелле будут рассказывать иную сказку. Сказку о серебряной всаднице, которая пришла из леса теней, чтобы напомнить людям: любовь сильнее магии, а стая — это не те, кто носит твое имя, а те, за кого ты готов умереть дважды. И в каждой серебряной лире, в каждом алом цветке чардрева и в каждом голубом льду Стены всегда будет звучать эхо той самой песни, которую они начали втроем в холодном лесу, а закончили под светом вечного Рассвета.