Our victory

С того вечера на парковке прошло ровно пять суток. Джордж считал каждый час — для него эти дни растянулись в бесконечную череду попыток вернуть себе утраченное равновесие. Дополнительные круги на беговой дорожке, где по утрам шаги отдавались глухим эхом; пара подходов в силовых упражнениях, пока зал не наполнился людьми; холодный душ до онемения конечностей; работа с документами, в которых Расселл упрямо перечитывал одни и те же строки по несколько раз, словно пытаясь дрессировать пса, а не работать. Иногда это срабатывало — концентрация возвращалась на несколько минут, не больше, — но затем все становилось как прежде. Жизнь на базе «Mercedes» оставалась неизменной — она, как всегда, гудела, как улей перед медосбором: приближение первых тестов электризовало воздух, и работа не останавливалась ни на минуту даже в коридорах. Где-то постоянно хлопали двери, работники переговаривались по рациям. Механики и инженеры слаженно трудились рука об руку. В столовой стало заметно оживленнее — повара начали готовить больше, и тарелки с высокобелковой пищей исчезали быстрее, чем успевали остыть. Кулер, который еще недавно служил предметом шуток, наконец был отремонтирован. Даже кофемашина в холле, казалось, работала с удвоенной скоростью. После размеренного декабря команда переключилась в другой режим, где не оставалось места медлительности. Так как обещанные данные по аэродинамическому пакету оба пилота не предоставили, Тото Вольфф принял волевое решение — получить их насильно. Формально — чтобы ускорить процесс, на деле — создать условия, где нельзя будет отлынивать. Джорджа и Кими «пригласили» в малый кабинет для совещаний, чтобы они смогли заняться делом в спокойной обстановке. Формулировка сообщения, полученного по почте, была вежливой ровно настолько, чтобы не казаться приказом, хотя оба прекрасно понимали, что это именно он. Кабинет находился в конце коридора, где без особой необходимости люди появлялись редко. Узкое помещение с одним длинным столом, дополнительным рабочим компьютером, парой стульев и ровным светом ламп, от которых быстро уставали глаза — комната, лишенная всего, что могло бы отвлекать. Ни окон, ни украшений — ничего. Воздух был слегка затхлым, будто помещение проветривали исключительно по праздникам. Идеальное место, чтобы работать. Ну, или сойти с ума — в зависимости от обстоятельств. Расселл зашел внутрь первым. Он поставил ноутбук в центр стола, планшет слева — с той педантичностью, которая давала хоть какое-то ощущение контроля. Пишущие ручки британец выровнял с почти механической точностью, добиваясь идеальной параллели, и только после этого поставил стакан с водой — строго по правую руку. Когда дверь за его спиной тихо щелкнула, мужчина не обернулся. Ему стоило лишь услышать шаги и почувствовать движение рядом — и он насильно заставил себя уставиться в одну точку в мониторе. Текст перед глазами расплывался, однако Джордж упрямо продолжал смотреть туда, будто это могло ему помочь. — Привет, — бросил Кими, садясь на свободный стул рядом с британцем. От парня веяло ароматом свежести и чем-то цитрусовым — видимо, он только что с улицы. Его одеколон напоминал ту самую Барселону: изнуряющая жара после практики, разговор, который начался с рабочих деталей и незаметно скатился в сплетни и смех, и тот самый аромат с кислинкой, въевшийся в ткань дивана и преследовавший чемпиона везде, куда бы тот ни пошел — в боксах, на фан-зоне, в коридорах, где итальянец проходил мимо. Расселл проморгался, отгоняя от себя воспоминание, и сильнее сжал ручку, чувствуя, как пластик вдавился в руку. «Не сейчас. Только не сейчас». — Ага, привет, — кое-как отозвался он, не поднимая головы. Краем зрения он поймал, как итальянец окинул взглядом идеально выстроенный ряд ручек и усмехнулся уголком губ — то ли одобрительно, то ли насмешливо. Этот жест означал что-то вроде «наша дива такая предсказуемая». Антонелли не спешил открывать ноутбук и подключаться к работе: сначала откинулся на спинку стула, вытянул ноги, сложил руки на животе и какое-то время смотрел на голую стену напротив, будто пытался там что-то разглядеть. Затем перевел взгляд на профиль напарника. Расселлу хотелось обернуться, рявкнуть что-то вроде: «Что ты пялишься?», но он подумал, что надоедливого человека лучше всего перетерпеть. И, что важнее, не реагировать на него. Наконец итальянец потянулся к ноутбуку. Щелкнул мышью, что-то пролистал. Британец тоже открыл файл, заставляя себя пройтись по тексту с самого начала в третий раз, хотя уже знал содержимое почти наизусть. Строки тянулись одна за другой, слова превращались в набор символов, складывались в знакомые формулировки, но смысл постоянно от него ускользал. Несколько часов они действительно работали. Это было почти нормально, хоть и непривычно. Джордж даже позволил себе поверить, что так будет и дальше: они закончат задание, придут к общему мнению, отправят Вольффу этот отчет и разойдутся, не затрагивая произошедшее на той неделе. Именно тогда Кими чуть сдвинулся на стуле, и рукав его серого худи задел запястье Джорджа. Грубая ткань скользнула по коже, оставив после себя ощущение тепла. Расселл постарался не реагировать, поймал взглядом первую попавшуюся строку на экране и принялся ее читать в пятый раз. Мужчина дочитал до конца и понял, что не запомнил из нее ни слова. Начал снова. Уже в шестой раз.

***

Несколько часов спустя кабинет, изначально казавшийся просто тесным, превратился в вакуум — тишину нарушало лишь монотонное гудение системы охлаждения ноутбука. Воздух застоялся, и дышать было тяжело. По-видимому, из-за нехватки кислорода Джордж начал замечать все вокруг: шорох одежды, когда Кими менял позу, неритмичное постукивание кроссовок о ножку стула — привычка, от которой тот так и не избавился. И самое невыносимое — тихий цокот серебряного кольца о поверхность пластикового стола. Звуки врезались в сознание, как метроном, как сигнал, повторяющийся снова и снова. Расселл ловил себя на том, что отсчитывал интервалы между этим постукиванием, пытаясь подстроиться, подчинить себе хотя бы этот ритм. Каждый раз, когда кольцо касалось стола, в голове всплывал тот вечер. Джордж помнил, как размытыми пятнами горели фонари, как влажный воздух оседал на одежде, как Кими стоял бок о бок с ним. И помнил, как в тот момент из-за дверей появился Тото, помешав своим пилотам сделать что-то непоправимое. Тогда это казалось спасением. Или помехой. Он так и не решил. Тогда Расселл думал, что сошел с ума от усталости и декабрьского одиночества. Но теперь, зная, как Кими смотрел на него все эти годы — не как на напарника, не как на соперника, а как на нечто недосягаемое — прежние объяснения перестали работать. Кольцо перестало быть подарком или талисманом — оно стало чем-то вроде признания, которое чемпион сделал самому себе задолго до того, как решился об этом даже подумать. Если раньше все можно было списать на усталость, сейчас за это нужно было отвечать. Живая привязанность пугала больше, чем любой технический сход. С авариями иначе: у них всегда есть причина, всегда можно найти ошибку, разобрать ее по секундам на следующем брифинге, исправить к следующей гонке. Чувства не спрячешь за профессионализмом. Их нельзя отложить или оптимизировать под условия. Они просто есть. Цоканье внезапно прекратилось. Джордж почувствовал, как Кими замер, и краем глаза увидел, что напарник смотрит прямо на него. — Ты смотришь на эту страницу уже пять минут, — устало произнес итальянец, прикрывая зевок рукой. — Хотя мы закрыли этот вопрос еще в шесть вечера. А сейчас почти восемь. Его голос, лишенный привычного азарта, казался хриплым — парень тоже потратил все силы на многочасовую работу за экраном. Теперь он уселся в кресло-мешок, вместо стула на колесиках: ноги вытянуты, голова чуть запрокинута, глаза глядят в потолок. Под безжалостным светом ламп его лицо было бледным, почти прозрачным; кудри смялись за день, совсем перестав слушаться своего хозяина и превратившись в ураган. Полная противоположность прямому, напряженному и при этом такому же уставшему Расселлу. — Я проверяю целостность данных. Наша работа требует внимания к деталям, — британец попытался придать голосу свою фирменную уверенность, но звучал скорее как монотонный университетский профессор. — Ага, конечно. — Кими подался вперед, опираясь локтями о колени. — Просто признайся: ты пытаешься не смотреть на меня. Поэтому и витаешь в облаках. Джордж, наконец, оторвал взгляд от экрана, и их глаза встретились — холодный океан против темного азарта. — После того разговора ты ходишь по базе как привидение, — В интонациях Антонелли вдруг прозвучало что-то до боли знакомое — так с Джорджем разговаривала мама, в детской, когда он в последний раз был дома. Чемпион удивленно поймал себя на мысли, что у этих двоих есть общие черты; в другой реальности, более щадящей, они наверняка могли бы найти общий язык. — До этого только и делал, что пялился на меня. А теперь уходишь из столовой, завидев меня у входа. Перенес тренировку на пять утра, чтобы не пересекаться в зале. Ты так боишься того, что я о тебе знаю? — Хватит, — выдохнул чемпион почти умоляюще. За последние дни он разучился говорить твердо и уверенно, как раньше, когда его напарник только пришел в Формулу-1. Словно британец — новичок, несмышленый щенок, а итальянец — его уверенный старший брат. — Ты отдал мне кольцо, которое носил годами. И теперь убегаешь. Крышка ноутбука захлопнулась с резким звуком, отозвавшимся эхом от белых стен. Расселл резко встал — стул скользнул по полу с противным скрежетом, будто металл об асфальт. Мужчина начал собирать вещи, не глядя на встревоженное лицо напарника. Да какие здесь братья? Они даже поговорить нормально не могут. — Мы закончили на сегодня. Отчет готов и отправлен на сервер. Все оставшиеся вопросы обсудим завтра с инженерами. Слова из его уст звучали как слова Тото по окончании брифингов. В них не было ничего, кроме желания как можно быстрее покинуть комнату. Он краем глаза замечал холодное мерцание серебра — кольцо преследовало, не давая забыть о себе. И если раньше Расселл избегал даже случайного взгляда в его сторону, то теперь, наоборот, не отводил глаз. Именно поэтому ему нужно было уйти. — Да стой же ты! — выкрикнул Антонелли и вылетел в коридор следом. Джордж услышал его голос, но остановился не сразу — лишь замедлил шаг, пока ноги не привели его к проему в столовую. Ряды одинаковых столов тянулись вглубь, выстроенные в строгом порядке. Стулья были перевернуты, ножки смотрели вверх. Пространство казалось заброшенным. Здесь не было ни привычного шума, ни голосов — только тишина, где было слышно собственное дыхание. — Знаешь, — Кими наконец догнал его и остановился рядом, шумно дыша. В отличие от Джорджа, он не делал вид, что все хорошо. Из его голоса исчезла привычная дерзость —осталась только горечь, и от того слова казались чужими, непривычными. — Я ведь действительно на тебя злился. И не из-за слов на парковке, а из-за того, что ты отталкиваешь меня, хотя сам этого не хочешь. Слова попали точно как пули. Британец не ответил. Он даже не попытался противостоять напарнику — лишь резко развернулся и зашагал в сторону раздевалки, будто это могло помочь. Мужчина чувствовал взгляд на своей спине, ожидая, что Антонелли пойдет за ним, но он остался стоять на месте. Итальянец провожал взглядом, пока шаги Джорджа не стихли за поворотом. Тогда он выдохнул и прислонился спиной к холодной стене. Глаза неприятно защипало — то ли от усталости, то ли от чего-то другого, чему он отказывался давать имя. Парень провел ладонью по лицу. — Идиот.

***

Внутри раздевалки царила темнота. Этого все равно недоставало, чтобы спрятаться. Тусклые лампы под потолком давали ровно столько света, чтобы не наткнуться носом на металлические шкафчики. Пахло резиной и смазкой для сцепления — запахи, которые он знал с детства, с первых картинговых сезонов. Десятилетний Джордж стоял у трассы после проигранной гонки, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже следы. Вокруг шумели карты, кто-то радовался, кто-то из родителей громко обсуждал со своим ребенком, какое тот хочет мороженое. А сам Расселл своими голубыми глазами смотрел на траву прямо перед собой, стараясь не заплакать от обиды. Стив находился рядом и молчал, смотря на своего сына. Не утешал, не утверждал, что все будет хорошо. «Ты мог лучше». Сейчас он чувствовал то же — только вместо отца был Кими, и вместо результата он требовал честности. Британец услышал шаги. Они приближались, становились громче, отчетливее, и у него оставалось все меньше времени, чтобы решить, что делать дальше. Взгляд уперся в серый металл дверцы. Шкафчик был исцарапанным, со старой вмятиной в правом углу и чьей-то наклейкой, наполовину отодранной, оставившей после себя липкий след. Джордж изучал его с такой сосредоточенностью, словно, если смотреть так достаточно долго, напарник его не заметит. — Хватит убегать! — Кими нашел его и догнал — почти врезался, сокращая дистанцию до минимума. — Повернись. — Нет. — Джордж. Расселл все-таки обернулся. Они стояли лицом к лицу. Разница в росте заставляла Кими смотреть снизу вверх, однако в его позе было столько уверенности, что британец почувствовал себя загнанным в угол. Выход был в двух шагах, но Джордж вдруг ясно понял, что не может уйти — ведь это значило бы признаться себе, что все-таки трус. Бояться нельзя. Чемпионы не боятся. — Ты отдал мне его, — парень не отступил. Каждое слово звучало так, как будто он прокручивал этот разговор в голове не один раз. — Не выбросил, не забыл в отеле или в моторхоуме. Отдал мне лично в руки. Ты понимаешь, что это было? Взгляд Расселла лихорадочно метался по лицу напарника, цепляясь за мелкие детали: бисеринки пота у виска, завиток волос, прилипший к шее, сбившееся дыхание после беготни по коридорам. Он прекрасно знал это лицо. Два сезона, два бесконечных года, чемпион видел его почти ежедневно — на экранах, на фотографиях, на расстоянии вытянутой руки. Знал, как Кими хмурился перед квалификацией, как щурился на ярком солнце в Мельбурне, как кусал губу, когда злился. — Это ошибка. — Верил ли сам Джордж в это? Пожалуй, нет. — Опять врешь, — итальянец произнес это без какой-либо злости — лишь констатировал факт. — Ты врешь мне, врешь себе и делаешь это уже несколько недель. Я знаю, как ты выглядишь, когда тебе всё равно. Сейчас не тот случай. — А что это, если не ошибка? — выдавил британец. Слова не шли, застревали в глотке, не складывались в привычные, выверенные опытом формулировки — и это само по себе было чем-то новым. Ему всегда было что сказать в любой ситуации, на любой пресс-конференции, перед любой камерой. — Я чемпион мира, Кими. На мне контракты, спонсоры, команда, Вольфф. Это никому не понравится. — Мне плевать, что им не нравится. — А мне нет! Расселл непроизвольно взмахнул рукой, но остановил себя в последний момент. Он сам не понял, куда именно направляет удар: в металлическую дверцу шкафчика, в пустоту или в кого-то. Пальцы разжались с усилием, и тыльная сторона ладони легла на металл шкафчика. Холод въелся в кожу, отрезвляя, возвращая контроль. Мужчина смотрел на собственные пальцы, белеющие от напряжения, на фоне серой поверхности, на то, как они едва заметно дрожат. Эта дрожь уходила глубже — в мышцы, в голос. — Мне с детства вдалбливали одно и то же: «Будь лучшим. Будь идеальным. Не дай слабину». Семья поставила на меня все — деньги, время, годы. Я думал, что перестал чувствовать. Британец убрал ладонь со шкафчика. Взгляд скользнул вглубь раздевалки, по рядам дверец. Все они выглядели одинаково — ровные, холодные, закрытые. Как и он сам до знакомства с Кими. — А потом пришел ты. Со своим талантом, с этой дерзостью, с тем, как ты смотрел на меня… И я впервые за очень долгое время позволил себе думать о чем-то ином, запретном. Это неправильно. — Джордж. Кими поднял руку. Серебряное кольцо поймало слабый отблеск лампы, напоминая чемпиону о его собственной капитуляции. — Я притормозил в Яс Марине не потому, что испугался столкновения. Ты это и без меня знаешь. И всё равно стоишь здесь и говоришь про контракты и спонсоров. — Это погубит нас обоих. — Что-то в груди болезненно сжалось, сама мысль об этом давила, не давая дышать нормально. — Если мы перейдем эту черту, обратной дороги не будет. Мы все еще соперники. Мы делим каждый дюйм трассы, каждую долю секунды, мы работаем на одну команду, просыпаемся с одной и той же целью и мыслью в голове, мы… — Мы уже перешли. — Антонелли медленно и задумчиво провел тыльной стороной ладони по его предплечью. Касание было легким. Металл кольца ощущался через рукав. — Посмотри на меня. Пальцы поднялись выше — осторожно касаясь шеи, задерживаясь на мгновение, прежде чем дойти до линии губ. Холодный металл лег на горячую кожу в ожидании. Контраст казался слишком резким. Британец подчинился. — Скажи мне, если хочешь, чтобы я ушел, — прошептал Антонелли. Джордж поднял взгляд, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров — можно было различить каждую деталь, каждый вдох. — Скажи — и я уйду. И мы останемся просто коллегами и напарниками. Клянусь. Это был последний шанс спастись. Последний шанс отступить. Вернуть все на круги своя. Спрятаться за выстроенный годами фасад. Вернуться к той версии себя, которая не допускает ошибок, не позволяет себе слабостей; версии, которую семья строила с самого детства. Достаточно было одного слова. Губы не слушались. Он вспомнил, как впервые увидел Кими в паддоке — еще мальчишку, который смотрел на него не с тем восхищением, какое обычно бывает у фанатов или соперников. Это было другое, более пугающее чувство. Раньше это казалось мелочью, Расселл отмахнулся, решив, что со временем это пройдет, растворится в рутине. Не прошло. Вместо того, чтобы отступить, Джордж резко, почти судорожно схватил Кими за запястье — ту самую руку, где поблескивало кольцо, — и почувствовал под пальцами его пульс — быстрый, нервный. Такой же, как его собственный. — Я не могу, — произнес чемпион. — Проклятье, Кими… я не могу тебя отпустить. Я думал, что стоит только подпустить кого-то, кто считается врагом, — и все, что я строил, рассыплется как карточный домик. Что я потеряю себя. Антонелли промолчал, тихо дыша. Потом тихо рассмеялся — совсем он не поверил, что это, наконец, случилось, что столько недель ожидания и столько недель сопротивления закончились именно так. «Да, идиот, — подумал итальянец. — Мы оба идиоты». Парень так боялся ошибиться. Боялся, что все эти попытки держать дистанцию, все эти сомнения, тот взгляд, касания, кольцо — все это игра его воображения, юношеская глупость. — Ох, Bellо. Sei semper nel mio cuore. — Он не убрал руку. Напротив — накрыл пальцы Джорджа своими. — Как видишь, у тебя есть я. И это не так страшно, да? — Я тоже рад этому, Ки… — Джордж запнулся на полуслове. — Андреа. Зови меня Андреа.

***

Когда они вышли на парковку, ночной воздух встретил колким холодом. После теплого полумрака внутри здания этот контраст казался спасительным. Рядом с Джорджем Кими поежился, чуть сутулясь, и зябко повел плечами в попытке согреться. Его легкая куртка совсем не годилась для английской ночи: тонкая ткань не держала тепло, и от ветра, гулявшего по улице, она не защищала от слова совсем. Расселл и сам невольно дернул плечом, хотя был тепло одет. — Моя машина здесь, — сказал он, указывая на черный «Mercedes», хотя в этом жесте не было необходимости — итальянец прекрасно знал его автомобиль. — Сегодня подброшу тебя до отеля. Кими кивнул молча. Его зубы едва заметно стучали, и Джордж, не раздумывая и лишь коротко выругавшись про себя, снял свое пальто и набросил тому на плечи. Ткань легла крупными складками, Антонелли хотел было возразить, но британец быстро запахнул воротник, задевая пальцами холодную кожу на шее. — Не смей простудиться, — буркнул он, отводя взгляд. В темноте парень, едва доставая макушкой до плеча Джорджа, выглядел беззащитным: чуть ниже ростом, в слишком большом пальто, с покрасневшим от ветра носом. Но так казалось лишь на первый взгляд — на его лице была написана та самая уверенность, от которой у Джорджа всегда перехватывало дыхание. В машине было тихо. Британец завел двигатель, включил печку на максимум и некоторое время сидел, ожидая, когда салон прогреется. Теплый воздух начал постепенно заполнять пространство, и стекла запотели по краям. Кими по-хозяйски устроился на переднем сиденье, откинул голову и закрыл глаза, словно этот автомобиль принадлежал ему, а водитель был здесь гостем. Расселл положил руки на руль, ощущая под пальцами гладкую кожу, и подумал о том, что всего двадцать минут назад этими же пальцами он сжимал чужое запястье, чувствуя под ними бешеный пульс. — Я включу свою музыку, — итальянец приоткрыл один глаз, и в нем снова заплясали те самые черти, которые так злили чемпиона последние недели. — И вообще… не находишь, что чего-то не хватает? — Чего именно? — Ну… — Кими театрально вздохнул и развернулся к нему. — Я страдал неделями. Разве я не заслужил поцелуй за все те мучения, что ты мне устроил? Он многозначительно замолчал, ловя любую реакцию. Джордж медленно повернул голову. Взгляд скользнул по губам Андреа — тот, почуяв сладкий вкус победы, подался вперед, прикрывая глаза. Но вместо мягких губ итальянец почувствовал быстрый, но сильный щелчок по кончику носа. — Ай! Антонелли тут же отпрянул и обиженно надул губы, недовольно морщась. Выражение получилось настолько искренним, что Расселл не смог сдержать улыбку. — Ты серьезно? — Маловат ты ещё для таких запросов, Андреа, — ответил тот, уже не скрывая усмешки. — Вот получишь свое первое чемпионство — и тогда, возможно, мы вернемся к этому вопросу. — Возможно? — Кими фыркнул, потирая свой бедный красный нос. Он еще не успел оправиться от холода, а уже получил. — А если я скажу, что титул мне не нужен? Что тогда? — Тогда будешь ходить с красным носом вечно. Выбирай сам, — чемпион отвернулся обратно к рулю, пряча улыбку, но его голос оставался веселым. — А пока… можешь поставить свою итальянскую попсу. Так уж и быть, сегодня я проявлю снисходительность к твоему ужасному музыкальному вкусу. — Что у тебя за стереотипы? — Парень уже вовсю копался в настройках Bluetooth на телефоне, чтобы подключиться к машине. — Попса? Я не хочу, чтобы твои нежные британские уши завяли от прекрасного итальянского пения. Нам еще нужно доехать целыми, чемпион. Через минуту салон наполнился ритмичным битом одной из любимых песен итальянца. Джордж не стал жаловаться. Он даже не попытался.

***

Едва качнувшись, машина мягко затормозила у тротуара. Музыка стихла. За стеклом желтый свет фонаря разбивался о влажный асфальт. Кими потянулся за сумкой на заднем сиденье — намеренно медленно, растягивая момент. Теплый салон не очень-то и хотелось покидать. — Значит, только после титула? — Он взялся за ручку двери, но не спешил открывать. — Ты понимаешь, Джорджи, что это очень плохая мотивация для твоего напарника? Теперь я буду пытаться обойти тебя абсолютно везде. — Я на это и рассчитываю. Этот парень невыносим — и именно это делало Кими таким привлекательным. Антонелли вышел из машины под мягкий желтый свет уличного фонаря — холод сразу же заставил его втянуть голову в плечи. Он направился ко входу в отель, небрежно перекинув рюкзак через плечо. Ему совсем не хотелось уходить. — Только не разбей машину в порыве страсти, — добавил Джордж вслед, зная, что парень точно его услышит. — Не снова, Андреа. Кими посмеялся в ответ на слова Расселла и коротко махнул рукой на прощание, остановившись у автоматических дверей. Серебряное кольцо на пальце поймало свет фонаря и вспыхнуло на секунду, как в Яс Марине, когда Джордж еще не знал, что именно он отдает, — но тут же погасло, когда тот исчез внутри здания. Улица опустела. Расселл нажал на кнопку и поднял стекло. Он посмотрел на руки, лежащие на ободе руля, — пусто, без единого украшения. Странно. Теперь эта пустота его совсем не заботила. Она больше не казалась потерей. Он потянулся к телефону, открыл заметки и написал:

«12 января. Кольцо все еще у него. Я рад».