Our victory

Внедорожник плавно скользил сквозь вечернюю изморось, оставляя внешний мир за тонированными стеклами. Кими смотрел в окно и наблюдал, как капли дождя ползут по стеклу наперегонки, сталкиваются и сливаются в одну — и исчезают в щели между стеклом и дверью. Он подумал, что это хорошая метафора для их с Расселлом взаимоотношений. Правда, думать о метафорах в половине девятого вечера, особенно после такого дня — перебор. В салоне висела смесь дорогого древесного парфюма и чего-то почти неуловимого, похожего на табак. Сперва этот запах казался Антонелли слишком тяжелым, но он быстро перестал его замечать. Парень уселся на мягкое кожаное сиденье поудобнее и почувствовал, как плечи сами собой опустились, расслабляясь. В подстаканнике стоял кофе из «Costa Coffee», любезно предложенный руководителем еще до того, как они выехали с парковки. Напиток успел остыть — итальянец все же сделал глоток, ощущая на языке приторную сладость карамельного сиропа. Это была совсем не та бурда из автомата, которую он поклялся больше никогда не пить: машина не умеет готовить ничего сложнее растворимого «три в одном». Вольфф явно знал толк не только в хорошем кофе, но и в том, как угодить своим сотрудникам. Парень поставил стакан обратно. Тото только что закончил очередной телефонный разговор, но телефон из рук убирать не спешил. Его брови сошлись на переносице, выражая задумчивость и подчеркивая морщины, которые, казалось, никогда не покидали этого вечно сосредоточенного и угрюмого лица. Наконец мужчина перевел взор на пилота: задержался на куртке, явно надетой не по сезону, затем на правой руке, которая лежала в кармане. Пальцы итальянца все еще по привычке ощупывали кольцо в кармане — медленно, по кругу, как четки. — Все в порядке, Андреа? — буднично спросил мужчина, но в его голосе прозвучала сталь. Он задал пилоту вопрос, однако ответ ему уже был известен. — Выглядишь задумчивым. — Да. Просто… длинный день. Вольфф усмехнулся. Он и сам прожил тысячи таких «длинных дней», превративших его в того, кем он был сейчас. Он откинулся на кожаный подголовник; свет в салоне окрасил его профиль в холодные тона — острый нос, тяжелая линия скул, взгляд, прикованный к стеклу, за которым мелькали огни. — Знаешь, я ведь уже не в первый год в этом спорте, — начал он. Его глубокий и размеренный голос вибрировал в такт мощному двигателю. — Я повидал всякое. Пилотов, которые устали от своей работы. Пилотов, которые плакали на подиуме. Пилотов, которые думали, что умеют разделять работу и личную жизнь — и обнаруживали, в самый неподходящий момент, что это не так-то уж и просто. Я вижу разницу: когда пилот нервничает, потому что опаздывает к жене на ужин — это одно. И когда он думает о том, о чем думать не должен — это другое. Мимо пролетел фонарь, потом еще один. Водитель впереди не произнес ни слова за всю поездку: судя по всему, он давно научился не обращать внимания на разговоры своего босса. Тот продолжил: — Это кольцо, Андреа? То, что у тебя в кармане. — Он наконец повернул голову ровно настолько, чтобы видеть Кими боковым зрением. — Я видел его у Джорджа весь прошлый год. И позапрошлый тоже. Попался. Скрыть что-то от Тото было бесполезно — рано или поздно он все равно узнает. Парень ожидал чего угодно: выговора, приказа избавиться от безделушки, которая мешает концентрации, длинной лекции об имидже «Mercedes» и профессиональных границах. Тото только тяжело вздохнул, подтверждая свою догадку. — В твоем возрасте я тоже много думал. У меня тоже был человек… — В его голосе неожиданно прозвучали нотки ностальгии. Редкий момент, когда его броня давала трещину, обнажая живого человека за маской эффективного руководителя. Кими даже не подозревал, что тот способен на такую откровенность. Тото не договорил, усмехнувшись уголком губ: — Ладно. Я тебя понимаю. Думаешь, что мир крутится вокруг одного человека. Это нормально. За годы работы с Вольффом Антонелли научился читать его интонации, но такого он не ожидал. Тото никогда не говорил о себе — о том, каким был когда-то, до «Mercedes» и череды чемпионств, до 24-часовых гонок и той самой аварии на трассе Нюрбургринг. Кими не знал, что ответить, поэтому просто кивнул и снова отвернулся к окну. Конечно, он и раньше слышал многое о своем руководителе, но из интервью. Узнавать что-то из первых уст было совершенно другим ощущением. Светофор на перекрестке сменил цвет — красный, потом зеленый, — и машина продолжила путь. Тото на мгновение прикрыл глаза. Его обычно строгое лицо в полумраке салона казалось усталым и непривычно спокойным. — Джордж — твой напарник. Не жена, не девушка, не… — Вольфф сделал непонятный жест рукой, и тень от его ладони на мгновение прикрыла Кими от света фонарей, пролетающих мимо. — Короче, не WAG. Мне все равно, что у вас там происходит, пока вы приносите результат. Но если то, что у тебя в кармане, станет важнее результата — ты проиграешь еще до начала сезона. Я видел, как это бывает. Ты понял меня? Кими медленно кивнул. Пальцы в кармане сжали кольцо еще крепче. — Понял. Спасибо. — Отлично, — Вольфф взял телефон — экран вспыхнул ярко-белым. Теперь ему уже не было дела до парня — он быстро переключался между своими делами. — Не наглей, дитя. То, что я закрыл глаза на отсутствие твоей субординации сегодня, не значит, что нужно себя так вести. Разговор окончен. Завтра в семь жду на базе. Машина плавно затормозила у ярко освещенного входа в отель. Стеклянные двери отбрасывали на мокрый асфальт длинные золотистые блики, напоминающие драгоценности. Швейцар у входа переступил с ноги на ногу, глядя на прибывшего гостя. Тото, не отрываясь от экрана, неожиданно добавил: — И еще, Андреа. Я не против вас. Просто… будьте умнее. Сам знаешь — в паддоке и в FIA такие вещи не любят. Антонелли выбрался из теплого салона, пропитанного запахами парфюма и карамели, в сырую ночь. Туман рассеялся — над головой было темное небо и луна, равнодушная ко всему происходящему. Ледяной воздух вкупе с ветром мгновенно обжег щеки, шею и руки, заставляя сжаться от резкого перепада температур. От шума вечернего города — гула машин, скольжения шин по влажному асфальту, редких спешных шагов прохожих, которым не было дела до пилота рядом — голова шла кругом. Хотелось только одного — поскорее добраться до подушки и уснуть. Поднявшись в номер, парень даже не стал включать свет. Глаза, болевшие от яркого света софитов и вспышек, требовали спасительного мрака. Огромное панорамное окно пропускало внутрь лихорадочный свет от вывесок — реклама эпилептически мигала, освещая темный номер, отбрасывая причудливые тени. Куртка сползла с одного плеча и висела, готовая упасть — он снял ее и бросил на спинку стула. Он сунул руку в карман верхней одежды, после чего тяжело опустился в кресло у кровати. Итальянец медленно поднес руку к лицу, убирая кудри с лба. Достали они. Кольцо в полутьме едва заметно мерцало, ловило случайные отблески уличных вывесок, вспыхивало и гасло в такт огням за окном. Кими сидел неподвижно и смотрел на это мерцание, не пытаясь его остановить.

***

Он закрыл глаза, и память вернула его в 2025 — год безумства перед сменой регламента. Тогда парень ворвался в паддок подобно комете: юный, дерзкий, пришедший на смену легенде и, казалось, совершенно не знавший страха. После Формулы-2 мир «королевы автоспорта» оказался именно таким, каким Кими его себе и представлял: без передышки, без снисхождения к новичкам, с едким запахом раскаленного на солнце асфальта и бензина «Petronas», с бесконечным мерцанием кардиограммы данных на мониторах. Он знал этот мир наизусть — по записям гонок, которые пересматривал ночами, по трансляциям и кадрам с бортовых камер, по тому, как люди, которые никогда не сидели за рулем болида, разбирали маневры в комментариях и говорили о проблемах и ошибках пилотов с такой уверенностью, словно они профессионалы. Он, еще совсем зеленый, стоял в дальнем углу боксов «Mercedes», ожидая начала очередной гонки. Старался не мешать. Юноша завороженно наблюдал за тем, как Расселл работает с инженерами. Каждый его жест был лишен суеты — он не торопился, не нервничал и не делал лишних телодвижений. В те моменты Джордж казался ему не просто человеком, а ожившей греческой статуей. Каждое слово по радио звучало как приказ. Малейший сигнал — и механики, будто шестеренки одного огромного механизма, готовили боксы. Кими смотрел на это и думал: «Именно так выглядит абсолютная власть над скоростью и собой». И, конечно, кольцо — оно всегда было при Джордже. В одном из старых интервью он обмолвился, что это подарок отца. Кольцо мелькало в кадрах «Drive to Survive», блестело на подиуме, светилось во время трансляций, когда камера крупным планом брала пилота с кубком в руках. Неброское, на первый взгляд незаметное, оно всегда притягивало взгляд Антонелли.

***

Абу-Даби, 2026. Вечер, когда Кими сделал все, что было в его силах, чтобы Джордж наконец забрал заслуженный титул. Пусть он никогда не был близок с парнями из «McLaren», но в тот день он, сам того не осознавая, воплотил в жизнь их многострадальные «Papaya Rules», только в исполнении серебряных стрел. В другой вселенной Зак Браун, наверное, оценил бы это. Трасса пахла жженой резиной шин и приторно-сладким шампанским, которое оседало липкой пленкой на всем вокруг: на подиуме, на кубках, на рукавах комбинезонов, на волосах людей, которые уже не замечали этого. Повсюду слышались крики с трибун, треск фейерверков, взмывающих ввысь и рассыпающихся над трассой цветными искрами. Механики обнимались и обливались ледяной водой — их крики сливались в единый гул, сквозь который к своему новоиспеченному чемпиону крейсером двигался Тото Вольфф. Кими стоял поодаль — в отличие от остальных, он не чувствовал себя частью этого праздника. К нему подошли несколько пилотов — Олли, Макс и Льюис: короткие поздравления, быстрые объятия и теплые слова; всем хотелось поскорее завершить этот изматывающий сезон и уехать по домам. Третье место. Хороший результат. Отличный сезон. Парень чувствовал себя гостем на вечеринке, которую устроили не для него — для одного конкретного человека, который сейчас стоял в окружении команды и улыбался так, как, наверное, никогда прежде не улыбался. А потом толпа расступилась, и из нее вынырнула та самая знакомая фигура, о которой он думал весь день. — Оставь его у себя. Голос Джорджа звучал тихо. В нем слышалась неподдельная радость: веселье на вечно сдержанном лице, прищуренные голубые глаза. Чемпион был непривычно взъерошен, его идеальная прическа рассыпалась, а в глазах горел огонь, который Кими никогда не видел раньше. Возможно, раньше такого огня и не было. И прежде чем он успел сказать хоть слово или поблагодарить, Джордж снова исчез среди механиков, унесенный течением праздника. Кими смотрел ему вслед: секунду, две, три. Потом опустил взгляд на свою ладонь. В моторхоуме Антонелли сел на диван у стены в пустом помещении и поднес кольцо к лицу, внимательно рассматривая его. Оно ведь сопровождало их повсюду, блестело на крупных планах пресс-конференций, которые висели в инфополе месяцами. Кими замечал его, когда Джордж поправлял гарнитуру или делал пометки в телефоне, машинально прокручивал его перед квалификациями. Шампанское на пальцах сделало металл липким и скользким, но серебро все еще хранило тепло чужой кожи. У его напарника было уникальное чувство стиля: повседневная одежда отличалась практичностью и в то же время ноткой аристократичности. Он никогда не носил синтетику вне трассы, предпочитая натуральные ткани. На его запястьях часто можно было увидеть дорогие украшения, купленные им самим или подаренные ему спонсорами, однако это кольцо выглядело иначе. Простое серебро, без узоров на внешней стороне. Только легкие царапины говорили о том, что оно было у Джорджа уже долгое время. Кими повернул украшение к свету. На внутренней стороне, скрытой от посторонних глаз, таилась гравировка — лаконичная надпись «Victory». Буквы были нанесены резко, правда, время слегка сгладило их острые края. Парень надел кольцо на средний палец — для него оно оказалось великовато, чуть съехало к суставу, когда он попробовал опустить руку — и так и не решил, мешает ему это или нет. Итальянец просто сидел и смотрел, как украшение каждый раз ерзает туда-сюда. Снаружи шумел праздник: музыка, смех, чьи-то крики на итальянском, которые Кими понимал вполовину — диалект Болоньи немного отличался, и это «немного» иногда оказывалось размером с пропасть. Кто-то обливал кого-то оставшимся шампанским — слышался визг и хохот. В другой год он обязательно будет там, среди них. Сначала он пытался лгать себе, что будет носить кольцо временно, и при первой же встрече с Расселлом его вернет. Потом — что оставит его, чтобы троллить фанатов, которые по крупицам разбирают каждое взаимодействие пилотов. Оба исхода были удобными. Жаль, что ложными. Кими знал это с той же секунды, как кольцо оказалось на его пальце. Теперь оно принадлежит ему. Антонелли подумал о первом круге. О том участке телеметрии, над которым инженеры будут думать, пытаясь найти логику там, где ее заведомо нет. Гул резины, когда Джордж сорвал колеса в пробуксовку, и ту секунду, когда нужно было срочно принять решение — быстрее, чем успеваешь его осознать. Либо он, либо они оба. Сначала Кими решил, что любой здравомыслящий профессиональный пилот поступил бы так же. Этой уверенности хватило примерно на три секунды. Наверное, Льюис на его месте атаковал бы — в Катаре именно так и случилось, и те двое столкнулись. Хэмилтон выбрал себя. А Кими выбрал… человека, который шел к этому титулу всю свою жизнь, которому эта победа была нужнее всех. Который ее заслужил. «А он выбрал меня», — подумал итальянец. Чемпион мог оставить кольцо где угодно. Мог забрать его в межсезонье, мог выбросить в Персидский залив. Мог отдать коллеге, фанату, кому угодно. Однако Джордж нашел его в толпе — именно его, того мальчишку, который когда-то смотрел на него через экран. Отдал ему право быть рядом. Сезон закончился. Для всех — по-разному, но закончился. А для Кими Антонелли он только начал обретать смысл.

***

Парень щурился, чувствуя, как безжалостный свет холла рентгеном просвечивает его. Перед ним стоял Расселл, сохраняя ту самую безупречную грацию, выработанную годами перед камерами. Воротник плотно облегал горло, и итальянец отчетливо видел, как на шее напарника пульсирует напряженная венка. Все остальные его черты лица выглядели безупречно, лишь она выдавала то, что он находится на пределе. — Расселл, чуть левее. Антонелли, плотнее к нему. Нам нужно единство, парни! — Фотограф что-то выкрикивал на своем ломаном английском с незнакомым акцентом — то ли скандинавским, то ли испанским. Его суета казалась Кими забавной. Итальянец двигался легко, в отличие от Рассела, который выглядел как дорогой красивый манекен. — Ты слишком напряжен, Джордж, — сказал он напарнику. Тот не шелохнулся — его взгляд был направлен в объектив. Он явно ожидал от итальянца того же: стоять ровно и не делать ничего, что пришлось бы потом объяснять пресс-службе. Эта вечная тяга к тотальному контролю — над командой, над болидом, над другими гонщиками и над собственным лицом — всегда вызывала у Антонелли желание сделать противоположное. Желание швырнуть камень в это идеальное зеркало. Именно сейчас, когда все внимание было сосредоточено на их «совершенном дуэте», Кими решил поиграть с чемпионом и проверить того на прочность. Он уверенно, почти по-хозяйски обхватил его за талию, притягивая к себе одним движением — как будто это их ежедневная рутина, а не что-то новое. Кими почувствовал, как мышцы под его ладонью мгновенно превратились в сталь. Серебряное кольцо с гравировкой «Victory» жестко вдавилось в бок чемпиона через ткань комбинезона. След, оставленный собственным талисманом. Вспышка. Камера навсегда зафиксировала этот момент — два пилота «Mercedes», идеальное единство, широкие улыбки и этот триумф невероятной наглости. Наверняка пресса будет мусолить этот жест неделями, фанаты придумают тысячу и одну теорию про 6312, разбирая каждый момент их близости в интервью, и разнесут их по всем уголкам «X». Кто-то из поклонников точно заметит, что рука Антонелли лежит ниже, чем следовало бы; кто-то увеличит кольцо до пикселей и напишет об этом длинный пост в социальных сетях или снимет видео, которое наберет сотни тысяч просмотров. — Что ты творишь? — прошипел Джордж. Он едва заметно наклонил голову к кучерявой макушке итальянца — жест, который со стороны выглядел как близость, на самом деле был полон ярости. Победа. Кими промолчал и еще сильнее сжал пальцы на чужом боку. Он чувствовал жар, исходящий от Расселла сквозь ткань комбинезона — тот держится из последних сил. Итальянцу доставляло неимоверное удовольствие видеть, как тот теряет контроль от простого касания. — Непрофессионально — это давать всем понять, что тебя что-то смущает во время съемки, Джордж, — произнес он тихо. — Ты отдал мне часть себя. Смирись. Когда съемка закончилась, Кими убрал руку медленно — намеренно медленно, давая тому прочувствовать каждую секунду исчезающего касания. Отступил, словно последние пять минут ничего не происходило, поправил комбинезон и размеренным шагом направился в сторону Тото. За его спиной Джордж сделал глубокий вдох, и это был лучший комплимент, который он только мог услышать. Но его остановил голос Джеймса Эллисона. Тот произнес его имя особым тоном, который обычно не предвещает ничего хорошего — как будто у Антонелли были серьезные проблемы в пилотировании, и его необходимо срочно заменить. Кими сделал еще пару шагов по инерции и остановился. Эллисон, Дадли и Вольфф втроем стояли у самой дальней стены цеха под холодным светом ламп, уткнувшись в планшет Маркуса, и явно о чем-то спорили. — …я еще пробую симуляции, — говорил Эллисон, не отрывая взгляда от экрана, показывая своим коллегам данные. Голос у него был совсем уставшим, будто он бился над «Гипотезой Римана». — Но, если честно, все указывает на намеренный сброс тяги. Я не понимаю, почему. У него был выбор: рискнуть и пойти в атаку — и тогда либо они оба сходят, либо он проходит. В любом случае, с высокой вероятностью контакта. Вместо этого он убрал газ, потерял позиции и отдал победу Расселлу. Будто она его не интересовала. — Мог? — Маркус качнул головой, отрицая слова коллеги. — При той-то скорости? Если бы Расселл действовал агрессивнее, они бы оба сошли. Мы ведь обсуждали — это не риск, Джеймс, это русская рулетка. Кому нужен такой двойной DNF в финале сезона? Это тебе не износ планки. Ущерб был бы фатальным. — Вот именно, — Эллисон листнул экран, остановившись на том самом изломе телеметрии, который не давал ему покоя уже несколько недель. Как будто у него была заготовлена целая презентация про первый поворот Яс Марины и инцидент, произошедший на том гран-при. — Поэтому я и не понимаю. Вместо атаки он выбрал гарантированный проигрыш. Будто победа в гонке ничего для него не значила. А ведь благодаря ей он смог бы занять второе место в личном зачете. Маркус открыл рот, чтобы ответить, но его остановил жест Тото. Вольфф смотрел в другую сторону. Он раньше всех заметил итальянца, который стоял поодаль и подслушивал их разговор. Эллисон и Дадли обернулись почти одновременно. Все четверо молчали, погрузившись в тишину, нарушаемую гулом серверной. — Я слышал ваш разговор, — начал итальянец. Он сделал шаг вперед, сложив пальцы в замок перед собой. Джеймс тут же выпрямился и отстраненно кивнул пилоту — его явно застали врасплох. Маркус рефлекторно заблокировал планшет, словно это могло что-то изменить. Руководитель молчал, ожидая объяснений. Взгляд Кими был сосредоточен только на Эллисоне. — Это был не технический сбой, Джеймс. Вы правы. При входе в поворот я увидел его пробуксовку и понял, что он потерял управление болидом. Я мог продолжить атаку, но это означало бы идти ва-банк — вероятность контакта была очень высокой. В мои планы не входило выигрывать гонку за счет столкновения с напарником. Тем более когда последствия могли быть… разными. Старший инженер снял очки и медленно протер их краем футболки-поло — так он обрабатывал неожиданную информацию. Потом надел их обратно, посмотрел на итальянца и спросил тем же тоном, которым неделю назад допрашивал Расселла: — Зачем? Кими склонил голову, не сразу уловив суть. — Я уже ответил. — Нет-нет, — Джеймс покачал головой и быстро заговорил: — Ты сказал, что не хотел выигрывать так. Это не ответ на вопрос «зачем». Я говорю о причине. — Потому что для меня было важнее, чтобы выиграл он, — наконец произнес парень. Он перевел взгляд на планшет в руках Маркуса — знал, что за черным выключенным экраном прячется тот самый излом кривой, который он узнал бы с любого расстояния, а потом вновь вернулся к инженеру. Эллисон не ответил. Он даже не знал, что сказать — его взгляд потерял привычную сосредоточенность. Из всех версий, которые он гонял в голове три недели, победила та, которую он даже не рассматривал. Мужчина и не думал, что в этом мире все может быть так по-человечески просто. — Ты слишком позитивно мыслишь, будто вы с ним не просто друзья, а… — Маркус решил подать голос, но, не встретив поддержки ни в чьем взгляде, не стал продолжать. Тото шагнул вперед, скрестив руки на груди и мельком глянув на наручные часы — у этого человека одновременно было десять неотложных дел; казалось, он даже не знал, что такое отдых. — Ты утаивал эту информацию несколько недель, — задумчиво произнес руководитель, потирая подбородок. Тото никогда не повышал голос. Он посмотрел на Маркуса, который застыл, боясь вновь сказать что-либо, потом опять на пилота. — Пока наши инженеры проверяли симуляции, тратили время и искали объяснение… — он слегка прищурился. — Ответь: ты осознанно выбрал скрывать ее от своей команды? — То, что стояло за моими действиями, не ваше дело, — после короткой паузы ответил Антонелли. Это прозвучало так, будто он разговаривал с другом, а не с главой своей команды. Он уже признался в том, что намеренно отдал победу напарнику. Что еще можно было добавить? Терять было нечего. Эллисон набрал воздуха в легкие — и передумал отвечать. Кашлянул и нашел что-то очень интересное в узоре на полу. Тото смотрел на итальянца еще несколько секунд, словно видел его впервые. В его глазах мелькнуло что-то среднее между яростью от слов Кими и уважением к его наглости. После чего он, не оборачиваясь, бросил инженерам, стоящим за спиной: — Джеймс. Маркус. Вопрос закрыт. Дадли первым нарушил оцепенение. Коротко кивнул, подхватил папку и направился к выходу. Джеймс двинулся следом, сохраняя молчание. Он придержал тяжелую дверь для коллеги и аккуратно прикрыл ее за собой. Дверь закрылась, отсекая две фигуры от остальной базы. В помещении стал слышен фоновый, медитативный гул серверных. Расселлу этот белый шум помогал сосредоточиться. Антонелли он только раздражал. — Мне нужно закончить пару дел, — произнес Тото наконец, кивнув в сторону выхода. В этот момент в кармане брюк настойчиво зажужжал телефон. Он сразу же ответил и прижал аппарат к уху, даже не взглянув на экран. — Да, я на связи. Начинайте без меня, — сообщил он в трубку и уверенно зашагал в сторону двери. — Андреа, подожди меня на улице. Нам есть о чем поговорить. Антонелли дождался, пока он останется совершенно один, и достал телефон. Он открыл чат с Джорджем, задержал палец над клавиатурой, и быстро набрал: «Ты сейчас где?» Сообщение показалось слишком прямым, но парень не стал его изменять и сразу отправил. Парень смотрел на экран, ожидая, когда появится отметка о прочтении, но ничего не происходило. Он подождал еще, будто давая Джорджу шанс не испортить все окончательно. Ничего. Несколько секунд — ничего. Еще несколько — все то же самое. Антонелли сжал телефон в ладони. Если тот не отвечает, значит либо избегает, либо уже ушел. Обе версии его не устраивали. А раз Расселл вновь пытается уйти от разговора… Кими направился к выходу, чтобы дождаться Вольффа.

***

Уже ночью парень снова всматривался в экран телефона. Яркий прямоугольник был единственным источником света, выхватывающим из темноты его глаза, щеки, губы, сжатые в тонкую линию, и пальцы, замершие над клавиатурой. Он несколько раз начинал печатать, не зная, с чего начать разговор. Сухие фразы про тренировки звучали фальшиво. Вопрос про еду в столовой — глупо. Что-то про кулер в коридоре, который не работает уже третью неделю — совсем абсурдно. Все, что Кими пытался написать, было неподходящим, но прямо обратиться к Расселу он не мог. Весь вечер в голове крутился взгляд Джорджа в тумане на парковке — не вписывающийся ни в один привычный образ безупречного чемпиона. Ярость британца была слишком нетипичной даже для такого любителя пожаловаться. Новый сезон еще не начался, а Расселл уже проиграл. Он позволил своему настоящему «я» проявиться сквозь фасад профессионального гонщика. Но парень не хотел, чтобы тот вновь заперся в своем мире. Ему хотелось узнать Расселла… настоящего. Наконец, отбросив все попытки начать светскую беседу, он быстро напечатал несколько слов, не дал себе возможности перечитать и просто нажал «отправить»:

«Ты сказал, что зря отдал мне кольцо, считай, что Тото спас тебя сегодня. Или меня). Доброй ночи, Джорджи».

Короткая вибрация подтвердила, что сообщение было доставлено. Кими отшвырнул телефон на другой конец кровати, словно тот превратился в раскаленный кусок стали. Он не хотел увидеть статус «прочитано». Не хотел снова и снова ждать ответа, который может и не прийти. Лицо залил горячий румянец, такой неожиданный и неуместный, а сердце колотилось о ребра так сильно, словно он только что проехал квалификацию на пределе возможностей, как в Шанхае.

***

На другом конце города, в тишине своей безупречно убранной квартиры, Джордж Расселл замер, глядя на неожиданно вспыхнувший экран. Он только что закончил изучать отчет и потянулся к чашке остывшего чая — и едва не пролил его, увидев имя. Сначала он подумал, что это сообщение от Тото или от кого-то из прессы — только они позволяли себе писать в такой поздний час. Чемпион прочитал сообщение. Один раз. Второй. Третий. Эта скобка в конце — похожая на дерзкую, самодовольную ухмылку Антонелли, заставила пульс подскочить. «Джорджи». Так его называла только мать, когда ему не было и семи лет, когда он возвращался с картинга в пыльном комбинезоне, а она встречала его на пороге. Никто, кроме этого парня, не мог вот так по-собственнически ворваться в его личное пространство с этим идиотским прозвищем. Он представил себе Кими в эту минуту — наверняка тот сидит в темноте, взъерошенный, с этим невыносимым блеском в глазах, наслаждаясь своей маленькой победой над спокойствием напарника. Ему хотелось огрызнуться, восстановить дистанцию, сказать что-то холодное и правильное. В строке статуса было написано: «был в сети три минуты назад». Он начал печатать, стер. Начал еще раз — и снова стер. Посмотрел на экран, на мигавший курсор. Его пальцы потянулись к клавиатуре, пока мозг не до конца осознал происходящее:

«Зря Тото спас тебя сегодня. Учти, разговор мы не закончили. И перестань называть меня так».

А затем, демонстрируя полную капитуляцию и поднятый белый флаг, он добавил:

«Спи уже. И больше не пиши мне в такой час. До завтра».