Суперзвезда
18 марта 2026 г., 03:02
…Но шёл один венок терновый
Твоей угрюмой красоте.
Что ответить на глупый слух, очевидную байку про человека, которого едва знаешь? Илья знал, что говорили в спорте про жалость к соперникам: можно сколько угодно утверждать, что победа — это победа над собой и всё такое, но на деле же все понимают, что победа — это когда противник повержен. Нельзя испытывать жалость к сопернику. Тем более, если она вызвана идиотской, ничем не подтверждённой сплетней. Но если это правда? Если хоть часть из этого правда… Какие битвы, помимо тех, что на льду, вёл этот двадцатилетний парень? Илья вдруг подумал о том, что их разделяет не такая уж и большая разница в возрасте. Два года — почти ничто. И всё равно казалось, что Гуменник намного старше. Наверное, два взрослых сезона, включая тяжелейший олимпийский, накладывают свой отпечаток, и всё же было в его взгляде и манере держаться что-то, чего не было у тех, кто прошёл тот же путь. Нейтан проиграл две Олимпиады, и вокруг него не было этой трагической ауры, когда он стоял один и думал, что на него никто не смотрит. Не было в нём этого образа печального принца, нет-нет да просвечивающего сквозь тонкие черты лица. А в Пете было. У Ильи было время понаблюдать за ним издалека в Японии. Гуменник, бывало, замирал и смотрел ровно перед собой, чуть закинув подбородок вверх. С распущенными волосами он был похож на икону. Высокий, задумчивый — пока к нему кто-то не подъедет, предлагая сделать парный прыжок или что-то в этом духе. Тогда он оживал. Гуменник много шутил, действительно смешно шутил. Илья думал, что так смешно шутить могут только те, с кем случилось много плохого. С момента, как он услышал ту историю, он наблюдал за Гуменником, пытаясь представить: каково это? Он прекрасно знал, как тяжело тащить это бремя на льду, каждый день пытаясь ему соответствовать. Но он не мог представить, что может испытывать человек, против которого играет собственная спортивная федерация, которая вообще-то должна, напротив, защищать и бороться за спортсмена на международной арене. Не мог представить, что испытывает человек, которому говорят, что он не может любить того, кого он выбрал. Это не укладывалось в голове: ни родители, ни федерация не лезли в личную жизнь Ильи (не то чтобы она у него прямо-таки была, но всё равно!) И, главное, если это правда — как будто всё это безумие вообще может быть правдой — он не мог представить, как человек, выросший в глубоко религиозной семье, может принять в себе ту сторону, которая любит «неправильно»? А если не принимает — как он живёт? Как он выдерживает эту битву за битвой, каждый день — на льду, в кабинетах чиновников федерации, в церкви, в семье, у себя в голове? Где он черпает силы? Илья думал и думал об этом и пытался понять, что это значит для него самого. Если Гуменник нашёл в себе силы каждый день проходить через это — что вообще способно его сломать? Кто может победить его?***
Петя никогда не считал себя звездой или «лицом спорта». Даже когда стали узнавать на улице в Питере и в Москве, даже когда узнали на чемпионате России в Саранске, даже когда многотысячный стадион в Хатинохе взорвался громом оваций, приветствуя его. Ни многочисленные интервью, ни рекламные контракты не могли убедить его, что он — подходящий человек, чтобы быть известным. Вот Малинин был рождён для этого. Он купался во внимании, сделал свой никнейм трейдмаркой ещё до выхода во взрослые. Он был Богом Квадов, и он держал себя соответствующе. Публике легко было любить его: ровно так же, как истории про преодоление, она любит истории гениев, которым всё дается играючи. Это создаёт им иллюзию, что в жизни что-то в принципе может быть легко. На Петю Илья производил впечатление именно такого человека, которому все предыдущие цели в жизни давались легко. Он прыгал безумные прыжковые комбинации, которые не покорялись более никому в мире, с таким видом, как будто сейчас повернётся и спросит: «What? Like it’s hard?» Он бы соврал, если сказал, что его не удивил аншлаг в Мегаспорте. По диспансерам тянулись длинные очереди, люди стояли под ноябрьским дождём по полчаса, чтобы зайти внутрь. Все ярусы были заполнены поклонниками фигурного катания, пришедшими, чтобы увидеть произвольную программу мужчин. «На разминке находятся… — началось перечисление участников последней разминки, — … и Пётр Гуменник», — объявили его последним, и зал взревел. Петя поднял голову и замер: с первого, второго, третьего ярусов, со всех секторов на него смотрело его же лицо. «Пётр Первый», «Петя, мы с тобой!», «Наш Стратег», «ИТМО с тобой» и особенно умиливший его постер «Лучший фигурист на свете — это наш Гуменник Петя». Ему всегда казалось, что люди любят спортсменов не за их человеческие качества, а исключительно за то, что они показывают на льду. Лишь единиц любят за личность. Ну вот как Малинина: любили за дерзость, молодость и задорный вызов взрослым фигуристам. Любили даже до того, как он прыгнул четверной аксель. От него же, от Пети, отвернутся после первой же неудачи. Каждый раз, когда он выходил на лёд, ему слышалось, как люди кричат: «Мы ждём чуда, Христос!», словно повторяя слова из песни, под которую он катал новую произвольную программу. И стоило ему споткнуться, они бы вспомнили слова царя Ирода: «Самозванец и прохвост! Гоните его! Он не смог ничего!» Про это была его произвольная программа в этом сезоне. Про то, как простой человек по имени Иисус берёт на себя грехи человечества, повинуясь неведомой силе; про то, как вера, пусть и не даёт отчёта, ведёт человека до конца. Этой программой про то, как Иисуса терзала Иерусалимская толпа, требуя доказательств, что он не «шарлатан», он собирался в этом сезоне доказать, что он сам не «пустышка». Подобным образом он думал всегда. Но сегодня, выйдя на лёд впервые катать эту программу, он не чувствовал давления от людей. Никто не пришёл в поиске «хлеба и зрелищ» — эти люди пришли посмотреть на него. Поддержать его. Сегодня, выходя на свой первый этап Гран-При и первый старт в сезоне, он чувствовал безусловную любовь поклонников. Его любили не как олимпийского чемпиона и даже не как спортсмена, а как Петра Гуменника. Его любили!***
Илья включил последнюю разминку. Сразу обратил внимание на высокую фигуру, нарезающую круги. Верх костюма был скрыт тренировочной кофтой, штаны были как будто холщовые, стилизация под лохмотья. Илья вглядывался и вглядывался в фигуру на экране, пытаясь понять: что же катает Гуменник? Никто не знал, постановка держалась в секрете. Толпа ревела. Ростелеком был одним из самых желанных этапов каждый год как раз из-за этого: в России любили фигурное катание. Многотысячный стадион, всегда распроданный, идеальный лёд — в этом году всё это досталось Гуменнику. Конечно, по праву хозяев, Илья выбрал первый этап в Чикаго, прошедший практически сразу после того, как он вернулся из Японии. Там у него соперников почти не было: он мог бы и не прыгать четверной аксель, мог бы не прыгать и половину своего прыжкового набора. Но он пошёл на свой коронный элемент и сделал его — чуть хуже, чем в Лейк-Плэсиде, но выехал. На втором этапе во Франции ему теперь нужно было не опуститься ниже 3 или 4 места, чтобы гарантировать себе финал. Но суть была не в этом — суть была в том, что без четверного акселя у них с Гуменником был примерно одинаковый прыжковый контент, только вот, несмотря на до странного медленно растущие компоненты олимпийского чемпиона (тут Нейтан был прав, Гуменника судьи действительно не баловали), тот, в отличие от Ильи, никогда не лажал на вращениях или дорожке, редко получая что-то ниже 4 уровня. Если оба катались чисто, разница была минимальной, и тогда то, в чью сторону качнётся чаша весов, решал именно четверной аксель. Вот поэтому Илья так неотрывно прилип к экрану: он не знал, что Гуменник припас на этот сезон. С чем ему предстоит иметь дело через месяц? Начались прокаты последней разминки. Гуменник, предсказуемо занимавший первое место после короткой, катался последним. Пять фигуристов пролетели один за одним — Илья внимательно следил за каждым, особенно за теми, кого он ещё не видел в этом сезоне, подмечая прогресс или спад. И вот, закончив показывать предпоследнего выступающего, камера нетерпеливо отъехала туда, где на лёд как раз выходил следующий и последний участник. Кофта полетела в сторону. Под ней была простая белая туника, перевязанная верёвкой, как риза. А на голове… — Это что на голове у него? — Илья прищурился, — сrown of thorns, что ли? — не зная, как сказать по-русски, обратился он к родителям. До того, как они успели ответить, он, переведя прищуренный взгляд в низ экрана, сам нашёл ответ на свой вопрос. И ахнул. В голубой рамке было написано: Peter Gumennik, 20 y.o, skating to: Jesus Christ — Superstar by Andrew Lloyd Weber. Гуменник остановился. Встал в стартовую позицию. Электрогитары завыли в знаменитой мелодии, взвивающейся вверх под купол. И снова этот взгляд, подведённый тёмными тенями, напряжённый, словно испытующий каждого, кто смотрит. В этот раз Илья его выдержал, пусть и через экран, потому что не мог оторваться. Программа была вкатана до мельчайших деталей. Малинин понимал, что упускает некоторые жесты, потому что не знает всей истории, и ему было досадно — он хотел понять всё, каждую мысль и подтекст, что Гуменник вложил в эти движения. Петя катался как дышал. Бешеная скорость никуда не делась, и, казалось, катание Гуменника стало лишь мощнее с прошлого сезона. Не успел Илья опомниться, уже шло финальное вращение, и он понял, что не дышал четыре минуты: впервые он испытывал такое, когда смотрел на другого фигуриста. Обычно он методично оценивал технику прыжков, число оборотов во вращениях, рёберность на дорожке и подсчитывал в уме баллы. Сейчас он не смог бы даже вспомнить, какие прыжки исполнил Пётр: тот рассказывал историю — такую далёкую для Ильи, но такую важную для него самого, что он заставлял смотреть на себя. Заставлял вникать до последней секунды и не отпускал ни на мгновение. Последняя поза. Финал: раскинув руки, чуть развернув ноги в сторону, он стоял с головой, мученически наклонённой вверх, вслед за взглядом серьёзных глаз. Волосы растрепались, несколько прядей упало на лицо. А потом Гуменник улыбнулся, выходя из образа и легко откидывая волосы назад. А дальше…дальше произошло нечто похожее на продолжение представления. Люди вскакивали с мест, бежали вниз по ступеням ярусов, чтобы убедиться, что их игрушка, цветы или бог пойми, что ещё — долетит до льда. Стоял грохот, рёв, гул, не было слышно, как повторно объявляли технический перерыв перед награждением. Комментаторы смеялись: повезло, что после никто более не катается. Чтобы убрать все игрушки, требовалось не менее десяти минут. Экран переключился на повтор прыжков и вращений, но Илье не нужно было видеть высокую, пролётную параболу лутца, потом флипа или тулупа на замедленной съёмке, чтобы знать — всё было исполнено на уровне, близком к идеальному. В конце повтора шёл кадр после окончания программы, когда заворожённо смотревшие за секунду до этого зрители вскакивают на ноги, а Гуменник ошеломлённо стоит в центре арены под этим градом цветов, игрушек и народного обожания и как будто не может поверить, что это происходит с ним. Гуменник стоял там, в далёкой Москве, в центре льда, как суперзвезда. Как далёкая сверхновая суперзвезда. Да он и был суперзвездой. И Илья поймал себя на мысли, что не знает, как после такого можно выйти на лёд следом. У него было чувство, будто это его только что распяли, а не героя Гуменника. Он машинально зашёл в Твиттер. В ленте вирусился хештег #ГуменникСуперзвезда. И сегодня Бог Квадов был с этим согласен.
