Точка росы

Такэмура тряхнул головой. Их соперники разошлись как следует, спарринг из приличного и подчиненного законам дзёдзюцу превратилась в настоящую схватку, раскрученную азартом, полную обмена обидными и смешными, но все же чувствительными ударами по заднице и икрам. Ода относился к процессу чуть серьезнее, чем требовалось, но их связка с Такэмурой была слишком хороша, чтобы разница в настроении стала причиной ошибок. – Такэмура-сан, ну что вы его так прикрываете! – Хотару, в очередной раз получив шестом под зад, перекатилась и пружинисто поднялась на ноги, заливаясь смехом. – Даже потрогать нельзя? – Аи прокрутила свой дзё в руках. Пилоты "Гейши" разошлись, окружая стоящий спина к спине экипаж "Ронина". Такэмура усмехнулся, шутливо погрозив своим дзё: его самого трогать можно (чем Аи и Хотару, помнится, вполне себе воспользовались сразу после того, как сдали экзамен, а воспоминания о тестовых дрифтах с Такэмурой были еще свежи), но вот к своему пилоту он не подпустит. Нападки были не серьезными, по Оде издалека было видно, что шуточек на сексуальную тему он не поймет, а шутить с теми, кто не разделяет, не интересно. Зато Такэмура вполне себе реагировал – в правильном русле, в рамках упражнений. Хотару сделала короткий поклон, обозначая начало нового круга, и пошла в атаку. За спиной Такэмуры один за другим звучали щелчки столкновений дзё Оды и Аи. Многолетний опыт парных спаррингов научил Такэмуру чуть чаще смотреть вниз. Хочешь знать, что сделает соперник? Смотри в ноги. Хочешь знать, что сделает его партнер? Смотри в ноги. Узкие и маленькие ступни Хотару казались слегка неподходящими ее высокому росту, но на самом деле идеально подходили "Гейше", которая словно семенила на цыпочках. Аи была чуть ниже, но тоже с маленькими ступнями. Она напоминала лисичку – компактная, с совсем узкими широко разнесенными глазами и мелкими зубами, которые нередко обнажались в широкой улыбке. Такэмура подпрыгнул, накидывая руки с зажатым а них дзё на шею Хотару на манер удавки, навалился всем весом, заставляя ее присесть, одновременно чуть отводя назад ногу и утаскивая ее за собой, разворачивая Оду лицом к пустому пространству и меняя их местами. Улыбка Аи превратилась в оскал: ее дзё замер в десятке сантиметров от макушки Хотару. – Два-два, – выдохнула Хотару, отпущенная Такэмурой из захвата. Такэмура помнил ее тело более мягким. – Что вас связывает с ними? – Ода выждал. Он не спросил сразу – тихо или открыто. Не спросил, стоило им закончить тренировку и оказаться в раздевалке. Он дал себе время остыть (если можно было остыть под душем той температуры, что он выбирал), и лишь сейчас, нанося на синяк мазь для быстрого рассасывания, все же заговорил. Такэмура прекрасно понимал, о чем Ода спрашивал, однако ответ не был историей, которой обладал один только Такэмура. И Ода знал это, задавая свой вопрос. – Я тестировал их на пригодность к дрифту. – И только? – Ты получил ответ, Ода. Хочешь знать больше – спроси их самих. Ода фыркнул прямо-таки зло: даже если бы ему хватило идиотизма спросить, ответ был бы точно таким же. И не потому, что они так договаривались, а потому что это было то, что Оде не следовало знать. Давно на Такэмуру не злился собственный пилот. Лет эдак восемнадцать. Или около того. Ода шел рядом торопливо, не глядя по сторонам. Проявившаяся у него способность испытывать голод в данный момент раздражала его неимоверно. Сдержанный и холодный воспитанник самураев оказался под этой маской полным страстей и желаний. Иронично, что все встреченные Такэмурой самураи были устроены по такой схеме. В горле кислым отдалось воспоминание о том, как еще-пилот Такэмура пришел к уже-не-пилоту Фудзимори и обнаружил, что это он навязывал отношения, которые между ними были почти десяток лет, а Фудзимори ничего такого не хотел, и "это все дрифт". Фудзимори еще и женился меньше чем год спустя после того, как перестал быть пилотом Егеря. Что скажет ему Ода, если перестанет быть пилотом Такэмуры? По традиции, разумеется, по совершенно не зависящей от Такэмуры причине. В связи с внешними обстоятельствами, не имеющими к пилоту, который считался плохой приметой, никакого отношения. Такэмура бросил на Оду косой взгляд. "Смотри, не опозорь нас," – вспомнился громовой голос младшей Ода. С Сандаю станется покончить с собой, не перенеся позора: он не выдержал, не осилил. И не важно, что послужило причиной. Такэмура посмотрел в небо. Небо было голубым и чистым, и только по краю было подернуто тонкой вуалью облаков, которые тонким хвостиком спускались куда-то за административное здание, отчего казалось, что это вовсе не облака, а дым от сигарет, Ямамото-теперь-единственного, чья тощая фигура сейчас виднелась в курительном углу, скособоченная и похожая на палочку для еды, которую сломали, а потом склеили скотчем. Такэмура вернулся мыслями к Оде. К удивительно сильному мальчику, который отчасти тратил свою силу на борьбу с собой же. С ним было сложно, но Такэмура не жаловался, сложное его не раздражало, тем более, что Ода был сложносочиненный, красивый, с этими своими наслоениями четырехсотлетней истории рода, лично семьей, с неприятием себя и своей внешности, с собственническими замашками и не заскорузлыми еще эмоциями, когда щиты есть на груди Егеря, защищающие его атомное сердце, а на собственной груди только сьют, а под ним все живое. Такэмура мягко улыбнулся Оде, поймав того рассматривающим себя. В белесых глазах плескался страх: не перегнул ли? Можно ли? В случае падения в экзистенциальные вопросы Такэмура просто ел что-нибудь. На сытый желудок ответы приходили, минуя страдания, оказывались более практическими и рабочими. Ода взял тофу – и дополнил его рыбой. Хорошо. В день, когда белый прямоугольник "Ронина" впервые оказался напротив строки "Дежурство", погода решила, что лето было слишком долгим. Такэмура не спрашивал Оду, готов ли он: по еще более бледному, чем обычно, лицу понятно было, что не готов, что к такому вообще нельзя быть готовым. В дрифте Ода боялся – предстоящего дежурства, провала, позора, собственного страха и смеха Такэмуры, но не смерти. Надо сказать, самурайское воспитания пилотам было полезно. Когда это Такэмура успел начать мыслить как Фудзимори? Ода, казалось, пережил известие о дежурстве, принял его и успокоился. "Ронин" выходил на дежурство вечером. – "Молчаливый Ронин", на связи Шаттердом Нагасаки, как слышно? – Слышно хорошо, Шаттердом, – отбили проверку связи Ода и Такэмура, прежде, чем сделать гассё на заходящее солнце и прошагать в сторону стартовой площадки. Такэмура помнил времена, когда к Егерю срывались по тревоге, когда тревогой были панические сообщения о том, что кайдзю замечены на берегу, на мелководье, на шельфе, как повезет. Когда Егерей стаскивали к месту происшествия как придется, когда чинуши спорили, чей Егерь должен выйти, если была возможность спорить. Когда каждое явление сопровождалось кадрами уничтоженного куска берега. Однако пусть и из-под палки, но человечество умело учиться. Сперва придумали запускать истребители, которые высматривали движение в воде. Потом, когда кайдзю стали чаще появляться по ночам, добавили тепловые и эхолокационные съемки. Пробовали спутники, корабли, вертолеты. Остановились на системе атмосферных и водных датчиков, совокупность которых стала называться Системой Раннего Обнаружения. Система постепенно вытеснила из Пасифики гражданскую авиацию, распихав маршруты к полюсам, и заставив поменять пути мореходство – последнее, впрочем, и не было особенно против, поскольку в опасные воды быстро стало экономически невыгодно соваться. Технологии медленно, но верно уменьшали "слепое пятно" в центре Пасифики. Кайдзю стали обнаруживать сперва с получасовой форой, потом время реагирования еще увеличивалось, хотя и медленно, вместе с этим появлялся новый транспорт, способный преодолевать тысячи километров быстрее даже с учетом того, что Егери увеличивались в размерах. Алгоритмы непрерывно анализировали сигналы Системы Раннего Обнаружения, выстраивая траекторию движения кайдзю, возможные отклонения и оптимальные точки пересечения с Егерем. Океанское дно никогда еще не было изучено так тщательно на предмет просадок в шельфе, нестабильных пород и залегания полезных ископаемых, чтобы не повторять ситуаций, когда австралийский Егерь с "судьбоносным" именем "Везучая Семерка" буквально поджарил кайдзю на полыхающей шельфовой нефти, о которой не знала даже сама Австралия, и которую они на пару буквально вытоптали из-под океанского дна. Проблема была в том, что Егерь на этой нефти тоже неслабо поджарился, пилоты выжили чудом. Теперь дежурство было сложной системой, в которой оптимальным образом сочетались имевшиеся в наличии у Шаттердомов Егери, существовала система поддержки как собственными силами, так и силами других Шаттердомов. Они разминулись с поклонами с предыдущей сменой. На стартовой площадке "Ронин" стоял бок о бок с "Обсидиан Антериором". Несмотря на то, что, казалось бы, Егерь Марк-6 спокойно мог бы нести дежурство в одиночку, роль "Ронина" в потенциальной схватке была немалой: если станет очевидно, что "Обсидиан" не справляется, "Ронин" будет отвлекать врага и наносить удары по открывающимся слабым местам, пока кайдзю занят основным Егерем. – "Молчаливый Ронин", на связи "Обсидиан Антериор". Как слышно? – Слышно хорошо, "Обсидиан", – отчитался "Ронин" как ведомый ведущему. – На нашей стороне зеленый дрифт, как у вас? – Дрифт зеленый, полная готовность. Оба Егеря слегка переступили с ноги на ногу. Впереди их ждали часы ожидания. Полуночи, утра, кайдзю, конца смены, конца света. Хорошими пилотами становились люди, умеющие ждать. Отличными – этим ожиданием не тяготящиеся. Разговоры на дежурстве были запрещены, однако раз в некоторое время эфир прерывал молчание: Шаттердом и Егери перекидывались короткими отбивками по состоянию. Егери ждали всегда. Их сердца теплились атомным теплом в ангарах, они слегка шевелились, разминаясь на стартовой площадке, они покорно висели в захватах транспорта, ожидая доставки к месту событий. Они ждали явления – и от всей души надеялись, что его не случится. Ода чуть поднял их голову и взгляд в пределах подвижности на звездное небо. Тридцать лет назад любые облака, любая дымка над берегом были засвечены – Нагасаки, Амакуса, Кумамото, огни верфей залива Омура и свет более мелких поселений превращали небо в серый купол, более или менее тяжелый. Однако сейчас мелкие прибрежные поселения почти вымерли, лишь кое-где оставались люди, для которых существование в полумертвом городишке было немногим лучше смерти от прихода кайдзю. Да, они выходили не везде, и северная оконечность Японии все еще была заселена и по берегам тоже, однако южные берега мертвели. Люди уезжали, оставшиеся – умирали от старости, безысходности и испортившейся экологии, и освещать было уже нечего. С побережья Нагасаки теперь было видно звезды. Млечный путь, протянувшийся лентой из-за плеча к еще не окончательно потемневшему послезакатному горизонту, оставшийся от летнего треугольника Денеб, встречающий его предвестник зимы Фомальгаут, почти не видные из-за угла зрения ковш Большой Медведицы и Кассиопея, и даже доступная отфильтрованному зрению Егеря галактика Андромеда. Откуда это все?.. …в детстве увлекался астрономией. Кто?.. Один из бывших пилотов. Кто? Сегодня видно Юпитер. Звезды это звезды, Ода. Красиво. … Красиво. Насильно задавленное любопытство – нет, требование ответа – ощущалось прищемленной лапой, однако Такэмура порадовался, что Ода способен в серьезный момент отодвинуть личные желания на второй план. Однажды я получу все ответы. Они не сделают тебя счастливее. Я проверю. О звездах ему постоянно рассказывал Акира. Он увлекался астрономией в детстве, шутил, что в случае если они останутся в открытом океане, выведет их к берегу по ним. Он знал названия созвездий, различал зимние и летние. Знал названия метеорных потоков. Рассказывал, что Сириус – это тройная звездная система, которая через шестьдесят шесть тысяч лет станет Южной полярной для Земли. Они с Акирой выезжали туда, за смотровую площадку, и смотрели – на Егерей, на звезды. Акира говорил, что однажды ночное небо станет ярче дневного, потому что взорвется Бетельгейзе. Или, может, уже взорвалась, а свет до Земли еще не дошел. Это могло произойти в промежутке от десяти до десяти тысяч лет, и Акира ждал взрыва каждую ночь – с гораздо бо́льшим энтузиазмом, чем кайдзю. Взрыв Бетельгейзе катастрофических последствий для Земли не нес. Такэмура теперь тоже немного ждал взрыва Бетельгейзе в память об Акире. Из мыслей о звездах его выдернул вышедший на связь Шаттердом. – "Обсидиан Антериор", "Молчаливый Ронин", на связи Шаттердом Нагасаки, как слышно? – Слышно хорошо, Шаттердом, – отчитался "Обсидиан". – Слышно хорошо, – эхом прозвучал "Ронин". Проверка связи – это значит, все спокойно. Значит, кайдзю пока не обнаружен. В ином случае Шаттердом на полные позывные не разменивался бы. Часть звезд на небе была спутниками и зондами Системы Раннего Обнаружения. Время медленно ползло к полуночи. На территории Шаттердома стало тихо. Погас свет в административных зданиях, потемнели окна спортивных и тренировочных комплексов. У ангаров Егерей осталось только аварийное освещение. В десять вечера погасли фонарики на дорожках парковой зоны. Где-то на спиной, на возвышенности, где прибрежное шоссе изгибалось широкой петлей, на смотровой площадке наверняка кто-то стоял. Шаттердом в любой стране неизбежно становился аттракционом. Где-то, как в Соединенных Штатах, по нему водили экскурсии, в Чили посещение было платным и по предварительной записи, в Токио Шаттердом был окружен широкой полосой отчуждения, уводившей наблюдателей на безопасное расстояние, а в Нагасаки обустроили наблюдательную площадку в силу того, что наблюдатели все равно пробирались, рискуя жизнью. А с площадки, помимо прочего, еще и открывался великолепный вид на океан и звезды. – На связи Шаттердом Нагасаки. Полночь. "Обсидиан Антериор", "Молчаливый Ронин", состояние? Что?! Уже?! Когда? Время в Егере идет иначе. Быстрее, чем на тренировках. Но полночь?.. Ода звучал в эфир обиженно. Такэмура понимал: это только со стороны идея простоять двенадцать часов казалась ужасной, в Егере все воспринималось по-другому. – Состояние в порядке, Шаттердом, полная готовность, – от лица "Обсидиана" отвечал Кэнсин. – Состояние в порядке, полная готовность, – ответил "Ронин" голосом Оды, потому что в прошлый раз отвечал Такэмура. Красиво. Что?.. Голос в эфире. Красивый. … Такэмуре свой пилот, разумеется, казался красивым. Разумеется, знать об этом, точнее, о том, что Такэмура про это думал на дежурстве, пилоту было совершенно не обязательно. Визор отрисовал полоску метеора, еще одну. Как это называется? Наверняка же у этого есть название? Ориониды. Да, конечно. Ревнивец. Вовсе нет. – "Ронин", смотрите, звездопад пошел, – прозвучало в эфире голосом Кэнсина. "Обсидиан" точно так же смотрел на небо. – Да, "Обсидиан", действительно, – ответил Такэмура. – Красиво, – добавил Ода. – Разговоры в эфире, – вмешался Шаттердом. – Любуйтесь молча. – Так точно, Шаттердом, – подтвердила Каэдэ. Экипажи "Обсидиана" все были разнополые. Небо, казалось, видимо вращается – то ли сказывался эффект долгого наблюдения, то ли Егерь за счет масштаба и умения быть неподвижным и неотрывно смотреть визором, иначе воспринимал действительность. Звезды плыли над головой, знакомые и незнакомые, Млечный путь, казавшийся поначалу бледной полоской, стал мощным источником света. Человеческий глаз так небо не видел. – На связи Шаттердом Нагасаки. Два часа до рассвета. "Обсидиан Антериор", "Молчаливый Ронин", состояние? – Полная готовность, Шаттердом, – в голосе Каэдэ не было ни сонливости ни рассеянности. – Полная готовность, – в дрифте "Ронина" тоже было свежо. Снаружи наверняка тоже свежо: на визоре роса не выпадала, потому что он был всегда тепловат, но на плечах, ногах и руках наверняка все матовое от росы. У Оды роса – воспоминание о мокрых кроссовках Кими, которая однажды сбежала и несколько дней пряталась неизвестно где, а потом вернулась под утро, пройдя по росе сада и пробравшись в окно комнаты Оды, потому что ее собственное было под наблюдением. Сбежала на несколько дней? У нее был готов рюкзак с запасом всего необходимого и деньги. Она сказала мне. Да, характер. Она была бы лучшим пилотом, чем я, да? Пилот – это не только сила. Это способность уживаться в одном Егере на двоих. Пилотом тебе подходит быть больше. … – Пятнадцать минут до конца смены. – Принято, Шаттердом. Пятнадцать минут до конца смены – это значит, пилоты следующей уже шли к ангарам. Техники уже там, просматривали результаты предвыпускного тестирования. Небо за плечом светлело. До самого обмена поклонами дежурным считался возвращающийся экипаж. Одним из выходивших на дежурство была "Гейша". Изнутри тронуло мягкой лапкой с едва показавшимися коготками. Всегда начеку, всегда готовый получить свое знание Ода. Ему бы смущенно улыбаться на поздравления с первым дежурством, а потом сидеть бок о бок с Такэмурой, потом спать рядом. Но нет, Ода это Ода, он поблагодарил поклоном за поздравления, позволил посмотреть себе в глаза, измерить сатурацию, пульс и давление, и все это с совершенно спокойным лицом. Такэмура наблюдал за ним с почти восторгом. До такого даже Фудзимори не дотягивал. Ода вел себя спокойно. В раздевалке, когда стащил с себя сьют, оставивший на теле розовые линии швов, отчего казалось, что они оба – сшитые из кусков творения Франкенштейна. В душе, когда кожа у него сперва на плечах и груди, потом все ниже тоже розовела от горячей воды. Такэмура не смотрел, но знал – помнил, потому что Ода это тоже помнил, потому что Такэмура смотрел на свои руки, и крепкие со смуглой кожей предплечья в поле зрения иногда просвечивали белой кожей чужого воспоминания. Он поймал себя на том, что стоит в той же позе, которую принимал Ода. К Оде привыкли. Сегодня посматривали, однако отсутствие крови из носа, трупной бледности и прочих падений в обмороки быстро вымывали интерес. Такэмура сидел и смотрел на свой рис, поверх которого лежал кусок сладкого жареного тофу и порция говядины. Рис. Что там было про силу? Похоже, ее Оде тоже не занимать. Возможно, даже в большей степени, чем считал Такэмура. Ода напротив, взял то, что и так любил с самого начала: рис и тофу. Выбор Такэмуры он отметил, но оставил без комментария. Это отсутствие комментария Такэмуру почти задело. Словно Ода одержал над ним победу. Словно они вообще в чем-то соревновались. Впрочем, Ода, может, и соревновался – или скорее завоевывал право называться равным в собственных глазах. Там, где у него не было форы в опыте, он брал силой и неизношенностью, не физической, но внутренней. Ода вообще выглядел замкнутым в себе. Анализирующим собственные ощущения и складывающим мнение, которым, кстати, не спешил с Такэмурой делиться. После еды – назвать это ужином или завтраком чувствовалось одинаково неправильно – оба, не сговариваясь, направились к каютам. Идти сейчас в парк не было ни желания, ни сил, да и ассоциировались эти прогулки с вечерним полумраком, а не с ярким утром. К графику, смешивающему день и ночь, тоже потребуется привыкнуть. – Хорошего сна, – Такэмура коротко коснулся плеча Оды, твердого и прохладного. – Хорошего сна, Такэмура-сан. Самое долгое непрерывное взаимодействие в дрифте оставило Такэмуру во власти противоречивых чувств. Сложносочиненных. Он с удивлением обнаружил, что прикосновение к Оде не отозвалось жаждой большего. Оно было необходимо как напоминание, что они части единого целого, но что это за части, и как они соотносятся друг с другом, еще предстояло осмыслить. Опасавшийся, что упростит Оду, Такэмура напротив, усложнился сам. И это было только начало. С этими мыслями он провалился в сон. Добавление новой рутины в список уже имеющейся прошло незаметно. "Ронина" словно не хватало в привычном расписании Шаттердома, и это было даже не добавление толком – правильнее было сказать, что все встало на свои места. Ода занял место Акиры. Ощущение было неуместное, потому что Ода отличался от Акиры, он не был его заменителем, он был собой на собственном месте. В следующее дежурство горное озеро едва ли не казалось пронизанным цепочками пузырьков, как в шампанском. Так отзывалось предвкушение. Со стороны могло показаться странным – так сильно ждать того, чтобы простоять двенадцать часов в почти непрерывной тишине и почти полной неподвижности, но дрифтозависимость на пустом месте не развивалась. Такэмура ждал этих двенадцати часов ничуть не меньше. На сей раз дежурство было дневное, а рядом на площадке изящно переступала с ноги на ногу "Кислотная Гейша". Егерь с характером, и характер этот был напрочь женским. Такэмура ее водил несколько раз, когда ее только ввели в эксплуатацию, и он точно знал, что никакие пилоты, кроме женщин, ее не осилят. Обычно Егери ощущались более нейтрально, распределение пилотов по полу варьировалось, но, как правило, зависело не от типа Егеря, а от пилотов. "Гейша" была особым случаем. Она была сконструирована женщиной. Ее центр тяжести был совершенно очевидно в бедрах, отчего любой мужчина в ней садился на задницу – Такэмура в том числе. Он помнил смех: "Гейша", пилотируемая мужчинами, была нелепа. "Гейша", пилотируемая женщинами, была неотразима. Она нетривиально использовала и центр тяжести, нередко приседая, чтобы уйти от удара – и при этом могла бить ногами. Она была редким Егерем, для которого требование быть женского пола было обязательным. "Ронина" технически мог пилотировать кто угодно – за него решал Такэмура, который предпочитал с женщинами дела не иметь. "Обсидиан" исторически водили смешанные пары. Такэмура смотрел отчеты: были Егери, у которых пилоты-мужчины чередовались с женщинами, были такие, у кого были словно "предпочтения". Это была одна из вещей, о которых не говорили открыто: у Егерей, возможно, имелся "характер". Над океаном летели птицы – а выше, почти обгоняя их, летели облака, гонимые ветром. Ощущение гармонии, Такэмуре не принадлежавшее, затопило дрифт. Все находилось на своих местах: природа, Егерь, пилоты. Этот порядок следовало сохранять любой ценой, потому что потеря любого компонента была бы катастрофой, которую нельзя пережить. И все же Такэмура пережил. Как? Как это можно было пережить?.. Возможно, стоило отделаться чем-то нейтральным, общим ответом. Может, показать что-то, что Такэмура показал бы – сказал бы – кому-то постороннему. Ода посторонним не был. И Такэмура позволил ему увидеть. Не все, лишь подстертое появлением самого Оды и поделенное дрифтом на два ощущение, что в голове еще мутно от вчерашнего, а во рту – уже мутно от сегодняшнего алкоголя. Такэмура очнулся в больнице. КТ-сканирование показало, что он здоров, держать его в госпитале дольше не было никакого смысла. О том, что смысл вообще мало в чем остался, Такэмура подумал гораздо позже. Перед ним стояла необходимость отчитаться командному составу, и он это сделал. Он посетил похороны Акиры, потому что получил сообщение от Митико. Он подписал уведомление об информировании, на котором значился приказ о поиске новых кандидатов в пилоты. Он вернулся в свою каюту и только там осознал, что остался один. Такэмуре стоило покончить с собой, едва придя в сознание, едва поняв, что Акира погиб – окончательно и подтвержденно. Сейчас, несколько дней спустя, когда уже даже огромная бюрократическая машина армии пришла в движение, самоубийство выглядело… неуместно. Истерикой, а не необходимостью. Уже были назначены даты, изменено расписание, поданы заявки. Такэмура опоздал с тем, чтобы умереть, но не опоздал с тем, чтобы оплакать. У него оставалось время на то, чтобы войти в форму перед тестами. И на то, чтобы из нее выйти. Рассыпаться, попытаться хоть как-то выпустить из себя засасывающую пустоту в душе, в которой больше не было Акиры. Такэмура это казавшееся бездонным жерло заполнил так, как умел – алкоголем. Не выпивкой в баре, не в компании. Он пронес несколько бутылок на территорию, натаскал непортящейся еды из столовой и предался горю. Еда закончилась быстрее, зато алкоголя он запас вдоволь. От него сперва было больно по горлу, потом – на душе, но совсем скоро все затягивало туманом, и Такэмура медленно моргал. Когда туман алкоголя и слез немного рассеивался – пил снова, потому что тогда внутри немного немело. Это не лечило, но позволяло дышать. Всхлипывать жалко и отвратительно, валяться, сжавшись в комок, на постели, где все еще было хранящее запах Акиры постельное белье. Такэмура убеждал себя в этом – наверняка он уже и сам не слышал запаха за вонью алкоголя и собственного тела, но ему казалось, что призрак Акиры был рядом. Он все еще рядом. Эта мысль была не-своей. Эта мысль принадлежала Оде, который в ужасе отшатнулся от Такэмуры. Дрифт под противный писк уведомления вылетел в красный. Такэмура проморгался реальностью под истаивающий отголосок осознания, принадлежавший Оде: никак. Никак нельзя пережить, Такэмура и не пережил. Осознание было припорошено разочарованием: стоило умереть. Стоило, но Такэмура и этого не смог, такая вот живучая тварь из Тибы. Он выжил и теперь ходил в дрифт с другим пилотом. Подгнивший оказался образ пилота-героя. – "Ронин"! Что у вас?! – Вылет дрифта, Шаттердом, – проглотив комок в горле, рапортовал Такэмура. – Перезапускаемся, – это прозвучало в эфире, но сказано было Оде. Ода подчинился. Горное озеро теперь было мутное. Отвращением, ужасом, осознанием того, что Такэмура вовсе не несломляемый – и под всем этим сомнением: а стоит ли кошачьим лапам скрестись в то, во что они скребутся? А если там такое же? Или хуже? Такэмуре почти пятьдесят, какого только опыта у него не было, что там найдется? Удивительнее всего было то, что это последнее сомнение смыло уверенностью самого Оды: меня это не остановит. Кто бы сомневался. – Шаттердом, на связи "Молчаливый Ронин". Зеленый дрифт. – Принято, "Ронин". Мне жаль. За дрифт. Не стоит. Бывает. Что теперь? Ничего. Дополнительный тест по окончании дежурства. Такэмура поднял взгляд на небо. – На связи Шаттердом Нагасаки. Полдень. "Кислотная Гейша", "Молчаливый Ронин", состояние? – В порядке, Шаттердом, – спокойно отозвалась Хотару. – В порядке, Шаттердом, – повторил Ода. К закату запад окрасился в персиковое золото. До появления в его жизни Оды Такэмура на тонкие оттенки внимания не обращал. "Ронин" пропустил "Гейшу" вперед по окончании дежурства. Оба разошлись по своим ангарам. На верхнем уровне мостков, опоясывающих стены принадлежащего "Ронину" ангара угрожающе стоял и похлопывал большими пальцами по планшету старший техник Масахиро Акаминэ. Рядом с пучком липучек на проводах был наготове техник. Ода загнанно посмотрел на Такэмуру под жужжание открываемой двери. – Все нормально, – заверил Такэмура. Акаминэ отличался от Такахаши в той же степени, в какой доберман отличался от мальтийской болонки. – Виски, шея, запястья, – приказно отгавкнул он. Такэмура покорно подставил требуемое под липучки. Ода едва заметно поджал губы: ему липучкой зацепили несколько волосков. Акаминэ следил за графиками на экране. – Причина вылета из дрифта? – обратился он к Такэмуре как к старшему в экипаже. – Лишнее воспоминание в эфире, – сухо ответил Такэмура. – Чье? – Мое. Акаминэ пытливо смотрел то на Такэмуру, то на Оду, вычисляя, прикрывает ли старший пилот младшего. – Требуется дополнительная тренировка дрифта? – Не помешает, – кивнут Такэмура. Акаминэ отправил запрос в департамент Ямамото на корректировку расписания. Такэмура мог бы сказать, что это случайность, мог бы не заморачиваться с дополнительной тренировкой на дрифт, но правда была в том, что тренировок много не бывает, особенно когда твой пилот не циничный поживший жизнь человек, а юный и идеалистичный, хоть сам этого и не признает. По крайней мере, решение не показывать Оде грязь той же Тибы было верным. Ода о существовании грязи вполне знал, но это не означало, что он хотел в нее окунаться, или что заслуживал. Видеть Такэмуру на дне собственного ничтожества он тоже не заслуживал. Они это оба знали, знали, чем обернется поступок Такэмуры. И в немалой степени поэтому Такэмура взял дополнительную тренировку. Такими вещами не стоит делиться на дежурстве. Техник отлепил от них датчики – Ода поджал губы еще раз и, вероятно, с парой волос таки расстался. В ду́ше Такэмура невпопад подумал, что от "траура" по Акире у него еще осталось. Собственное дыхание казалось уже с запахом алкоголя. Пить Такэмура, разумеется, не стал. Он держал алкоголизм на случай, если его каким-то чудом спишут из Тихоокеанского Оборонного Корпуса живьем. Да и вряд ли Акира хотел бы, чтобы его вспоминали так. Ода был прав. Такэмура не пережил. Призрак предыдущего пилота был еще рядом, и хотя вещей вроде путаницы с именами или того, чтобы краем глаза рядом с собой чудился Акира, не было, он словно стоял все время где-то за границей зрения. Он одобрял (одобрил бы) Оду. Ему нравился (понравился бы) его холодный дрифт. Даже характер этого мальчика он находил (нашел бы) занятно интересным. Нерядовым. Особенным – в той же степени, как находил Такэмура. Однажды Ода спросил, какими должны быть пилоты относительно друг друга, и Такэмура ответил, что совместимыми. Они с Акирой были одинаковыми, и потому совмещались и совпадали до полного соответствия. Такэмуру с ним умножило на два, без него – поделило на ноль, но вместо бесконечности ощущалась космическая пустота, в которой одинокими метеорами летели вспышки привязанности к новому пилоту. Такэмура был привязчив. Он привязывался к ним всем по очереди, и проблема была только в том, что то, что за годы приросло к Акире, еще не отсохло, а Такэмура уже привязался к Оде. Спалось паршиво. Такэмура редко видел сны, но ему снились звезды, отражающиеся в спокойной воде, которая потом шла неоновыми голубыми разводами. В следующем дрифте – тренировочном, но в Егере – Ода постарался отрешиться от всего, он ступал в общем дрифтовом поле осторожно, будто не зная, чего ждать. Словно под ногами сейчас просядет океанский грунт и черными жирными каплями нефти запузырится нефтяная грязь прошлого, и от нее, полыхающей, нужно будет бежать, пока все не взорвалось к чертям собачьим… Фу. Да, точно, Ода не любил, когда ругались. Кстати, после того случая в барных меню появился довольно популярный шот "Жареная семерка" в цветах Егеря. "Жареную семерку" полагалось пить зажженной. В некоторых случаях – на бегу. Что?.. Забавно. Разве? Пилотский юмор. Не смешно. Ты поймешь. А если нет? Ты вообще пьешь? Это обязательно? Значит, нет. Фырк Оды мягко отражался от каких-то воображаемых границ дрифта. Ода не пил, не ругался и не целовался. А Такэмуре стоило бы посетить онсэн, что-то нервный какой-то стал и циничный. Онсэн – это хорошо. Тепло. У Шаттердома свой, удобно. В онсэнах Нагасаки узнаю́т? Оттуда ехать потом лениво. Зачем мы в дрифте? Убедиться, что мы стабильны. Стабильность – признак хорошего дрифта. Если он стабильно зеленый, конечно. Дрифт был стабильно зеленый на протяжении всей тренировки. – Такэмура-сан, – Ода пошел за ним в онсэн как привязанный. – Я виноват в том обрыве. – Я мог тебя удержать. – В дрифте? Разве это возможно против моей воли? – До некоторой степени. Это взаимодействие, не всегда пятьдесят на пятьдесят, бывает шестьдесят на сорок или еще как-то. Главное, чтобы вместе было больше хотя бы шестидесяти. – Сколько было в дрифте первых Егерей? – "Ронин" – Егерь первой линейки. Мы бились с кайдзю как раз на шестидесяти. – И не вышибало? – Нет. На низких значениях дрифт был коварен иначе – он становился болезненным, каждое движение давалось с трудом, но вывалиться из него было нельзя, потому что это казалось равносильным тому, чтобы вывалиться из собственного тела. Нужно было либо проваливаться ниже, либо синхронизироваться сильнее. Такэмура слизал солоноватую испарину с верхней губы. Ода проследил за движением. Лежать вот так, с влажным полотенцем на голове, откинувшись на борт небольшого бассейна с приятно горячей водой было хорошо. Такэмура не особенно любил бездельничать, но отдыхать умел. В том числе если речь шла об использовании перерывов. Ода к отдыху относился как к ответственной деятельности: например, Такэмура отметил, что в онсэне он выполнил несколько дыхательных упражнений, считавшихся полезными для того, чтобы тело прогревалось равномерно. – У вас был онсэн? В поместье? – Да. Есть. – Четырехсотлетний? – не удержался Такэмура. – Может, даже больше. Вам стоит посетить, Такэмура-сан. Отец почтет за честь. – Я тоже, – протянул Такэмура в ответ. Он надеялся подольше не удостаивать семейство Ода сомнительной чести встречи с собой. Такэмура задумался. Скоро уже два месяца, как Ода здесь. – Тебе здесь нравится? – В онсэне? – В Шаттердоме. В звании пилота. В моей компании. – Да, – что из того, что Такэмура хотел знать – да? – Хорошо. – Что-то не так? Почему вы спросили? – Ода умел выглядеть удивительно серьезным, учитывая, что они оба были голышом. – Я твой старший. Я слежу за тем, чтобы ты был в порядке. Чтобы перенял мои знания. Чтобы передал их другим, если-когда наконец неубиваемый Такэмура освободит место. При условии, что "Ронин" останется в строю. Эти мысли – о прекращении то ли себя, то ли карьеры – вились над висками черными мошками, и Такэмура сосредотачивался на Оде. У него есть пилот. Есть Егерь. Есть новое утро дежурства, бок о бок со вторым Егерем. Мировой эфир все еще хранил тишину. Никакой активности в глубинах Тихого Океана – по крайней мере, такой, о которой стало бы известно наблюдению. Активность зато имелась на суше. Панама спустила со стапелей нового Егеря. Профинансированный Руандой Егерь "Тропическая гарпия" неуловимо напоминал по пластике самих кайдзю. Пилоты – оба экипажа, один из который целиком руандийского происхождения – принимали из рук генерала Аугусто Гонсалеса знаки отличия. Ода смотрел на трансляцию со слегка пространным выражением лица. Вспоминал собственное назначение? Сейчас, в дрифте, он не думал, во всяком случае, во внешний эфир, ни о чем существенном. А потом Такэмура почувствовал прикосновение коготков. Ода. Прошу прощения. Такэмура не сомневался, что он не отступит. Но хотя бы не на дежурстве. Мы мало проводим времени в Егере вне его. Можно было бы спросить голосом. А вы ответите? Смотря о чем ты спросишь. По дну горного озера словно сом проплыл, всколыхнув муть вопросов, неясных и не озвученных. Отчасти это было вызовом: в дрифте Ода был смелее, в дрифте кто угодно был смелее, потому что дрифт освобождал от корявых словесных формулировок и нелепых неправильных интонаций, он убирал различия в контексте и характере, запрашивая чистую информацию тем же способом, которым работало вспоминание чего-либо из собственной памяти. С той только разницей, что тот, кого спрашивали, выбирал, позволить ли спрашивающему "вспомнить" ответ. Спрашивал Ода каждый раз все более властно. Настолько, что Такэмуре приходилось проверять, достаточно ли уверенно он отказывал. По визору Егеря катились капли. Осень в Нагасаки не умела быть по-настоящему холодной. Не то, что в Тибе. Такие дожди бывали в Осаке. Холодные. Не любишь холод. Не люблю. В Егере всегда тепло. От ядерного реактора. От него тоже. Будет шторм. Уже начинается. Шторм был сильным, океан даже здесь, в бухте, ревел и бушевал. Такэмуре доводилось сражаться в шторм. Больше всего похоже было на попытку драться в легком подпитии, когда голова еще ясная, а ноги уже чуть подводят. Ну и ассоциации. Уж какие есть. Тебе бы, кстати, не мешало попрактиковаться. В чем? В том, что поможет тебе получить представление о том, как волны бьют в бока. Мягкая лапа прошлась по воспоминаниям: покажи. Это можно. Это было давно, и если выбрать правильные моменты… Медленные удары, медленные движения. Волны обрушивались, крупные даже на фоне Егеря. Вода ненадежная, но и кайдзю страдал от ее коварства. Это было давно. Тогда "Ронин" еще мог отрубить кайдзю голову в одиночку. Победы показывать легко. Дежурства вошли в рутину так же легко, как тренировки – вместе с осенними дождями и посеревшим океаном, необходимостью передвигаться между зданиями перебежками и особым чувством единения с Егерем. В котором всегда тепло. *** Такэмура смотрел на расписание и хмурился. – Такэмура-сан? – Ода если и имел мысли насчет его недовольства, то не высказывал их. – Мне не нравится наше дежурство. Ода посмотрел на ячейку в таблице. – Мы не тренировались в Егерях вместе. Томоко и Кио вернулись из отпуска несколько дней назад, и Ямамото поставил им совместную тренировку в зале – но пока еще не в Егерях. Такэмура знал, что это не смертельно, особенно учитывая, что та тренировка, что все же случилась, прошла лучше, чем можно было рассчитывать. Тем не менее это ощущалось неправильностью, и Такэмура таки направился к Ямамото. Тот встретил экипаж "Молчаливого Ронина" легким удивлением. – Почему мы дежурим с Томоко и Кио? Мы с ними еще не тренировались. – У вас закончился цикл тренировок в Егерях, а с ними тренировка была… позавчера? – Они были в отпуске. Мы прошли цикл с другими экипажами, но не с ними. Ямамото поморщился, пытаясь припомнить, не путает ли ничего Такэмура, защелкал клавишами. – Действительно, – никому не нравилось признавать ошибки, но Ямамото сквозь зубы сумел. – Поменяйте нас с кем-то. Это неправильно. – Я не могу. – Почему? Это же очевидно ошибка! – Да, но я не могу. Не с кем. – В каком смысле? – Утром пришел прогноз погоды. К нам движется тайфун. Свободные Егери реквизированы Агентством. – Можно отправить "Ронина"? – Егери уже отправлены. Тайфун обрушится сегодня ночью. Ошибка Ямамото была очевидна, однако недостаточно велика, чтобы Такэмура настаивал на своем. Его слово было веским, и именно поэтому не стоило им разбрасываться. Егери уже на пути туда, где потребуется их помощь в ликвидации возможных последствий тайфуна. Агентство проделало (регулярно проделывало) огромную работу по прогнозированию подобных вещей. Именно поэтому довольно густонаселенная Япония, которую исторически сотрясали землетрясения, тайфуны, а теперь еще и кайдзю, единственная из стран Тихоокеанского бассейна не только не сократила население за последние тридцать лет, но и показывала, что нация постепенно молодеет. Такэмура глубоко вдохнул и длинно выдохнул. Ошибке предшествовала длинная цепочка совпадений – отпуск экипажа, смерть Ямамото-старшего, сложность составления расписания и отсутствие у Рю Ямамото, его внука, помощников, и, возможно, еще некоторые причины, которые упускал из виду даже Такэмура, но сейчас их разбирать было не время. – Ладно, – кажется, Ода удивился тому, что Такэмура решил уступить.