Везувий
21 марта 2026 г., 05:21
Примечания:
Ну что вкатываемся в серую питерскую хтонь;) И поскольку автор сам не знает другого копиума кроме как антисуицидальный кач - к психотерапевтам тут тоже никто пока не собирается. Поэтому страдаем.
Помните! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий!
Самолёт приземлился в Пулково поздно ночью. Петя, который забылся сном только под конец перелёта, проснулся от удара шасси о полосу. Люди, как и всегда, зачем-то захлопали пилоту за его работу. Пете тоже хлопали за его работу, поэтому и он присоединился. Костяшки правой руки саднило. Он посмотрел вниз на руку — четвёртый и пятый пальцы (Петя по привычке, как все музыканты, называл пальцы по номерам) от давления опухли ещё больше. Пока удавалось скрывать это от тренера, обернув руку кофтой, но на завтрашней тренировке нужно будет что-то придумать. Все ждали автобуса, вжав головы в воротники и шарфы и переминаясь с ноги на ногу. Питер встречал холодом, зимним ветром и снегом с дождём. Петя незаметно достал разбитую кисть из рукава, чтобы пульсирующие пальцы немного обдало холодом. Вот что он привёз из Франции: медаль Гран-При и разбитую о грёбаный шкафчик руку. Рука служила напоминанием о его срыве. И о Малинине. Гуменник думал о нём почти весь полёт. Думал, потом проваливался в дрёму, и ему виделись голубые глаза в слезах и зло нахмуренные брови, потом просыпался и снова думал. Сожалел ли Илья, что сорвался на него? Конечно, да, Петя был уверен. Захочет ли он написать и извиниться, или хотя бы просто выйти на контакт, чтобы не оставлять всё на такой ноте до их следующей встречи? Петя хотел верить и в это. Он также хотел верить, что ждёт от Ильи сообщения исключительно потому, что в принципе не любил ссоры с людьми, но чувствовал, что всё было немного сложнее: Петя не хотел просто быть тем, кто попал под горячую руку. Это означало бы, что срыв Ильи был лишь срывом человека, который не мог признать своего поражения. Поражения от Пети. Гуменник поморщился. Нет, он точно не хотел быть удобной мишенью. И не хотел, чтобы Илья оказался тем, кто не умеет проигрывать с достоинством. То, как он помог Пете перед программой, не было поведением человека, которому любой ценой нужна победа. Это могло быть просто профессиональное уважение, и Петя сам сделал бы то же самое для Ильи, но… Он вспоминал, как бережно, почти испуганно, руки Малинина придерживали его плечо, как аккуратно Илья обходил его волосы — в этом было что-то уютное, тёплое, чего Петя давно, давно не испытывал. С определённого момента он не давал себя вот так касаться другим людям. Малинину позволил. Да Илья и не спрашивал толком, можно ли его потрогать: просто помог и всё. Малинин помог ему с осторожностью человека, который не хотел причинить ему боль. Помог, а потом, спустя менее часа, эти же руки метнули чехол в его сторону. Потому что Петя, похоже, сделал ему больно. Своей победой. Гуменник посмотрел вверх, на искрящийся в темноте под фонарём снег, и немного снисходительно улыбнулся. Илья был такой искренний в своей досаде, что Петя не дал ему выиграть. Совсем как ребёнок. И всё его позерство на тренировке было таким искренним, таким задорным. И его боль, когда он падал и падал в произвольной, а потом кричал на Петю в раздевалке, была такой обезоруживающе честной, что Петя не мог ничего с собой поделать. Он стоял в ожидании автобуса, держа тяжёлую сумку и не замечая, что музыка в наушниках прервалась, и что автобус подъехал, и что люди пошли и его зовёт тренер, — и улыбался, потому что этот белобрысый избалованный ребёнок, который всегда получал, что хотел, пробудил в нём…что-то. Это была ярость. И нежность. И обида. И жалость. И ещё непонятно что, но… По силе, по динамике, по искренности эта эмоция перехлестнула всю его радость от побед и боль от поражений, и даже его тихое, но выстраданное ликование от золота Олимпиады уступало по силе той вспышке, что вырвалась из него, когда его кулак вонзился в твёрдую поверхность над головой Малинина. Вырвалась, как лава из жерла вулкана. Петя был как вулкан весь последний год. Спящий, но не потухший. С последнего раза, когда он позволил себе вот так выйти на эмоции, прошло больше года. С тех пор он закрылся, научился властвовать собой, взял контроль… Но одновременно с этим пропала часть прежней живой силы в его глазах. Гуменник всегда знал, что это плата за холодный разум, что эмоции выдают человека с головой. Стратегия не позволяет эмоций. Но Илья... Илья жил иначе, с душой нараспашку: он не таился словно шпион. «Я вообще "слишком"», — сказал он. И заставил Петю впервые за год вынырнуть на поверхность и вдохнуть полной грудью, почувствовать хоть что-то. Потерять контроль. Илья оскорбил его, использовал как грушу для битья, а он стоит и улыбается, вспоминая его обиженные ярко-синие глаза. Петя должен был на него злиться. Но он не мог. И злился на себя, потому что это он умел лучше всего. Злился, потому что не мог обуздать все странные, непонятные, противоречивые чувства, которые приглушил, затоптал, раздавил год назад, пообещав себе выиграть чемпионат России и поехать на Олимпиаду. И вот, спустя год, этот Везувий проснулся, угрожая снести Помпеи…и Стратег просто не знал, что с этим делать. Он зашёл в автобус последним. Зажатый между запотевшей стеклянной дверью и чужими пальто, он поднял телефон к лицу. Ни одного сообщения. Они с Ильёй даже не были подписаны друг на друга в «Инстаграме».***
Транспортный поток двигался ещё медленнее, чем обычно, потому что трудами коммунальщиков снег был свален на крайний ряд дороги и лежал там грязной ледяной кашей, блокируя движение. По обочинам стояли машины, вмёрзшие в сугробы, а пешеходы частили по проезжей части, потому что тротуар тоже был не чищен. Было раннее утро, по дороге стелился низкий туман, и свет фонарей едва пробивался сквозь зимнюю хтоническую темень. Петя вздохнул. В Питере рассветёт только когда он уже выйдет с катка, часов в десять утра, после первой тренировки. Он перестроился, привычный звук поворотника, словно метроном, возвращал в реальность, что в такую рань всё ускользала как будто сквозь пальцы, и Петя печально зависал с понурым видом, пытаясь не задремать за рулем. Свернул направо во двор. — Блять, всю жопу отморозил, чё так долго? — вместо приветствия, вваливаясь на переднее сиденье, сказал Влад. — Ноги, — почти не глядя, процедил Петя за секунду до того, как снежная каша с подошв друга приземлилась на поверхность его свежечищенных ковриков. — Сорри, — сев бочком и отряхиваясь, ответил Влад и протянул ему стакан, — на, кофе… Еба-ать, а чё у тебя с рукой? — Прищемил, — быстро сказал Петя и взял стакан. —Как? — Шкафчиком, — с выдохом ответил Гуменник. — О как, — глубокомысленно заметил его друг и, откинув сиденье, задремал. Петя сделал музыку потише и проверил телефон. Просто от нечего делать. Ноль сообщений.***
— Холодно пиздец, у меня даже коньки в шкафу не просыхают при таком морозе, — ныл Влад, когда они шли со льда. — Так забирай с собой, — предложил Петя. — У меня машины нет, умник! На метро их, что ли, возить? — Так ты на моей ездишь, как на служебной, — засмеялся Гуменник. — Очень смешно. Ты разозлил её вообще-то, со своей рукой, — заметил Влад, имея в виду их тренера. — Ерунда, отойдёт. Зато отпустили раньше. — Ты бы видел её мимический разгон, когда она повязку заметила, — скорчил гримасу Дикиджи, — что, может, в качалочку? — Обязательно. Петя был в странном настроении. Обычно у него не было проблем с тем, чтобы считать подходы и следовать плану тренировки, методично обходя тренажёры. Сегодня он то и дело забывал, что собирался делать, ловил себя на посторонних мыслях и всё больше раздражался. «Раммштайн» в наушниках не спасал, а только подначивал. Он лёг под штангу на жим лёжа. Где-то над ним гулял Влад, что-то напевая. Сделал подход. Мало. Добавил ещё блинов. В голове крутилось: «посредственный фигурист» — жим, «постоянно везёт» — жим, «я не в порядке» — жим, «ты последний, кого я хочу видеть» — ещё, ещё и ещё. — Йоу, брат, у тебя там что, под сотку, что ли? Ты когда это сотку на грудак жал-то, терминатор? Не встанешь же! — сквозь пелену перед глазами Пети пробилось лицо Влада. Он схватил штангу и потащил наверх. Гуменник не сопротивлялся. Он почувствовал жжение в пальцах правой руки. Конечно же, едва затянувшиеся ранки разошлись. Пришёл в себя: нельзя, нельзя терять контроль. Махнул рукой: — Нормально. Всё, поехали.***
Подготовка к чемпионату шла своим чередом, но все в группе понимали: будет бойня. Возможно, хуже, чем на международных стартах, напряжённее так точно. — Петя, это неправильная позиция у тебя — не засчитают, переделай. Дикиджи! Как минимум «кьюшка» — переделать! — надрывалась Дайнеко. Из-за больной руки пришлось переставить вращение, и Петя только привыкал к новой позиции. Он вообще плохо привыкал к новому. Вспомнил, как Илья сказал «Привыкай», когда Гуменник сказал, что это «слишком». Что Илья «слишком». А теперь Илья молчал, и всё остальное было «слишком». Слишком много мыслей, давления, слов, машин на дорогах, людей на улицах, птиц на проводах, вопросов от журналистов, даже вопросов к зимней сессии в ИТМО — всего этого слишком! Да, чемпионат России, видимо, каждый раз обречён быть его личной Голгофой. Он вспоминал прошлый год, когда решалось всё. Петя усмехнулся, вспомнив, как порадовал зрителей своего «Инстаграма» редкой фотографией после победы. Он подписал её строчкой из стихотворения Пастернака «Гамлет»: «Гул затих. Я вышел на подмостки». Она подходила по смыслу и соответствовала совету «не высовываться и не провоцировать» — главному, пожалуй, что он слышал в те дни. Намного больше — и тогда, и сейчас — подходили финальные строки: «Я один, всё тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти». Но это он оставил при себе. Он помнил дословно свою молитву перед тем прокатом. Прямо перед выходом на лёд он просил сбивчиво, сумбурно, но так, как никогда в жизни не молил: «Господи, если я согрешил, накажи меня. Я приму любое Твоё наказание, я знаю, Ты справедлив, и не буду роптать. Но, Боже, я также знаю, что ты — Любовь. Ты не наказываешь за любовь. Накажи меня за гордость, за холодность, за всё, что я делал не так — но не говори мне, что любовь — это грех. Если любовь — это грех, то дай мне знак, я опущу руки и не буду бороться. Но если нет, если я прав, а они нет — яви это: дай мне поехать на Олимпиаду, оставь мне то единственное, что у меня осталось — мою цель. Я больше не прошу ни о чём. Если есть хоть малейшая воля Твоя на то, чтобы я поехал — яви её». Прокат дался тяжело. Рука ещё саднила и отвлекала, усталость, накопленная за всю первую половину сезона, давала о себе знать на каждом прыжке, но Петя не дал ей взять верх, полагаясь на технику и силу воли. И был доволен собой. Зайдя в Kiss&Cry, он был спокоен: даже если найдут недокруты, баллов хватало. Сев и быстро просканировав экран с оценкой за технику, он приподнял брови, посмотрев на Дайнеко. Это было даже больше, чем они рассчитывали. Но когда он перевёл взгляд обратно, техническая оценка уже уехала резко вниз — сразу на 4 балла. — Это что произошло сейчас? — опешил Петя. Дайнеко тоже напряжённо вглядывалась в экран. — Последнее вращение обнулили, — наконец произнесла она с непроницаемым лицом, но в голосе была сталь. Петя выдохнул: «Я абсолютно спокоен. Абсолютно. Спокоен», — сказал он себе и поймал дежавю. Вспомнил, что люди читают по губам в «кике». Что Илья читает. И ему вдруг захотелось сказать что-то, что тот поймет, если он смотрит — а он смотрит, Петя был уверен. Как там сказал Малинин? «Просто постоянно везёт»? Ну-ну. — Ну, не повезло в этот раз, — глядя в камеру, отчётливо произнёс он. А потом, не удержавшись, прикрыл рот рукой и сказал уже только Дайнеко, — с судейством. — Петя, молчи, пожалуйста, я прошу тебя. Первый и первый. Успокойся, — дёрнулась тренер.***
Илья лениво листал «Твиттер». Вдруг в ленте стали попадаться видео с национального чемпионата в России. Точно, он и забыл! Чемпионат США был позже, в середине января, то есть через месяц. Лента почему-то возмущалась. Но Гуменник был первым. Илья облегчённо выдохнул. Все две недели он разрывался между желанием написать, извиниться, сказать хоть что-то и оставить всё, как есть. Но Гуменник вызывал в нём…смятение. Каждый раз, когда он видел его спокойное, уверенное лицо, Илья стремился как можно быстрее перелистнуть фото, чтобы не разбираться в том, что чувствует. Сначала то странное оцепенение, потом то, как Гуменник смотрел на него: сверху вниз и как будто снисходительно, как будто он выше этого; как он не реагировал, когда иной бы уже врезал; и как потом, когда его стальная броня дала маленькую брешь, он навис над Ильёй, и низким голосом произнёс: «Я не святой, Илья». И в этом голосе клокотало что-то, что Илья хотел достать на поверхность, рассмотреть, потрогать. Это пугало. То, с какой страстью он полез на рожон, только чтобы увидеть, что Пете не всё равно — пугало. «I swear to God, this guy is a saint. I could never», — писал кто-то. Илья усмехнулся: «Oh, you don’t know». К твиту было приложено видео Гуменника в Kiss&Cry. Малинин всмотрелся: оценка была ниже, чем на международных стартах, но дедакшена не было. Странно. Сорвал прыжок? Что произошло? Он быстро нашёл прокат. Гуменник был безошибочен. Илья вслушался в комментарии на русском и не поверил ушам. Не засчитано вращение? Обычно снижали уровень, но не засчитать — это редкость, тем более на домашнем старте. Он перемотал на последнее обнулённое вращение и заметил у Пети на руке повязку — последствие его столкновения с шкафчиком. На которое Илья его спровоцировал. Илья вдруг подумал, что стоит, наверное, написать, что он сожалеет хотя бы по поводу руки. Но никто не заставлял Гуменника атаковать мебель… Илья представил, каково было бы получить сообщение: «Sorry you're probably the only skater in the world who gets harsher scores at home than abroad». Не стоит, Илья и так уже показал себя полным придурком. Надо просто извиниться. Малинин нашёл ещё видео из Kiss&Cry. Сначала Петя сидел довольный, дальше, видимо, когда заметил снижение баллов, его челюсть едва заметно напряглась, он озадаченно повернулся к тренеру. И снова посмотрел на панель с оценками. А потом резко поднял взгляд в камеру и отчётливо произнёс: «Ну, не повезло в этот раз», — и Илья был готов съесть свой конёк, если это случайность. Гуменник запомнил, что он тогда сказал. И всё ещё думал об этом. «Тебе просто постоянно везёт», — кажется, это прокричал ему Илья. Он-то уже не помнил и половины того, что из него вылилось. Как он мог сказать такое? Человек из самой сильной федерации, которая отстаивала оценки каждого своего спортсмена на международной арене, а дома так вообще была необычайно щедра на надбавки и компоненты — ну как он мог? Вот уж кому повезло, так это ему! Вообще повезло, что от кулака Пети пострадал шкафчик, а не Илья. Ещё одно интересное видео всплыло в ленте: кто-то уже расшифровал слова Дайнеко после того, как Гуменник к ней наклонился и быстро что-то сказал. «Петя, молчи, пожалуйста, я прошу тебя. Первый и первый. Успокойся», — и Петя промолчал, сдержался. Илья бы так не смог. Естественно. Петя мог себя контролировать, никто не видел его эмоций. Гуменнику только что списали по нулям вращение, а он сидит, как глыба, и ему будто всё равно. Ничто не могло вывести его из себя. «Но кто-то всё-таки смог», — усмехнулся с ноткой довольства Илья. Он вдруг подумал, что он, возможно, единственный, кто видел Гуменника таким — единственный, перед кем его идеальная маска сползла. Ему это нравилось. Ещё Илья думал, что невозмутимость, с которой Гуменник сидит там, в далёкой России, не реагируя на все попытки выбить его из колеи — это чертовски горячо. А ещё — но об этом Илья уже старался не думать — его возбуждало то, что он знал: из всех людей именно Илья знал теперь, какой вулкан скрыт внутри этого парня. Никакое обнуление вращения не способно вывести этот вулкан из себя. А Илья смог.***
Петя шёл к машине, и ему хотелось содрать с себя одежду, помыть руки, залезть в кипяток, чтобы смыть с себя всё лицемерие, с которым его поздравляли все эти конъюнктурщики и бюрократы. Если бы он не выиграл, они смешали бы его с грязью, выкинули бы и не обернулись. Он снова выстоял, но это давалось всё тяжелее. Сев в машину, он закрыл глаза и откинулся назад. Парковка уже почти опустела. Машина была холодной, но он не включил печку — просто сидел так в застёгнутой до подбородка куртке и пытался прийти в себя. Открыл телефон. Ноль сообщений. Ноль. За две недели Малинин так и не смог собраться с духом, чтобы извиниться. А может, ему всё равно. Наверняка всё равно. Петя впервые ядовито подумал, что Малинина, видимо, не учили извиняться. Впервые разозлился на Илью. Избалованный, дерзкий, несдержанный мальчишка! И вдруг, неожиданно для самого себя, Петя изо всех сил ударил по рулю обеими руками. И ещё раз. И ещё, и ещё, вкладывая всю боль, напряжение, злость и обиду последних дней. Сквозь повязку проступила кровь. Петя опустил голову на руки и понял, что впервые за долгое, долгое время…плачет.
