К чёрту Стратегию, я тебя люблю

…мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам.

От знойного дневного воздуха не осталось и следа, рассветный ветер развеял жару и принес долгожданную прохладу, которую было так приятно вдыхать. Илья чувствовал, как ветер трепал его волосы. Он подставлял лицо первым красно-розовым лучам рассвета, и был так счастлив, что ему хотелось улететь далеко-далеко и никогда не возвращаться. Но было что-то, ради чего ему хотелось оставаться здесь, в этом моменте, когда солнце едва рассекает горизонт: его пальцы были переплетены с тонкими пальцами человека слева от него, который, казалось, тоже забыл про весь мир и шел рядом просто потому, что им было так хорошо друг с другом. Они шли молча, тишину нарушало лишь пение птиц. Слева от них была ограда, оплетенная зеленым плющом. Они шли долго, но она все не кончалась. Илья уже не знал, куда они шли. Откуда они шли, он тоже не помнил. Дорога перед ними, усеянная мелкими камнями, была пыльной и будто бесконечной. Вдруг его руку потянули назад, Илья легко повиновался и через секунду был притянут в объятия. Ему пришлось закинуть голову, чтобы посмотреть в глаза человека против. На смуглую от загара кожу красиво ложились золотые лучи рассвета, взгляд зеленых глаз смотрел нежно, умиротворенно, губы тронула улыбка, в которой не было надрыва и бесконечной борьбы. Петя смотрел так, будто в их объятиях не было ничего предосудительного, будто это было можно. «Можно», - подумал Илья с расползавшейся по губам влюбленной улыбкой, он чувствовал ее каждым мускулом лица и не находил ни одной причины сопротивляться ей. «Можно», - и он прильнул к губам напротив, целуя медленно, не торопясь, словно у них есть все время на свете. И так и было. Его пальцы бездумно распутывали и без того растрепанный пучок Пети, слегка прихваченный резинкой, вторая рука гладила острую скулу. Илья чувствовал, как руки Гуменника держат его за талию, прижимая, словно хрупкую фарфоровую фигуру, но одновременно сильно, давая понять, что никогда не отпустят. То, что ощущалось, как прекрасная вечность, было прервано странным звуком, который Илья сначала принял за трель какой-то птицы. Звук был раздражающим, Малинин его проигнорировал, но птица не переставала. Наконец, он открыл глаза, оторвавшись от Пети. И проснулся. С улицы шел такой же розовый весенний свет. Штора у окна, которое он забыл закрыть на ночь, слегка колыхалась, впуская приятный утренний бриз. Птицы на улице приветствовали новый день. Но все было не то. Илья до боли нажал пальцами на глаза. Внизу живота все стянуло, требуя разрядки. Уже неделю они с Гуменником были «друзьями». Снова переписывались, как ни в чем не бывало. Словно они не спали в одной постели в Стокгольме, словно и не было тех двух дурацких, отчаянных, случайных, но таких желанных поцелуев. Словно Петя не стонал в шею Ильи как в последний раз, не целовал его слезы, не нес его на руках в свою кровать. Илья не понимал, что тогда случилось и как он остановился. Там, в этом темном номере отеля в Стокгольме, они могли бы провести самую прекрасную ночь, и Илья видел, что стоит ему сделать шаг - и Петя поддастся. Но Илья остановился. Сам. И каждый день их дружеского общения он не мог не думать, что впервые не получил, что хотел, потому что сам сознательно лишил себя этого. Десять лет своей жизни Илья был единственным ребенком в семье. Он рос, не зная слова «нет», со временем привыкнув, что рано или поздно он берет, что захочет. Когда появилась Лиза, стало чуть сложнее, но он быстро понял, что то, что ему не могут в полной мере дать родители – внимание, похвалу, энергию – он может легко добрать на стороне. Его талант проявился рано, и как и всякий ребенок, которому все дается легко, он не знал, что такое ограничения. И даже его тело словно было создано для того, чтобы он не узнал, что такое «нет», что такое пределы физических возможностей. Когда он впервые заикнулся о том, что хочет прыгнуть четверной аксель – не просто попробовать, а выехать – мать была в шоке, а отец просто сказал: «Если он хочет – он сделает». И был первым, кто поверил в безумную идею сына. Если он хочет – он делает. Так было всегда. До той ночи. Он остановился, потому что знал: если он возьмет, что хочет – Петя уйдет. Насовсем, оставив после себя только лед, соперничество и краткие упоминания в интервью. «Fucking “friends”», – отрывая руки от лица, циничным тоном фыркнул Илья, говоря в тишине сам с собой. Друзья. Это было, черт возьми, меньшее, что он хотел. И большее из того, что они могли себе позволить. Больше, чем ничего. Это не отменяло того, что Илья не умел врать сам себе. С детства не умел. Он знал, что хотел – он получал, что хотел. И сейчас его мозг кричал: «Fake, fake, fake», поэтому в попытке вернуться туда, где он все еще получает, что хочет, Илья закрыл глаза и опустил руку под резинку пижамных штанов. Слегка иначе устроился на подушке и сделал первое поглаживающее движение, вспоминая губы Пети из сна на своей ключице. Движения стали интенсивнее, ритмичнее. Он думал о том, как приятно было ощущать возбуждение Пети, прижимаясь к нему, не оставляя пространства между их разгоряченными телами, как приятно было слышать его стон, когда Гуменник не запрещал себе хотеть Илью. Как приятно было стонать в ответ. Словно в отдалении Илья услышал свой голос, свои отрывистые вздохи и стоны. Звенел будильник, он уже опаздывал на тренировку: скоро должна была зайти мама, сетуя, что он снова поедет без завтрака. Но ему было все равно. Илья знал, что кончит быстро, рука ускорялась, пока он, наконец, не достиг оргазма, сам удивившись непривычно громкому, горловому стону, вырвавшемуся изо рта, несмотря на то, что он прикусил нижнюю губу, чтобы подавить любой звук. Не утруждая себя поиском салфеток, он сразу пошел в душ, по дороге выключая ненавистный будильник. *** Петя никогда не замечал, как сложно, оказывается, держать глаза открытыми на большой скорости, когда встречный ветер режет веки, опухшие от недосыпа. Как сложно смотреть вниз на лед, фокусироваться на движении конька в попытке удержать верное ребро на крюке и выкрюке. Какими ватными бывают ноги, когда мышцы не получили критически важного отдыха. Тренировка шла ужасно. Он репетировал номер на шоу и даже не успел пройти его под музыку, как Дайнеко подозвала его к борту. Петя наврал хореографию, забыл руки, и это при том, что он катал программу по фрагментам и с одинарными прыжками. – Петь, что с тобой сегодня? Ты будто не выспался, – с недоверием, внимательно вглядываясь в его мешки под глазами, сказала она. Сколько раз Петя приходил на тренировку с настолько явным недосыпом в последние несколько лет можно было пересчитать по пальцам. Одной руки. Петя пожал плечами. И ничего не ответил. – Что у тебя там такого важного по ночам, а? Сессия твоя, что ли? Смотри! Завалишь – я потом не отпущу на пересдачи. Давай так: сейчас иди с миром, готовься. Придешь завтра на вечернюю. Все успеем. Благодарно подняв глаза на тренера, Петя ретировался со льда. Расшнуровывая коньки в раздевалке, он чувствовал себя немного виновато, ведь причиной его сегодняшнего разобранного состояния была вовсе не сессия, хотя было бы хорошо, если бы он потратил ночь на подготовку. Причиной был…звонок Ильи. Малинин позвонил часов в десять вечера. Петя еще не спал, но готовился ко сну, пытаясь впихнуть в сопротивляющийся мозг последние формулы. Он чуть не выронил телефон из рук, когда увидел, чье имя высветилось на экране. Не только потому, что это был первый раз, когда Илья ему позвонил, но и потому что Малинин был, вообще-то, в Японии на шоу. У него самого была уже глубокая ночь, и Петя, всю жизнь державший строгий режим сна, сперва решил, что случилось что-то плохое, что заставило Илью набрать так поздно. Оказалось, что случилось кое-что еще хуже, чем он предположил. Илья скучал. О чем он и объявил Пете до безумия искренним тоном, заставив его отложить все свои дела и слушать, слушать, слушать. Петя слушал, как Илья планировал сделать премьеру своего сальто на одном из предстоящих шоу, и как его мама была против. – Она была просто mad, like, dude…Я не знаю зачем, но ей папа рассказал, что я собираюсь делать, и она просто…, – Петя представил, как, жестикулируя в паузе, Илья, скорее всего, провел большим пальцем по горлу, – сказала, что меняет билеты и прилетит раньше to beat my ass. Но я придумал: я сделаю, пока она не тут, у меня два дня еще есть. – Она так и сказала – beat your ass?, – с усмешкой уточнил Петя, пытаясь представить Татьяну Малинину, употребляющую такие выражения. – Не-ет, ну она сказала…, – Малинин задумался, – сказала…А! Она такая: «Надеру тебе зад». Точно! Это я знаю…как писать даже, ты научил меня, – засмеялся он. – Ну так а чего ты тогда, с русского на английский скачешь– туда-сюда, раз знаешь?, – улыбаясь, подколол его Петя. Потом Илья переключился рассказ о том, как зрители в Японии молчат на протяжении проката фигуристов, и как начинает казаться, что им абсолютно все равно, пока они по завершении программы не взрываются в аплодисментах громче, чем где-либо. Петя помнил эту особенность, заметил, когда сам выступал в японских шоу. Ему было приятно слушать Илью. Малинин что-то мурлыкал в трубку, мешая два языка, ошибаясь в обоих, и у Пети не было сил его исправлять. Было только желание лежать с телефоном на подушке в нескольких сантиметрах от уха, время от времени задавать уточняющие вопросы и забывать, как течет время и как уходит ночь, отведенная на сон. Петя проснулся утром, и телефон все еще лежал рядом. Разряжен. Он уснул под голос Малинина. Это повторилось вновь. Гуменник увидел видео в инстаграмме, на котором Илья-таки сделал сальто, и позвонил сам, первым делом в шутку удостоверившись, не прибила ли его мама. Нет, не прибила. Мама Ильи была очень доброй, Петя понял это из его рассказов, да и, глядя на нее в жизни, было непонятно, как эта добрейшая женщина может угрожать «надрать кому-то зад». Малинин рассказывал ему в ту ночь, как в детстве боялся, когда родители стояли вместе у бортика и тренировали его вдвоем. А теперь отец все чаще занимался с ним один, и Илья скучал по матери. – Они у тебя как…хороший и плохой полицейский, что ли?, – спросил Петя. Это давно его интересовало: каково это, когда родители были еще и тренерами? – Ну отец заставляет больше, а мама приходит технику проверять. И орет на нас…на обоих, – обреченно констатировал Илья. – А дома вы каток обсуждаете? – Ну они стараются, чтобы нет, но они это…not very subtle. Когда они pissed, они тупо, знаешь, как это…passive-agressive просто, – Илья явно устал после шоу, и его мозг отказывался связывать предложения на русском, что Петю откровенно забавляло. Внезапно Малинин спросил: – А твой отец? Рассказывает что-то интересное…ну, с работы?, – Илья звучал смущенно, как и все люди, кто был мало знаком с религиозной культурой, но кому были интересны подробности. – Да нет, – усмехнулся Петя, – есть же тайна исповеди. А так, я думаю, мог бы. – Ты много говоришь с ним? – Конечно…Он же мой духовник. – Духовник?, – переспросил Илья. – Я ему исповедуюсь, – пояснил Петя. – Серьезно? И он, типа, все-все про тебя знает?, – тихо и как будто с опаской спросил Илья. – Ну…почти, – уклончиво ответил Петя, – он знает все, что я ему исповедовал, но никогда не использует это...как отец. Условно говоря, за обеденным столом он ничего и никогда мне не припомнит, что бы я ни рассказал. Это такая же тайна исповеди: все остается там, между мной и ним. И Богом. – Wow, – выдохнул Илья, – это так…странно. Они помолчали. Начинало светать. Снова. Но Гуменник не мог положить трубку. Когда Малинин вернулся в Америку, он позвонил по видео, и первое, что Петя увидел, была огромная кошка на весь экран. – Та-да-а!, – пропел Малинин, демонстрируя свою любимицу, о которой Петя уже был наслышан. – Красавица, – проворковал он, абсолютно искренно. Кошка и правда была очень красивая. – Это Мисти. А там, – Малинин ткнул в сторону другой комнаты, – Миу-Миу, но она уже спит. – Класс, Илья, у тебя кошки умнее тебя. И меня. Спят, – обреченно констатировал Петя. У Ильи было еще божеское время, а у него – три ночи. – Это просто оскорбление, – деланно возмутился Илья. – Не, эт комплимент, – сонно протянул Петя. В один из дней Малинин позвонил с вопросом. – Петь, - вдруг робко позвал Илья, – а ты правда в чудеса во все эти веришь? Илья спросил это настолько робко, настолько боясь обидеть Петю или сказать что-то не то, что у Пети свело скулы. Илья спрашивал детские, примитивные вопросы – про воду и вино и хождение по воде, но Петя не мог сдержать улыбки от того, насколько искренне он хотел знать, правда ли, что Петя во все это верил. И Гуменник ответил, абсолютно искренне: – Я верю не в это. Я верю в человека, который в очень жестоком мире разговаривал с теми, кого все презирали, с теми, у кого не было никакой надежды. Который говорил, что людей надо любить и прощать. Я верю в человека, который без колебаний умер за эту идею, умер ужасной смертью. Вот это настоящее чудо, в которое я верю. – Окей, – зачарованно прошептал Илья, – окей, я понимаю. Этот шепот в трубке начинал быть чем-то, к чему Петя привыкал. Ему нравилось класть телефон на подушку и представлять, что Илья совсем рядом, совсем как в Стокгольме. Они не вспоминали ту ночь, описав вокруг этой темы очередную красную линию, за которую они не заходили. Петя сам ее провел, чтобы было безопаснее. И проводя ее, он даже не был уверен, что Илья не общается со всеми так же, как с ним. Это была его линия. Петина. «Я никогда ни с кем не был близок», – сказал Малинин тогда. Петя помнил, как что-то переключилось в нем в тот момент. Словно эти брошенные в сторону слова убили ту глупую, маленькую, противоречащую всем обстоятельствам реальности надежду, что зачем-то трепыхалась в его душе. Он даже не мог понять, на что надеялся, не мог дать этому название, но Илья был прав: близко им быть нельзя. Петя лежал тогда в Стокгольме и думал, что для Малинина это даже не открытие. Он, со своим американским менталитетом, возможно, и не умел этого – быть с кем-то «близко». Илья и без Пети мог получить кого-угодно и когда-угодно. И одновременно: почему-то выбирал звонить ему почти каждую ночь. При мысли об этом что-то кололо в груди и тут же одновременно разливалось теплом. В одну из ночей Илья решил рассказать, что ему снился сон. Петя лежал в темноте и слушал его голос: – Ты был там, в этом сне, – вдруг донеслось из трубки. Петя замер. – Что я делал? – он спросил, зная, что не стоит, слыша, по тишине, повисшей на той стороне, что зря задал этот вопрос. – Не то, что обычно делают друзья. – Илю…, – Петя пресекся, – Илья. – Петь, ты веришь в вещие сны? – Только в хорошие, – с улыбкой ответил Гуменник. И продолжил. Продолжил, пока его глупое сердце не выпрыгнуло из груди, по пути потребовав от Ильи пересказать в деталях весь его сон, – у меня перед чемпионатом России три года назад был странный сон, прям накануне. Мне снилось, будто я иду по пляжу, а впереди меня человек. И вот он идет абсолютно спокойным, размеренным шагом, и мне приходит мысль, что непременно нужно его догнать. Я не знаю, кто это, не знаю, зачем он мне. Просто надо его догнать и обогнать, чтобы посмотреть ему в лицо. И я ускоряю шаг, начинаю бежать, а он не приближается. Я бегу, а он отдаляется. И чем быстрее я бегу – тем дальше он отходит, вообще не прибавляя шаг. В какой-то момент я сдался и остановился. И в этот момент он начал приближаться. И вот я помню, что он все ближе, ближе, а я иду медленно-медленно…и вдруг он так близко, что я слышу его голос. И он сказал, не оборачиваясь, одну только вещь: Ты думаешь я забыл про тебя? И я проснулся. Я не знаю, что это означало. Без малейшего понятия. Но я помню, что в тот момент я понял, что я не один. – Ты думаешь, это был бог?, – спросил Илья. – Не знаю, – честно ответил Петя. Но в душе он знал: да, скорее всего это был Он. Как бы ему ни хотелось думать, что на льду «Его нет» - в тот раз Петя и правда катался не один. Да и, возможно, один он не катался ни единого дня в своей жизни. На следующее утро он снова проснулся изможденным. С трудом продрал глаза после нескольких часов сна и поехал на тренировку. Пока Влад что-то щебетал на пассажирском сидении, Петя раздражался: он хотел провести утро размышляя, представляя, смакуя, что же такого снилось Илье. Он знал, что, возможно, это и хорошо, что Влад отвлекает его от этих мыслей. Знал, что хорошо и правильно, что он сам остановил Илью. Что он больше не называл его «Илюша». Он убрал это имя, как убирают что-то хрупкое, слишком ценное, что боятся разбить. Убирают до лучших времен, которые никогда не наступят. Влад продолжал рассказывать что-то про свой показательный и включил музыку. Вдруг слова песни разрезали отвлеченный поток его мыслей: Если Вселенная бесконечна действительно Значит, есть куча копий нашей планеты… Петя знал эти слова, эту песню, почти наизусть. Заезжая во двор катка, он подумал: вдруг и для них с Ильей есть где-то параллельная Вселенная, другая планета, где они счастливы? Где они свободны не во сне, а наяву? Где Петя слышит голос Ильи, держа его в объятиях, а не втайне ото всех, из динамика телефона? Возможно, где-то у них есть альтернатива помимо той, что он сам предложил, за неимением лучшего. Но не в этой реальности. В этой реальности Петя в них не верил, а Илье…Илье это просто не было нужно. Илью, вероятно, устраивала та часть друг друга, что они могли получить. – Гуменник, это просто позорище какое-то…э-ээ, что это?, – с презрением оценила его лутц Дайнеко. Петя протер глаза. – Все, не мозоль глаза. Иди учись. Она выгоняла его второй раз за месяц, списывая все на сессию, но проблема была в том, что в области подготовки к экзаменам у Пети даже конь не валялся. Монстр, что раньше включался за неделю до сессии и железобетонно выучивал все билеты, растворился где-то между полуночью и тремя часами утра, когда Малинин обычно набирал его номер. Петя честно садился заниматься, пару часов все шло как по маслу, а потом, начиная с определенного часа, он ждал звонок. Или сообщение. Или хоть что-нибудь. И если не получал ничего – звонил сам. Илья знал, что мешает, что у Пети сессия и куча дедлайнов. Он звонил и говорил, что будет молчать, замолкал на пару минут, а потом снова начиналось лирическое отступление из смеси русского и английского. И Петя, злившийся на Влада, отвлекавшего его от мыслей по утрам, ничего не мог с собой поделать, а только улыбался и слушал: про то, как в Вирджинии глупо устроена автомобильная развязка по дороге на каток, про то, как бариста запомнила имя Ильи и про то, как обе кошки Малинина, наконец, спали с ним каждую ночь. В один из дней Илья вдруг вспомнил, что обещал не отвлекать и затих. Пару минут Петя печатал в благословенной тишине. А потом Малинин подал голос: – Ты что сейчас делаешь? – Английский. Повисла долгая пауза. А потом: – Ты нормальный вообще? – Что? – Ну давай я тебе сделаю. Что нужно? Петя моргнул. Предыдущие полчаса он страдал над эссе по английскому про стереотипы о Петербурге. Он всегда стеснялся говорить при Илье по-английски, но сейчас был готов принять любую помощь. Робко, глотая слова, в которых не был уверен, он прочитал то, что успел написать. – Стой, стоп, стоп, – спустя полминуты прервал Илья, – «raining cats and dogs» – это что такое было? – Выражение…из учебника, – скромно ответил Петя. – Пиши «pourring» и не выебывайся, – Малинин вдруг стал звучать деловито. Петя улыбнулся и послушно исправил текст. – Все, короче, отправь мне, я сделаю ща, – потребовал Илья. Через десять минут остаток текста висел в переписке. У Пети отлегло от сердца: хоть что-то готово. Он бегло просмотрел написанное. Все выглядело отлично – лучше, чем Петя когда-либо написал бы сам. – Проверь, добавь там от себя, я не знаю, что еще нужно, – сказал Илья. – Да все отлично! Спасибо, Илья!, – «Илюш» замерло на языке и послушно, уже привычно, преобразовалось в «официальную» форму, – я отправляю, ща прочту только еще раз. И Петя стал читать более внимательно. – Стой, что такое: people are grumpy and shit…? – Блять, Петь, ну я это так сократил, чтобы быстрее было, синоним подбери! Irritable, unfriendly…Бля-я, сейчас бы отправил, – облегченно выдохнул Малинин. Секунду Петя молчал, а потом захохотал. Так, что боялся, что соседи начнут стучать – в такое-то время. Илья присоединился. Они умирали от смеха несколько минут, Петя упал на кровать, забыв про компьютер. Когда они выдохлись, про задание никто так и не вспомнил. *** Первый экзамен, как всегда, наступил внезапно. У Пети было десять утра, в Вирджинии ночь. Последнюю неделю они меньше общались: Гуменник нашел в себе силы по-честному засесть, наконец, за учебу. Он совершенно не ждал, что Илья не будет спать, пока его экзамен не пройдет, и, выйдя из кабинета, был ошарашен ворохом сообщений от Малинина. Открыв переписку, Петя расплылся в глупой улыбке: он был рад тому, что увидел, больше, чем оценке «отлично», красовавшейся в зачетке. ты здал? уже время все хорошо? почему ты не отвечаеш Три плачущих смайлика. Пауза в десять минут. если не здал – все ок, нечего страшного петь пееееееть ответь пожалуйста Пытаясь не нажать «позвонить» и держать себя в руках, Гуменник быстро напечатал:

Сдал, сдал

Хорошо все

НАКОНЕЦ-ТО!!! И три смайлика с конфетти. Петя не выдержал и позвонил Илье. Ненадолго, просто объясняя, как устроена сессия в России, почему зачет может затянуться на часы в зависимости от преподавателя, что такое «билеты» и зачем студенты высовывают зачетки в окно накануне экзаменов. – Гуменник, что у тебя?, – окликнул его кто-то из однокурсников. – Пять, – скромно ответил Петя. – А-а, ну оно и понятно, а то я смотрю…улыбаешься ты как-то…влюбленно!