К чёрту Стратегию, я тебя люблю

…а самое страшное

видели —

лицо моё,

когда

я

абсолютно спокоен?

      Петя не был святым. Его раззадорила азартная игра, которую Малинин пытался навязать ему на тренировке. Этот вызов, брошенный так открыто, как перчатка, будоражил. Прыжки в чрезмерном количестве, исполненные, очевидно, чтобы выбить Петю из колеи, лишь дали Гуменнику понять главное: Илья был уверен в себе, слишком уверен. Такая уверенность притупляет чувство реальности, расслабляет и заставляет доверяться оптимизму, а не фактам. Сложно поймать момент, когда уверенность в себе становится излишней, потому что обычно люди называют это «хорошим предчувствием». А что плохого может быть в «хорошем предчувствии»?       Илья был готов хорошо, но проблема в том, что Гуменник был готов лучше. Ему стоило лишь подтолкнуть «хорошее предчувствие» Малинина в ту область, где реальность подменяется иллюзией. Иллюзией, что всё идет по плану, что нет ничего, способного помешать победе и, главное, что соперник не представляет опасности. И если с первыми двумя пунктами Илья справился сам, с последним Петя лишь немного ему помог.       Маленький спектакль в раздевалке даже не был ложью. Плечо действительно болело. Болело настолько, что Гуменник был вынужден принять помощь Ильи, что не входило в его планы: он вовсе не хотел отвлекать его перед стартом. И всё же, видя, как Малинин задумался, остановив взгляд на его воспалённой мышце, Петя не мог не подумать: «Ну-ну».       Разумеется, Гуменник никогда, никогда не попытался бы вывести кого-то из соперников из строя специально. Он скорее бы сам не вышел на лёд, чем даже подумал об этом. Всё, что он делал — это правильно расставлял акценты, показывая то, что было выгодно ему, и скрывая ту часть своей подготовки, которая могла бы помочь конкурентам. Да, он играл на их слабостях: если Малинин позволил своей уверенности убедить себя, что Гуменник не в лучшей форме из-за травмы плеча, и расслабился — Петя не будет ему мешать.       Так стоя у борта и наблюдая за катастрофой на льду, Петя пытался договориться с собой. Малинин вышел совершенно потерянным: сорвал первый же прыжок, вместо квадакселя сделав невразумительный дупель, завалил флип, вывалился из оси на каскаде и чудом приземлился вертикально, заставив Петю испуганно податься вперёд. Он даже подумал, не случилось ли что уже после того, как он вышел из раздевалки? Возможно, Малинин получил грустную новость или что-то ещё… Но всё внутри кричало, что дело в чём-то, что он, Петя, сделал. И он раз за разом прокручивал в голове, что он сделал или сказал в раздевалке или до этого, и не находил ответа.       И почему-то ответ, что Малинин попросту переоценил свои силы и недооценил давление, его не устраивал. Слишком уж потерянным он вышел. Слишком рано перестал бороться.       После следующего особенно жёсткого степаута, сделанного в метре от борта, где он стоял, Петя содрогнулся, закрыв лицо руками. Он знал, что его снимают, но ему было всё равно. Того олимпийского чувства победы, приближающегося с каждой помаркой соперника, не было и в помине. Каждый удар Ильи об лёд отзывался такой болью, как будто Петя сам сейчас заваливал прокат. Такой болью и чувством…вины? Вины, непонятно за что. С каждой ошибкой Малинина что-то в Пете словно обрывалось и падало всё ниже, ниже и ниже — и ему хотелось выбежать на лёд, закрыть Илью от этих взглядов, остановить музыку, прижать его к себе и сказать, что всё это сон.       Он вспомнил руки Ильи на своей спине, как заботливо они гладили его плечо, как аккуратно и бережно Малинин пытался не задеть его волосы. Илья пытался ему помочь. Ему не нужна была слабость Пети, чтобы выиграть.       Вся его Стратегия состояла в том, чтобы использовать свои сильные стороны и чужие слабости. Это был спорт, таковы правила. Расчёт и только. Этим пользовались все, но Гуменник довёл свой метод почти до совершенства. Стратегия работала всегда. Так почему же сейчас Петя стоял и бичевал себя, готовый поменяться с Малининым местами, лишь бы тот перестал падать на лёд с таким глухим стуком? Лишь бы его, Пети, сердце перестало падать вместе с ним?       Илья катался обречённо. Как будто с самого первого прыжка сдал всю борьбу. Их с Петей борьбу. Как Малинин мог так запросто сдаться? Гуменник чувствовал себя преданным. Он повернулся и, более не в силах смотреть, ушёл в подтрибунное помещение.

***

      Награждение закончилось. Оно тянулось так долго, что под конец Петя хотел поставить гимн на удвоенную скорость. Когда журналисты отстали, он поспешил в раздевалку, на ходу сдирая медаль с шеи: надо было найти Илью. И сказать…что? «Прости, что я выиграл», «не расстраивайся, в следующий раз выиграешь ты», «я чувствую себя виновато, потому что мне кажется, что ты провалился из-за меня, но я не могу понять — почему»? Ни один из этих вопросов не предполагал мирного развития событий.       Илья сидел на своём месте в раздевалке, всё ещё в коньках, даже чехлы не снял. Один. Петя медленно, как будто с опаской, приблизился:       — Илья, — позвал он. Малинин бросил взгляд в его сторону. Глаза на мокром месте. У Пети сжалось сердце. — Эй, это ничего. Не каждый проигрыш — это поражение. Не терзай себя.       — Поздравляю. С победой, — отчеканил Илья, глядя в пол.       — С-спасибо, — с лёгкой запинкой ответил Гуменник и сел рядом. Он понимал, что сейчас, наверное, нужно уйти и оставить Малинина наедине с собой, но…он не мог. Не мог оставить его так. — Илья, я понимаю, что я, наверное, последний, кто тебе сейчас нужен, но…       — Всё так.       — Илья… Я просто хочу спросить: я сделал что-то не то?       — Нет, Петя, ты сделал всё правильно, — с кривой ухмылкой отозвался Малинин, — ты откатал чисто, я облажался. Какие вопросы?       — Я…откатал не чисто. Я сделал степаут, — медленно поправил Петя. Это было правдой. Степаут был, он лишил Петю нескольких баллов.       Теперь они смотрели друг на друга. Петя смотрел непонимающе: Илья, который обычно внимательно следил за прокатами всех, кто катал до него, даже не знал, что Гуменник оставил ему жирный шанс на победу? Он видел, как в Илье клокотало какое-то чувство, требовавшее выхода.       — Уйди, пожалуйста, дай мне побыть одному, — мотая головой, попросил Малинин.       Петя остался сидеть. Он попытался заглянуть Илье в глаза. Тот резко дёрнулся и отвернулся:       — Ты не слышишь? Ты последний, кого я хочу видеть! Если ты пришел поиздеваться…       — Илья, это не так. Я просто хотел узнать, в порядке ли ты… — растерянно проговорил Петя.       — Нет! Нет, я не в порядке! И твоё присутствие…fucking pisses me off, — взмахнув рукой, продолжил он на английском, как будто надеясь, что так Гуменник не поймёт грубость.       — Я…понимаю, ты злишься. Возможно, даже на меня, но, Илья, это не конец света.       — Fuck off! — заорал вдруг Малинин, — хватит строить из себя святого! Ты рад, что я проебался, имей мужество признать, что ты рад своей победе, иначе какого хуя ты забыл в спорте?! Я был бы рад видеть тебя таким на льду, — Илья сорвался, Петя знал, что он так не думает.       — Если злость на меня тебе поможет, я потерплю, — поднимаясь с места, спокойно сказал Гуменник.       — Oh fucking «turn the other cheek» bullshit, — пробубнил Илья.       — Вовсе нет, — уже менее мягким голосом ответил Петя, — ты злишься на меня, потому что я не дал тебе выиграть, чтобы не злиться на себя. Я понимаю.       — Не дал?! Ты не дал?! — сделав ударение на слове «ты», вскинул голову Илья, — откатай я чисто, у тебя не было бы шансов!       Петя разочарованно и немного раздражённо выдохнул… Это уже было по-детски. «В спорте нет сослагательного наклонения», — не уставала говорить его тренер. Но Илья продолжал:       — Как и на Олимпиаде! Ты ведь всё сам прекрасно знаешь… — Илья остановился, снимая чехлы с коньков. Петя отошёл подальше, чтобы не мешать ему, и осторожно спросил:       — Знаю что?       — Что ты посредственный фигурист, — выделяя каждое слово, отчеканил Малинин.       Вау. Петя замер. Он почувствовал, как внутри шаровой молнией прокатилась первая искра гнева. Дёрнул подбородком чуть в сторону, как бы отгоняя эмоции, заставляя себя промолчать. К сожалению, Малинин не попытался сделать то же самое.       — Ты посредственный фигурист, которому просто постоянно везёт! — на последнем слове в нескольких сантиметрах от головы Пети просвистел чехол от конька, что отрикошетил от противоположной лавки и с глухим стуком упал на пол.       Гуменник резко втянул воздух. «Я абсолютно спокоен. Абсолютно. Спокоен», — сжимая челюсть, мантрой повторял он в голове. Он заставил себя развернуться со словами:       — Это слишком, — и, едва успев двинуться к двери, почувствовал, как воздух рядом всколыхнулся. Илья вскочил и стоял перед ним:       — Ну так я вообще «слишком». Привыкай.       Они стояли лицом к лицу, глаза в глаза. Совсем как на постере из Японии. Петя смотрел сверху вниз, неотрывно, взгляд Ильи напряжённо перебегал с одного глаза Гуменника на другой. Оба знали, что кто-то должен сдаться первым. И ни один не был на это готов.       Петя смотрел в голубые, ещё более яркие от слёз, глаза напротив. Потом скользнул взглядом вниз, на напряжённые губы. Уже не гнев бился в нём, а снова желание яростно прижать Илью к себе, заставить его замолчать, зарыться в его дурацкие растрёпанные белобрысые волосы и не отпускать. И тут губы Ильи произнесли:       — Чёртов Иисус.       — Илья, — предостерегающе произнёс Петя. Ярость снова поднималась в нём. Что этот парень с ним делал, и куда делся спокойный, уравновешенный Гуменник, которого все знали? Которого знал сам Петя?       — Что «Илья»? Не поминай Бога всуе? — Малинин, казалось, почувствовал, что этот айсберг, этот человек-Байкал напротив потихоньку выходит из берегов, и решил проверить, где его предел.       — Илья, — снова, уже со стальными нотками в голосе, предостерёг Гуменник.       — Ты думаешь, это твой Бог помог тебе? Это я! Я помог тебе! Сам тебе всё отдал!       Из последних сил, призывая абсолютно библейское смирение себе в помощь, Петя развернулся на пятках и молча пошёл к двери. Не дошёл:       — Ты также молился, чтобы я упал, как на Олимпиаде? «Не они — я»? — насмешливый голос был уже дальше, потому что Илья сел обратно на место.       В три огромных шага длинных ног, громыхая коньками, Гуменник подлетел к нему. Его кулак с фундаментальным грохотом вонзился в шкаф над головой Ильи. Петя тяжело дышал: он знал, что стоит Малинину дёрнуться или произнести ещё хоть слово — и он покажет ему, что эта рука может кое-что более прикладное, чем брать септаккорд. Медленно-медленно убрав руку со шкафа и глядя Малинину прямо в глаза, Петя произнёс:       — Я не святой, Илья.       Малинин побледнел. После того, как Петя стремительно развернулся и вышёл за дверь, Илья встал и побрёл, хромая на одно голое лезвие, за валявшимся в одиночестве посреди раздевалки чехлом. Когда он наклонился его поднять, шкафчик за его спиной обречённо обрушился.       Гуменник механически шёл по коридору, не замечая разбитых в кровь костяшек.