Танабата

      Танабата – день влюбленных и пышный звездный фестиваль. Аяка соврет, если скажет, что не ждала этого дня. Он кажется ей слишком особенным, по правде, только из за того, что она ещё никогда не имела радости отметить его по всем канонам. Она его и вовсе не отмечала. Лишь наблюдала за фейерверками на ночном небе из кланового поместья, зная, что где-то там, в центре всех событий, на главной площади Инадзумы собрались толпами десятки влюбленных пар, даруя радость своего союза звёздам. Но в этот год все совсем иначе, нежели в прошлые. Теперь она, пусть и не в официальном, но в союзе с тем, кого искренне любит. Совсем не родственном, совсем не деловом. Это их – поистине особенный для нее союз, о котором раньше она могла лишь мечтать, пуская слюни в подушку под девичьи сны. Одно оставалось неизменным – статус их семьи не позволял им, подобающе обычным парам, свободно разгуливать и участвовать на празднике. Хотя Аяка знала, что её брат лично заведовал процессом проведения всего мероприятия, декораций и был там, где она мечтала оказаться все эти годы, часами ранее. Только теперь он не оставался там допоздна, он вернулся к ней и желал провести этот вечер только с ней, и никак не с душными представителями комиссий и нежелающими работать в праздник досинами. – Ая-...Брат.. Прошу прощения, что прерываю, – Аяка встревоженно кланяется стоя в проёме сёдзи, не допуская внешнего беспокойства перед представителями комиссии. – Вы скоро? Аято добродушно улыбается сестре, отвечая положительным кивком и возвращаясь с менее доброжелательной гримасой к нежеланным гостям. – Значит, вопрос закрыт. Всех благодарю за работу, следуем практической части. Мне следует отлучится. Тома займётся вами, – Аято, подобающе своей манере главы знатного клана, кратко кланяется, давая немое указание сопровождающему их Томе и поспешно скрываясь в раздвижных дверях. Аяке жутко стыдно отвлекать Аято от работы. Она не меньше его осознает всю ответственность, лежащую на братских плечах после смерти родителей, но тот всегда отшучивается, говоря, что нет ничего важнее его сестры. Не важно, будь это рядовой буси, представитель другой комиссии или сам Сёгун – она всегда будет важнее, пусть и отвлечет его по причине скуки от безделья. Проходя по скрипучим энгавам вдоль внутреннего сада, Аято завлекал приятный древесный запах купальни, появившийся из за топки помещения. Теплый, дурманивший пар ударил в лицо, стоило ему приоткрыть сёдзи. – Братец, я все подготовила, – Аяка смущённо улыбалась, подавая хлопковую юкату в обеих руках. – Разве не Тома должен был этим заняться? – старший прошел внутрь, прикрывая за собой створку двери. – Я отпустила его. Мне хотелось лично подготовить все для вас, – девушка положила подготовленную юкату на скамейку, принимаясь стягивать с брата одеяние и переодевать его в более подходящее для их обстановки облачение. – Мне приятно, но тебе не стоило делать все самой. – Ох, не беспокойтесь, Тома помог мне с растопкой. Камисато нежно улыбалась, продолжая свои действия и проводя брата к купальне, подобно самой знатной сопровождающей его леди, усаживая на низкий табурет у источника. – Вы устали? – интересуется та, стоя сзади и поливая горячей водой из ковша напряжённую мужскую спину. Вода заставляет хлопковую ткань обволакивать рельефы чужого тела, формируя оголённые силуэт. – Сегодня пытался не умереть от предвкушения этого вечера, – Аяка тихо хихикает, радуясь искренности брата. – Пожалуй, это самая тяжёлая часть этого дня. Я старался сохранить все силы для нас. – Тогда расслабьтесь и предоставьте мне позаботиться о вас как следует. – Мы разве не можем перейти на «ты»? – интересуется Аято, не понимая официального тона на их личной встрече. – Считайте, что это тоже часть нашей программы, – он приподнимает уголки губ, догадываясь о запланированных действиях Аяки, что наталкивают её на эту игру. Он станет наглым лгуном, если посмеет заявить, что ни разу не мечтал о таком раскладе событий. Нежные девичьи пальцы перебирают светлые волосы, лишь на пару тонов отличные от её собственных, не позволяя себе спустится ниже плеч и бесстыдно трогать кажется то, что раньше считалось недозволенным и дурным тоном. Почти что недосягаемым, а сейчас – находящимся слишком близко, недозволительно рядом, чтобы не смутится. Аято, пожалуй, тоже смущало нынешне одеяние его сестры. Это была всего лишь банная юката, но видеть этот вырез на груди чуть глубже – казалось таким необычным и по собственному постыдным. Он редко видел Аяку в чем-то, помимо её официального одеяния, где грудные доспехи прикрывали все самое сокровенное, оставляя лишь светлую шею допустимо напоказ. Будучи лицом к ней он предпочитал отводить взгляд в пол, прикрывая себе обзор опущенным взгядом, но сейчас оставалось лишь фантазировать, что стоит за его спиной, опираясь на каждое воспоминание о нежных изгибах. Горячая вода приятными струями стекала по крепким плечам, заставляя лёгкий халат опускаться ниже по предплечьям, застревая на локтях и оставляя спину оголенной. Аято, кажется, это вовсе не беспокоило, благо, он не видел лица младшей, что залилось красным румянцем, подобно дровам в печи: то ли от приятно накалившейся обстановки, то ли от жара в купальне. Аяка откладывает деревянный ковш на край каменной ниши с характерным цокающим звуком и снимает с головы шпильку, распуская аккуратную прическу в заструившийся поток светлых волос. Аято чувствует, как чужие пряди прикасаются его спины, а за ними – нежный контрастирующий поцелуй сухих губ в его правое плечо и как плавно оседают её руки на разгоряченное тело, заставляя ощутимо вздрогнуть. – Братец, все хорошо? – проносится прям около уха дурманящий голос. Аято выдерживает долгую паузу, прежде чем ответить: – Да. Продолжай. Вслед проносятся уже не настолько контрастирующие, но не менее приятные скользящие поцелуи, опускаясь чуть ниже к лопаткам. Девичьи ладони по обе стороны перемещаются по предплечьям, освобождая корпус от мокрой прилипчивой ткани и оставляя хлопковое изделие едва держаться на тазу, прикрывая самую напряжённую часть. На секунду всякая ласка прекращается, чтобы вновь неожиданно вернуться к шее, с более долгим, влажным поцелуем, переходящим к щеке с робким мимолетным причмоком. Камисато хотелось бы схватить младшую за свисающую прядь и рывком притянуть к себе, будь он не настолько контролирующим каждое свое движение, поэтому он принимает более спокойное решение: – Аяка.. Присядь. Тот указывает на свое левое бедро, и сестрица не смея тянуть с выполнением просьбы брата, тут же торопливо и робко присаживается, обходя его из за спины и прикрывая краем халата обнаженную кожу. Левая массивная рука укладывается на узкий таз, прикрывая своими объемами, правая осторожно касается лицевой пряди, заводя её за ухо и приподнимая стыдливо опущенное лицо, открывая обзор на треугольный вырез. Поцелуй опускается в ложбинку меж грудей, следующий – недопустимо ниже, слизывая каплю пота с миниатюрной округлости. Тревожное дыхание Аяки переходит в сдержанные полустоны из розовых припухлых губ. Аято накрывает азарт любопытства: как отреагирует на следующие действия девичье тело, пульсирующим гулом отдавая в висках. Ладонь бережно сжимает одну из желез, еле касаясь пальцами напряжённого живота, передвигается ниже под лоскуты ткани, наконец стягивая слабо завязанный пояс с талии и открывая обзор на абсолютно нагое тело и прижатые друг к другу бедра. Камисато судорожно хватается за чужое плечо, тело её объято страхом неизведанности переполняющих чувств. Бархатная вспотевшая от жара кожа будто так и требует внимания, поэтому мужские пальцы стремительно погружаются в тепло сжатых бедер, отвечая лаской на просьбы. – Расслабься. Аяке хотелось бы и сейчас слушаться указаний брата, только тело предательски сжималось, не давая и шанса снять напряжение с натянувшихся мышц. Пальцы так мягко поглаживали влажные ткани, медленно погружаясь в нутро по каждой фаланге, чувствуя как всё ещё ощутимо девственные теплые стенки расширяются под его влиянием. Младшая пускает совершенно не сдержанный стон, но в нем ни капли разврата, лишь присущая Аяке нежность и робкость, током пробивающая с головы до пят. Каждая накатывающая волна дрожи по хрупкому телу заставляет Аято чуть более ускорять темп по мере очередного нежного толчка с разом чувствуя, как всё горячее и уже становятся обволакивающие его стенки. Собственное напряжение отдает монотонным спазмом с каждым ласковым вздохом его сестрицы, уткнувшейся носом в выделенную острую ключицу. Аяка ощутимо, даже изнутри, на пике, но тут же хватается за руку брата в попытках остановить. – Тебе больно? – тот озадаченно интересуется, не скрывая накрывшей его тревоги. Девицы, коим выпадала неимоверная удача оказаться у главы клана Камисато в покоях, ни разу не выдавали своего недовольства в постельных утехах с Аято. Иначе, тот бы не был так уверен в своих действиях по отношению к телу своей сестрёнки. Для него её тело – подобно храму, к которому нужно относится с немеренной аккуратностью и уважением. – Всё... Всё хорошо. Просто я подумала... – её мятежное выражение лица передавало всё будто бы дословно. Аято ни капли не был удивлен, что эти чувства для неё - очередная абсолютная новизна ощущений. Скорее, он был бы неприятно удивлен, ведя она себя подобно распутной девице. – Давай продолжим... Старший одобрительно кивает, чмокая сестру в намокшие пряди челки и рывком поднимая её на руки, прижимая к груди. Светлая юката падает на влажный пол, вслед за ней и вторая – пренадлежащая Аято, которую он так же легко распустил на поясе. Отодвигая сёдзи и проходя вглубь дацуйдзе, он бережно укладывает Аяку на пахнущие древесиной татами. Здесь было не менее жарко, влажный воздух окутывал их несмотря на сухость комнаты, а из приоткрытой в купальню створки наоборот нёсся приятный сквозняк, вынуждая тела покрыться мурашками. Аято так ласково улыбается, что даже находясь в настолько уязвимом положении перед наседающим над ней братом в эдакой позе, Аяка не скрывает своей благодати, отвечая той же расплывчивой улыбкой в своей манере – совершенно искренней и отличной от манеры Аято. Следующий поцелуй устремляется в элегантную родинку под её глазом, а рука ползет по линии утонченной фигуры, очерчивая мазолистыми пальцами грудь и талию, переходя на бедра и чуть раздвигая их в стороны, наталкивая на самостоятельные действия. Взгляд Аяки со смятением направляется вниз по рельефам торса брата и непозволительно долго задерживается там, куда в обычном положении дел стыдно даже обронить взор. Бледные бедра своевольно расходятся в стороны, связывающим их звеном остаётся лишь тянущаяся нитка прозрачной смазки, которая тут же рвется под собственным весом и натяжением. Аято это кажется ничуть не развратным, скорее наоборот – чем-то невинно зазывающим, абсолютно светлым и чистым, пусть даже он осквернит эту белизну, смешав со своим ядом. Кажется, он не спал ночами, лишь бы дорыть до правды своего подсознания, оставив в нём сквозную дыру. Всё, что казалось таким непозволительным и неправильным будто бы очистилось, стоило Аяке в тот вечер слабо коснуться его губами. Она – олицетворение чистоты и невинности. Идеал японской женщины и жены, идеал наследницы знатного клана, идеал многих жителей Инадзумы, что готовы были приколнять пред ней головы, подобно ангелу. Аяка – чистилище его души, она очистит даже самые оскверненные частицы сознания, просто запевая тихой мелодией на ухо и говоря о том, что все в порядке. Влажное лоно было все таким же неимоверно завлекательным и казалось не менее сладким на вкус, но испробовать его Аято воздержался – она умрет со стыда прямо на этом татами или придушит его своими бедрами в попытке остановить. Первый вариант казался наиболее неприятным, нежели второй, но эти мысли тоже отошли на задний план, когда он вновь коснулся её пальцами и услышал этот приглушённый вздох, что напомнил о его огромном напряжении. Он чмокает её ногу будто на прощание и отстраняется, подвигаясь ближе и соприкасаясь бедрами друг о друга. Прислоняя головку и ощущая своей самой чувствительной точкой весь жар Аяки. Камисато невольно громко выдыхает, наблюдая, как плоский живот девушки содрогается от предвкушения. Всего одно плавное движение и вот он в ней уже наполовину, пару робких толчков и параллельный обзор каждой эмоции на лице младшей, за которыми следует её дозволительный кивок и он уже в ней полностью. Чувствовать концом упор в её матку, видеть, как она приняла тебя почти до самого основания, ощущать, как обволакивающе сжимают влажные, горячие стенки – это поистине сводило с ума. Лишь с её позволительного «пожалуйста», он начинает настраивать темп. С каждым толчком выбивая больший вздох, с каждым вздыманием её груди ему хочется слышать все громче и громче, как влажные бедра бьются о чужие, как он доводит её до нервного скулежа. Аято не сбавляя оборотов перемещает руки с талии за спину и подхватывая её за собой, насаживая до самого пика, прижимает хрупким позвоночником к деревянной стене. Аяка впопыхах цепляется за мужскую спину будто это её единственное спасение, а она – тонущий бедник в очаге катастрофы. Ему хотелось бы вдолбить её в эту стену, увековечить картину этого морального кошмара в лакированной древесине. Он не сбавляет такта даже когда тонкие ногти больно впиваются в тонкий слой кожи, а каждое проникновение кажется более глубоким, чем было до этого. – Аяка, – старший резко останавливается, продолжая держать её на себе. – Хочешь попробовать сама? – Да... Да, давай, – даже находясь в такой обстановке и не видя предела бесстыдству, этот вопрос бьёт врасплох, заставляя залиться алой краской и еркнуть. Каждое слово выходит с мольбой и страхом, ведь брат всегда все делал сам – а теперь ей заведовать процессом под его чутким надзором. Но казалось, будь её ответ отрицательным – она разочарует Аято и поставит под угрозу статус его влиятельности. Пусть это было и не совсем так критично, как ей тревожно думалось. Только стоило ему осесть на мягкое покрытие пола и ласково приластить сестру к себе – былые следы навязанной уверенности Аяки тут же исчезали одна за другой. Девичья ладонь робко оседает на член, направляя его в себя и мягко опускаясь тазом. Неразрывный вынужденный зрительный контакт напрягал не меньше, и Аято чувствовал это в буквальном смысле, как сильнее сжимается Аяка вокруг него стоило ей поднять взгляд и встретится с небесными, такими же, как у неё, глазами. Одна из рук Камисато опускается на мягкие ягодицы сестры, заставляя начинать двигаться, вторая бережно гладит по светлым взмокшим волосам. Аяка старательно поднимает бедра, перенося точку опоры со скульптурного живота на исцарапанные плечи – она обязательно извинится за этот проступок и попросит разрешения зацеловать каждую линию. Разница со смены позы казалась колоссальной на моменте первый скачков, когда член ощутимо проходился по всей ребристой поверхности нутра и непозволительно глубоко входил внутрь. Каждое движение отдавало дрожью в ногах, тяжесть нарастала вместе с удовольствием и резкостью. Хлюпающие звуки становились все громче и Аято чувствовал, как мокро стало между ног. Ого, кажется, его младшая сестричка, бесстыдно скачущая на нем, заметно подтекает. Рука с волос переместилась на выпуклый клитор, мягко прикасаясь и помогая пальцем её нарастающей проблемой перейти в кульминацию. Аяка не ожидала таких резких движений брата, потеряв всякий контроль уткнулась лбом под его шею, пытаясь не теряя оборотов и заметно ускориться. Тяжёлое дыхание исходившее от неё тремором прошибало тело, учащая пульс от накалки, а каждый стон казался божественной мелодией. – Аято... Как редко ему удавалось слышать своё имя без всякой приставки из уст любимой, чтобы это стало личным фетишем? Аято не знает в какой момент это стало его чекой, что вела к неминуемому личному бедствию, стоило лишь потянуть и вырвать с корнем. От накипевшего желания разрядки, рука оседавшая на формах Аяки начала бешенно подбивать, добавляя интенсивность в подставленный ранее темп и сжимать до красный следов на бледной коже и выступивших вен. Голова шла кругом, духота царившая в пространстве никогда ещё не казалась такой душащей и противной. Давящее нутро Аяки и её сладкий скулеж под ухом, вынуждает закончить в неё с тяжёлым стоном, созерцая перед собой потолок. Младшая прижимается мертвой хваткой за брата, стоило ей ощутить разливающееся пульсом тепло внутри себя. – Братец... Камисато приподнимается на коленях, полностью высвобождая парня и наблюдая, как беловатая вязь стекает с неё по бедрам. Только теперь Аято понял, что натворил и чём минутная слабость может обернуться Аяке и всему клану, но её, кажется, все устраивало и ничуть не смущало. Тонкие пальцы подбирают с ноги тякучую каплю, совершенно обыденно пробуя её на вкус – это был ужасающий максимум разврата его сестрицы, заставляющий сглотнуть осевший ком в горле с полным ощущением удовлетворения. – Тебе не стоило... Он знал, что на вкус это ни капли не лучше испорченного дешёвого алкоголя «из-за границы» на званом вечере совершенно незваной семьи. Но если Аяке так угодно...

***

– Ты... – Аяка опускает взгляд сквозь светлые ресницы, позволяя себе улыбнуться на эту глупую мысль. – Ты ведь знаешь, что в эту ночь влюбленные загадывают желание? И будь оно искренним, то непременно сбудется. – А ты написала? – Аято утыкается носом в шелковистые волосы и чувствует, как та слабо мотает головой в отказ его вопросу. – Почему? – Глупая традиция... Ведь если желание действительно искреннее, то оно в любом случае сбудется, к чему эти бумажки. Так ведь? – Конечно. Ты права. Наверное, только не в их случае. Такое желание неприемлемо, не только со стороны морали, но уже и со стороны закона. Они не имеют права осквернять честь их клана. Увековечить их союз законным браком – просто глупая мечта Аяки. Наградить Аято крепким сыном, наследником их семьи, что с честью продолжит дело комиссии Ясиро – совершенный абсурд. Но Аято под видом заботы и ласки поглаживал живот сестры, сквозь ткань нэмаки с долей сокровенной надежды. Праздник уже в самом разгаре – множество ярких огоньков-фейерверков заполонили бескрайнее небо. Проведя эту ночь, как и сотни остальных, вдвоем в одиноком поместье на востоке величественной горы Ёго, Аяке хотелось бы верить, что один из этих огоньков – её затаившася надежда, которая исполнится по доброй воле судьбы. – Господин Аято, – окликивает его Тома, проходящий в коридорах усадьбы, чья рыжая макушка светилась в бликах фейерверков. – Ваша спальня готова. Он никогда не смел догадываться, чем промышляет его доброчестивый Господин в стенах этого дома.