К чёрту Стратегию, я тебя люблю

О, я хочу безумно жить:

Всё сущее — увековечить,

Безличное — вочеловечить,

Несбывшееся — воплотить!

Под колесами машины зашуршал гравий, Петя свернул с трассы и выдохнул с облегчением. Флажок на навигаторе был все ближе: несколько сотен метров по прямой дороге, и он на месте. Через минуту он въехал на базу Лейк-Эрроухед – многолетнее пристанище для летних сборов Рафаэля Арутюняна. Петя уже тренировался с ним пару сезонов назад, но на этой базе был впервые. В 2013 году она закрылась на ремонт, и вот, спустя долгие годы неопределенности, вновь открыла свои двери, встречая лучших фигуристов. Им предстояло провести здесь без малого месяц. На дорогу от аэропорта Лос-Анджелеса Петя потратил чуть более полутора часов, но до сих пор не мог стряхнуть чувство счастливой эйфории: вот он, тут, в Штатах, мчится почти 150 км/ч по трассе, по сторонам дороги возвышаются знаменитые пальмы, то и дело мелькают знаменитые места, которые Петя помнил – или думал, что помнил – из фильмов. Люди приветливо улыбались, вслушиваясь в его британский, по-школьному прилежный английский, и непреклонно отвечали будто на другом языке, сокращая каждое второе слово, глотая звуки и не утруждая себя вниманием к растерянному собеседнику, который пытался выловить хоть пару знакомых слов, привлекая на помощь весь арсенал из одиннадцати лет учебы. Петя вспотел, пока пытался подтвердить бронь на машину в крошечном окошке на парковке аэропорта. Женщина тараторила так, будто взяла на себя священную миссию довести его до исступления. Наконец, какая-то пожилая дама, которую Петя счел не иначе, как посланницей Божьей, узнала в нем Олимпийского чемпиона и защебетала с ним на русском, деловито узнавая, какая у него проблема. Потом она развернулась к окошку и с такой же скоростью защебетала на английском. Через минуту Гуменнику выдали ключи от машины. Он искренне поблагодарил свою спасительницу, но чувствовал себя слегка униженно в своей беспомощности, особенно, видя, как пожилой человек в совершенстве владеет двумя языками, даром, что женщина, по ее же словам, переехала в Штаты лет тридцать пять назад. А еще он не мог не думать о том, что английский Ильи, на который тот иногда переключался, оказался крайне обманчивым, поскольку, вероятно, Малинин все же старался говорить с ним помедленней или подбирал слова попроще. В любом случае, с пониманием того, что говорил Илья, у Пети не было проблем. За исключением случаев, когда Малинин сам путался в том, что хотел сказать. Итак, пока Петя ехал по шоссе, сонливость и усталость после долгого перелета как рукой сняло. Мысль о том, что до Большого каньона пять-шесть часов езды, а до Вегаса – часа четыре заставляла его хотеть ущипнуть себя или, зажмурившись, помотать головой, настолько невероятно это было. Петя пытался вернуть свои мысли в режим работы и настроиться на первый тренировочный день, потому что первая тренировка в зале и первый лед предстояли ему сразу же по приезде на базу, но получалось это плохо. Начало межсезонья – вместе с рухнувшей с плеч заботой о сессии (теперь успешно закрытой), вместе с выбранной незадолго до отъезда из Питера музыкой для программ к следующему сезону – все равно ощущалось, как начало отпуска. Ощущение, к слову, довольно обманчивое, ведь, как Гуменник помнил по прошлому опыту, сборы у Арутюняна вовсе не были летней прогулкой: он был уверен, что шесть дней из семи в свободное от тренировок время пролежит без задних ног. И все равно его это не особенно пугало. Не тогда, когда он въезжал в маленький горный посёлок в горах Сан-Бернардино, где лежало озеро Эрроухэд, недалеко от национального леса с высокими соснами, и где внизу горных пиков раскинулись живописные виды – от пустыни Мохаве на севере до Тихого океана и острова Каталина, которые открывались взору в ясные дни. Петя открыл окно, жадно вдыхая горный воздух, и у него закружилась голова – то ли от этого насыщенного соснового аромата, то ли потрясающего пейзажа, в центре которого лежало поблескивающее в утренних лучах солнца гигантское озеро. Справа от въезда была парковка, на которую он свернул и заглушил двигатель. Едва голова Пети, которую он, в силу своего роста, активно пригибал, пытаясь не удариться о потолок машины, показалась из двери, откуда -то донесся голос: – На три минуты опоздал!, – ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это: Илья. С трепетом, предательски поднявшимся в груди, Петя обернулся. – Welcome to the land of free!, – раскинув руки, продолжал Малинин, а Петя…Петя перестал дышать. Илья выглядел…красиво. Неприлично красиво. Он стоял, облокотившись на капот своей машины: белая майка-безрукавка – как успел узнать Петя, Илья такие очень любил – вокруг талии повязана клетчатая рубашка, на ногах кеды и широкие джинсы. Илья выглядел очень...по-американски. И было что-то настолько притягательное в этом небрежном узле на талии, нескольких переплетенных друг с другом украшениях, болтающихся у него на шее, в этих спущенных на бедрах джинсах, что Петя просто завис, не в силах оторваться. И вид, который только что так восхищал его, совершено мерк по сравнению с тем, кто сейчас стоял перед ним. Малинин был красив небрежно, совсем не стараясь. Летний загар уже успел тронуть его кожу, волосы еще чуть отрасли, да и в целом вид у него был счастливый и отдохнувший. Пухлые красные губы, легкий насмешливый прищур…Илья совершенно непринужденно сводил Петю с ума. В общем, Илья выглядел божественно, это был факт – единственное, что зарегистрировал мозг Пети, пока Малинин, отлепившись от машины, быстрым шагом к нему приближался. Гуменник сделал шаг на встречу, и они обнялись. Подчеркнуто по-дружески – одна рука сверху, другая снизу. Но все же – лишнее мгновение, лишний вдох, слишком глубокий, чтобы просто набрать воздуха, участившееся сердцебиение, которое Петя почувствовал своей грудной клеткой, пальцы, нерешительно замершие, чуть сжав Петину футболку между лопаток – все это дало Гуменнику понять: Илья тоже ждал встречи. Тоже скучал. Наконец, словно не доверяя сам себе, Петя пару раз похлопал Илью по спине и оторвался. – Застрял в аэропорту с машиной, – объяснил он свое опоздание. – А чего мне не позвонил?, – искренне удивился Илья и его белесые брови исчезли в волосах, спадавших на лоб. Он выглядел так удивленно и расстроено, что Петя не дал ему помочь, что Гуменник даже почувствовал себя виновато. – Да мне помогли быстро. Храни Господь постсоветских эмигрантов. – Это точно, – отозвался Илья, – мои родители не дадут соврать. Дай хоть сейчас помогу, – Илья взял второй чемодан Пети из багажника. Петя много раз прокручивал в голове эту их встречу, готовя себя к тому, как будет вести себя нормально. Что он под этим подразумевал, он и сам, правда, не до конца понимал. Не как в предыдущие разы? По-дружески? Как с Владом? Но с Владом он не думал, мучительно долго глядя в потолок по ночам, стоит ли им обниматься при встрече и что делать, если его другу вдруг взбредет в голову сказать: «Я хочу тебя». Хуже было то, что Петя не мог себе врать, и понимал, если бы Илья не остановился в Стокгольме сам – Петя не сказал бы ему «нет». И было еще кое-что, от чего перед ним словно развертывалась бездна, в которую было страшно смотреть: там, в их последнюю встречу, когда Илья все же остановился – что-то внутри Пети опустилось, вызывая в нем странную досаду. Илья остановился так легко, словно ему это ничего не стоило. Вероятно, Малинин и правда не хотел Петю так сильно. И, честно говоря, за это Петя и его дурацкое, не учащееся на своих ошибках сердце были ему благодарны. У них было не так много времени, чтобы зайти в ледовый центр отметиться, взять ключи от номера и оставить Петины вещи. Регистрация начиналась в десять, было уже начало одиннадцатого, а Петя ответственно хотел прийти на первую тренировку чуть пораньше, чтобы основательно разогреться. Особенность сборов была в том, что все катались в одной группе, и никто не разводил соперников по разным временным слотам. Поначалу Петю это немного заботило, но потом он понял, что ему было до жути интересно потренироваться бок о бок с Ильей. Малинин делал на льду уникальные вещи, и с точки зрения спортивного интереса Петя был готов многое отдать, чтобы хотя бы час понаблюдать его в действии. Когда они вышли на первый лед, Петя сразу осознал, что следующий месяц будет настоящим испытанием его силы воли. Илья, похоже не воспринимал тренировку как серьезное занятие. Он летал по льду, следуя, казалось, лишь завихрениям своего вдохновения и фантазии, а не объявленому Арутюняном перед выходом на лед плану тренировки. Наилучшим названием для его хаотичного порядка исполнения элементов было, пожалуй, «идеальный шторм». Именно «идеальный», потому что Илья был…безупречен. Настолько, что Петя пока не понимал, как не залипать на него на льду. Илья мог ехать на один элемент, но на заходе придумать у себя в голове какую-то новую комбинацию и, не долго думая, тут же ее и исполнить. Минут через сорок после начала первого льда Арутюнян за бортом явно начал закипать. Когда они перешли к каскадам, Малинин прыгнул четверной аксель, потом быстро сделал ойлер, меняя ногу…слегка подсел…и вдруг взмыл в сальто, описывая совершенную параболу надо льдом. Все, кто был на льду, оторвались от элементов, которые в данный момент исполняли, и в едином порыве выпучили глаза, словно увидев восьмое чудо света. Впрочем, Малинин и был таким чудом. Единственный, кто от такого финта совершенно не пришел в восторг, был Арутюнян, чье терпение, кажется, окончательно лопнуло. – Так, ты меня достал уже!, – заорал он из-за борта, – либо делай, что задано, либо чехлы – и на выход. Илья примирительно поднял руки, все равно улыбаясь во весь рот, довольный успешной реализацией своей затеи. – На вращения! Нашелся…фокусник, – уже спокойнее произнес тренер, тыкая пальцем в угол катка. Когда Илья отвернулся, Петя увидел, как губы Арутюняна слегка дрогнули в улыбке. Илья был его любимцем, в этом не было никаких сомнений. *** Где-то за окном низко и глухо пел удод. Над озерной гладью расстилался утренний туман, воздух еще не прогрелся, поэтому путь до катка Илья преодолел слегка поеживаясь. Тело все еще помнило тепло постели, на горном воздухе спалось особенно хорошо, а просыпаться было ужасно неохота. На второй день сборов он уже чувствовал первую ломоту в мышцах, зная, что в дальнейшем она только усилится. Вчерашнее ОФП было довольно безжалостным, и сегодня никто не ожидал послаблений. Здание катка пока пустовало, и по дороге в зал Илья не встретил ни души. Он пришел довольно рано, чтобы проснуться перед тренировкой и сделать разминку. Однако, когда он открыл тяжелую дверь тренажерки, его барабанные перепонки были атакованы тяжелыми басами, гитарными переливами и криком «Du hast!» на немецком. Илья сначала опешил и первое мгновение не мог, понять, туда ли он вообще зашел, но потом пришел в себя и увидел, что в центре зала прыгал Гуменник. Точно. «Раммштайн». Илья поморщился, но ничего не сказал. Правила были едины: кто первый приходит, тот и включает музыку. Петя обернулся, увидел его и помахал. Илья ответил и вошел в зал, беря коврик. Гуменник секунду смотрел на него, а потом вернулся к своим упражнениям. Его, похоже, ничего не смущало. Они вышли на лед, и каждый отъехал исполнять элементы по своему плану тренировки. Илья эту систему не очень любил: если он вставал с той ноги, и прыжки шли, ему нравилось исполнять все подряд. Так рождались новые каскады, ощущения, так он впервые пришел к мысли, что можно однажды прыгнуть четверной аксель. Он обожал лед, обожал чувство полета, обожал, когда у него получалось – что угодно, но желательно что-то посложнее – а строгая система стесняла его. Однако сегодня тренировка не пошла. Прыжки получались через пень-колоду, Арутюнян тратил на него большую часть времени, Илья раздражался и начинал препираться. – Еще раз тебе говорю, Илю-шень-ка, – отчеканил тренер, беря его за плечо, – не надо мне сто раз криво-косо, сделай один раз – правильно. Ты делаешь одну и ту же ошибку и ждешь, что в этот раз получится, причем, что сделать правильно тебе ничего не стоит! Илья, конечно, знал, что тренер прав. Последние полчаса он занимался ерундой, просто бесился и не думал головой. Он снова зашел на прыжок, снова упал и взвыл, лежа на спине. – Вставай, замерзнешь, – вдруг раздался над ним спокойный голос. Гуменник, не останавливаясь проехал мимо. Илья вскочил, отряхиваясь от снега. Штаны уже намокли от предыдущих падений, мерзко прилипая к коже. – Ну и зачем ты заход поменял?, – орал с другой стороны катка Арутюнян. Илья подъехал и оперся лбом о бортик, – посмотри, – тренер ткнул пальцем в сторону Пети, – Гуменник. Я ему один раз сказал. Один! Три года тому назад сказал, что не нужно плечо на заходе заворачивать, и ни разу, ни разу с тех пор он не сделал неправильно. Илья ненавидел, искренне терпеть не мог, когда его с кем-то сравнивали или приводили кого-то в пример. Арутюнян это, конечно, знал, но, видимо, Малинин так достал его за сегодня, что он решил применить тяжелую артиллерию. Обернувшись через плечо, Илья увидел, что Гуменник как раз заходил на свой коронный лутц совсем близко от того места, где они стояли. Когда Петя сделал раздражающе идеальный выезд, Арутюнян его похвалил, а Илья не удержался и колко заметил: – А флип, не?, – флип считался фирменным прыжком Ильи, Гуменник прыгал его реже. Петя обернулся. – Так я его сделал уже. Два раза. – И все? – А зачем больше? – А если хочется? – Так в плане на сегодня нет, – пожал плечами Петя, словно это было что-то само собой разумеющееся. Илья повернулся обратно к тренеру. – Вот как он так тренируется? Это же ску-учно. – Ну у него своя система, я ему не особенно-то и нужен, – ответил Арутюнян и добавил, уже тише, немного в сторону, – первый раз вообще такое вижу за свою неприлично долгую тренерскую жизнь. Все иди, последняя попытка. Петя и правда тренировался так, словно ему не нужен был тренер. Каждый прыжок, каждая связка и вращение были выверены с хирургической точностью. В череде собственных падений Илья заметил, что Гуменник, кажется, вообще ни разу не упал за всю тренировку. Время от времени Петя подъезжал к тренеру, и они что-то обсуждали, советовались. Арутюнян не орал, не делал замечаний через весь лед, не махал руками – они общались на равных. Потом Гуменник отъезжал от тренера и аккуратно что-то вносил в компьютер стоящий на столе у борта. Модель, – догадался Илья. Он уже знал эту Систему заочно, но видеть ее вживую чувствовалось иначе. Наблюдать воочию, как Петя обращался с собой как с машиной, которую надо откалибровать и оптимизировать, было странно. Илью такое отношение к собственному телу пугало. И одновременно восхищало. *** Третий день сборов Гуменник начал так же, как и предыдущий. Пришел раньше всех в зал, размялся, проверил прыжки на полу. Начали подтягиваться другие люди. В середине разминки дверь зала снова открылась, и вошел Малинин. Вид у него был растрепанный и слегка раздраженный. Он был позже, чем вчера. Петя заметил, что перед тем, как помахать ему в ответ, Илья едва заметно поморщился от громкого звука. В следующую секунду Малинин заткнул уши наушниками, но Петя все равно сделал звук чуть потише. С одной стороны сразу понеслись возмущения, а с другой возглас: – Ayo, why does he get special treatment? I literally begged you to turn this shit off, and y’all said: first come – first serve, – возмутилась Эмбер. Справедливо. Она пришла минут пятнадцать назад, и Петя остался непреклонен к ее просьбам. Другие ребята его поддержали. – That’s unrelated, – не отвечая на вопрос прямо, парировал Гуменник, ловя косой взгляд от Гленн. Илья, растянувшийся на коврике, ничего не слышал и не знал, что он был предметом дискуссии. Он поднял голову, лишь когда через пять минут кто-то снова повысил громкость. – Серьезно?, – по-русски обратился он к Пете, вынимая наушник. – Что? Это даже не я, – развел руками Гуменник. – Ты это включил изначально. – И что? У меня прыжки лучше получаются под «Раммштайн». – Петь, – устало вздохнул Илья, подходя к нему ближе, – корреляция не означает причинно-следственную связь. – Что?! – Корреляция лишь показывает, что две переменные изменяются согласованно, но одна не обязательно вызывает изменения в другой. Связь может быть случайной или зависеть от скрытого фактора, – протараторил Малинин. – Что-о?!, – Петя не поверил своим ушам, – ты, ты…откуда это знаешь?! Да еще и на русском! Илья знал, что делал. Петя мог утверждать это, видя самодовольную ухмылку, расползавшуюся по лицу Малинина. – А ты че думал, пока ты учишься, я не слушаю что ли? Я и логистическая регрессия знаю теперь, что такое. Не в силах больше сдерживаться, Гуменник расплылся в восхищенной улыбке, качая головой. – Вау, – только и сказал он, приподнимая бровь. А что тут скажешь? Илья не переставал удивлять его. *** Подъехав к борту, Илья учащенно дышал. Шла вторая половина первой недели, и садиться в ноги на дорожках становилось тяжеловато. Особенно, когда Арутюнян гонял его уже по третьему кругу. Малинин склонился к борту, широко расставив ноги и приложив взмокший лоб к прохладной поверхности борта. Тут он краем глаза заметил компьютер на столе справа от себя. На экране были строчки и строчки цифр. Сверху экрана было окошко, в котором на графике бежала тонкая линия, равномерно идя то ровно горизонтально, то возвышаясь пиками разной высоты. Пульс. Илья смотрел на эту линию, и что-то внутри замерло в каком-то благоговении. В попытке держать идеальный диапазон пульса перед каждым элементом, Петя отсчитывал удары своего сердца. И Илья сейчас смотрел на то, как билось сердце Гуменника в реальном времени. В данный момент число ударов было двузначным: Петя, так же, как и Илья, занимался скольжением, уже закончив прыгать. Но вдруг линия пульса на глазах скакнула вверх, показывая резкое учащение ударов, приближаясь к сотне, а потом выше, и еще выше. Медленно, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, Малинин обернулся. Петя стоял на противоположной стороне катка, облокотившись локтями на борт. Его лица видно не было, но Петя без сомнения смотрел в его направлении. Илья снова перевел взгляд на компьютер: сердце Гуменника не просто стучало, оно колотилось так, будто он прыгал каскады с четверными, однако он в тот момент не делал ничего. Он просто стоял. И смотрел на Илью. Малинин почувствовал, как щеки заливает краска, а губы расползаются в довольной улыбке. И плевать, что он знал, что, если бы на экран был выведен и его собственный пульс – линия выплясывала бы точно также. Через несколько секунд он услышал резкий тормоз позади себя, а потом чья-то рука протянулась над его головой и захлопнула компьютер. Петя облокотился на борт рядом и посмотрел ему в глаза. – Что-то интересное увидел? – О, да, – играя бровями, протянул Илья, отъезжая от борта. Петя не переспросил и ничего не добавил, а его лицо приняло немного растерянное выражение, отдаленно напоминающее то, что Илья видел в лифте отеля в Стокгольме. *** Первая неделя сборов пролетела быстро, и все ждали долгожданный выходной. Закончив субботнее ОФП, группа наконец-то выбралась с тренировочной базы. Всей гурьбой они завалились в бар «Jetties» – небольшое заведение с темным освещением, деревянной террасой над водой и красивым видом на озеро. Петя все еще не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы включиться в активный разговор на английском. Он предпочитал слушать. И смотреть. Илья сидел напротив него: он как всегда оживленно жестикулировал, шутил и заливался веселым хохотом со своих же шуток. В один момент Петю о чем-то спросили, и он, аккуратно подбирая слова на английском, стал отвечать на вопрос. Илья в своей фирменной манере внимательно смотрел попеременно то ему в глаза, то на его губы, и иногда кивал. В особенности становилось невыносимо, когда губы Малинина трогала едва заметная полуулыбка, и он словно говорил: «Я знаю, чего ты хочешь». Малинин делал это не специально, это была просто привычка, но под этим блуждающим взглядом, по какой-то странной причине, словно волна жара проходила по Петиному позвоночнику. Петя чувствовал, как диафрагма вздымается чаще, как потеют ладони, и все же не мог отвести глаза. Заметил ли Илья на льду пару дней назад, как участился пульс Гуменника при взгляде на него, Петя не знал. Малинин стоял достаточно близко к компьютеру и мог видеть маленькое окошко с данными пульсометра. Несмотря на то, что на экран было выведено много данных, был риск, что он обратил внимание именно на это маленькое окошко. Именно в тот момент, когда сердце Гуменника позорно забилось чаще. Петя стоял у борта, выравнивая дыхание после дорожки, и уже собирался отъехать, как вдруг его взгляд упал на вид Ильи сзади. Вид, граничащий с неприличием. Малинин встал у борта и, широко расставив ноги, прогнулся в спине, отставив свой идеальный круглый зад, обтянутый тренировочными штанами. Петя не должен был пялиться, он должен был отвернуться, но продолжал смотреть. А Илья продолжал стоять, словно намеренно искушая Гуменника. И то, что он делал это неспециально, было еще хуже. Возбуждало еще больше. Что-то темное поднималось внутри Пети, закручиваясь в тугой узел и требуя внимания. Гуменник не знал, какими силами держаться за реальность, когда картинки, мелькающие в его воображении, толкали его максимально далеко от плана тренировки. *** Вторая неделя стартовала так же бодро, как и первая. Илья перестал пытаться прийти в зал раньше Гуменника по утрам и даже начал привыкать к орущему в девять утра «Раммштайну». Тренировки шли одна за одной, почти не оставляя времени на отдых. Они приходили в номера – маленькие домики на территории спортивного комплекса – и заваливались спать, чтобы повторить все то же самое на следующий день. Малинин любил соперничество, и конкуренция всегда подстегивала его, толкая делать все больше, выше, быстрее. Но успеть за Петей было трудно. Гуменник тренировался как дьявол. Помимо этого у него была железная дисциплина, он знал свои пределы и прекрасно понимал, когда остановиться. В один из дней Илья вошел в режим соревнования, делая в зале все то же, что делал Гуменник, но на несколько раз больше: если Петя делал двенадцать раз – Илья шел на четырнадцать. Петя замечал это и просто…улыбался, не стараясь переиграть Илью. Гуменнику невозможно было навязать свой режим работы, и, как бы Илья ни старался его спровоцировать – у Пети был план, и он его придерживался. Тем удивительней было то, как легко Петя поддался на шуточное предложение Ильи, когда они бежали кросс по тропе Харт-Рок. Они неспеша трусили вдоль ручья Сили-Крик. Дорожка была очень живописная, с небольшими водопадами по пути, и кончалась у смотровой площадки, представляющей собой скалу с отверстием в форме сердца. Вдруг Илья бросил взгляд на косую тропинку, отходящую влево от главного трека. Недалеко впереди маячила спина Гуменника. Малинин ускорился и присвистнул, заставив Петю обернуться. С заговорщическим видом Илья поманил его к себе. Гуменник поравнялся с ним, не переставая прыгать с ноги на ногу, имитируя бег. – Погнали проверим, что это за тропа?, – Илья не ждал, что Петя согласится. Они бежали уже сорок минут, и оставалось не так уж и много, но ему просто стало скучно, а музыка в наушниках начала раздражать. Петя размышлял секунду, а потом с улыбкой нырнул под ветку сосны, сворачивая на обходную дорожку. – Е-хе-хе-хе-хе, – ехидно хихикая, последовал за ним Илья. Они бежали, окруженные запахом хвои, и звуки все отдалялись и отдалялись, чем дальше они уходили в лес. Через какое-то остался слышен только глухой топот их шагов и размеренное дыхание. Петя обернулся, снимая наушники. – Ты когда-нибудь терялся в лесу? – Нет. А ты? – Терялся, – Гуменник замедлил бег и поравнялся с Ильей. Так бежать было не слишком удобно, тропа была слишком узкой, – в Красноярске, на чемпионате России. Я пошел «Столбы» смотреть и заплутал. Начало темнеть, а у меня телефон разрядился. В итоге вышел, даже до начала произвольной успел, – засмеялся он. – Петь, мне иногда очень интересно, как работает твой мозг, – подняв брови и качая головой, отреагировал Илья. Они продолжили бежать. Плечом к плечу, слушая дыхание друг друга – у обоих наушники были спущены на шею – в тишине было комфортно. Малинин привык, что тишина требует заполнения…но не с Петей. Они часто молчали на звонках, когда Гуменник мерно что-то печатал в компьютере, иногда просто лежали, уже засыпая, когда не было сил говорить, и вот сейчас бежали, и казалось, что любой звук разрушит хрупкий баланс, установившийся лишь в этот миг. Сначала Илья ждал, что Петя подаст голос, потом сам хотел что-то сказать, а потом вдруг понял, что ему нравится, когда Гуменник просто рядом. Просто молчит, и можно притвориться, что между ними нет недосказанности. И это было хорошо. Илья мельком поглядывал на Петю: волосы растрепались, резинка переодически спускалась на кончик хвоста, Петя энергично ее затягивал, и Малинин сзади видел, как перекатываются крепкие мышцы рук и спины. Издалека начинал приближаться звук водопада – их финишная точка. – Здесь не потеряемся – даже раньше прибежим, эта тропа срезает круг, – заметил Илья. – То есть мы сейчас мухлюем? Срезаем круг? – Да пофиг, скажем, что потерялись. – На прямой дороге, так потерялись, что еще и прибежали раньше, – мрачно бросил Гуменник. Илья засмеялся. Пете так важны были все эти мелочи в тренировочном процессе, что это уже немного походило на обсессию. Или на суеверие. В какой-то момент тропинка начала расширяться и сворачивать, выводя их обратно на главную тропу. В отдалении виднелась смотровая площадка, на которой пока еще никого не было. Естественно, они прибежали первыми. Оставалось метров сто, когда Малинин вдруг хитро покосился на Петю и незаметно ускорил бег, пытаясь выйти из-за спины Гуменника. В момент, когда они поравнялись, Илья спринтанул. Он бежал, что есть сил, улыбаясь во весь рот, и ветер радостно хлестал его по щекам, даже уши немного замерзли. Илья был уверен, что Петя не будет в этом участвовать, пока вдруг не услышал приближающийся с каждой секундой топот длинных ног позади себя. Илья обернулся и взвизгнул – Гуменник стремительно сокращал расстояние. Наконец, Илья выбежал на траву перед водопадом – первым – и в то же мгновение Петя, не рассчитав тормозной путь, налетел на него сзади, и они упали друг на друга, перекатываясь по траве. – Про–ха–ха–ха–сти, прости, – задыхаясь от смеха, прохрипел Гуменник. Илья захохотал в ответ. Они лежали на траве, ноги гудели, мышцы сводило. После долгой нагрузки нельзя сразу ложиться, но им было все равно. Их смех эхом раздавался по площадке, и Илья думал о том, что хочет сохранить этот момент навсегда в своей памяти, в самом укромном уголке. Они лежали минут пять, пытаясь отдышаться, когда из леса вдруг, словно грозовая туча, выплыл Арутюнян. Петя сел, Илья – следом. – Весело здесь, я смотрю, слишком?!, – начал тренер, с каждой секундой будто прибавляя шаг и разгоняясь все сильнее, пока он не навис над ними, нахмурив брови, – значит так, – объявил он, сложив руки на груди, – я сказал: не срезать. Это вам надо, а не мне. Сейчас будете бежать спринт на скорость: кто проиграет – завтра перебегает кросс полностью. – Это нечестно, – заявил Илья, – у него ноги длиннее. – Давайте, короче, так, – пытаясь держать лицо, вклинился Петя, – вся группа против меня одного. Я один в команде буду, а все против меня. Это было так тупо, что Илья зажал рот рукой, глядя на Гуменника. Тот держал непроницаемое лицо. Наконец, Илья не выдержал и прыснул. Петя тоже. Арутюнян, увидев бесполезность диалога, развернулся и, бросив краткое: «Балаган», – ушел. До конца тренировки Илья переглядывался с Гуменником и не мог перестать улыбаться. *** – Я просто поверить не могу, что еще даже половины сборов не прошло. У меня все отваливается, – ныли ребята по дороге в бар. Их шумная компания ввалилась в заведение, сразу направившись к барной стойке. Заказывали кто что. Петя вышел на террасу. Над озером разносилось пение цикад. Его окликнули изнутри бара с вопросом «что взять?». Он ответил, что не пьет на сборах. Петя пил только в межсезонье, в отпуске. В дверной проем террасы тут же высунулась голова Ильи: – Что значит «нет»? – Илья, отстань, я не пью, – отмахнулся Петя. – Нельзя!, – отрезал Малинин, – это же как…, – он задумался, подбирая слова, – cultural initiation. Петя поджал губы. Илья сложил руки в молитвенном жесте и протянул «ну пожа-а-луйста». Не было ни одной хорошей причины для того, чтобы согласиться. Алкоголь влияет на восстановление, на качество сна, он задерживает воду в мышцах, к тому же на высоте 1650 метров он действует сильнее – все это пронеслось в голове Пети, и он…кивнул, все же соглашаясь на что-то не слишком крепкое. Через минуту Малинин торжественно вынес какую-то банку, выглядящую как лимонад. Все загалдели, одобряя решение Пети. – Ну и что это?, – скептично спросил Гуменник. – White Claw, babe, – ответил Илья, передавая ему бутылку. – Ain’t no laws when you're drinking Claws, – пропел кто-то из ребят. – Это главный напиток всех летних вечеринок, пикников, пляжа, барбекю, там градуса три, не больше, – пояснил Макс. – Cheers?, – вопросительно приподнял банку Петя. – Hell yeah, cheers!, – донеслось со всех сторон. Петя отпил, напиток был холодный, сладкий и газированный. С явным вкусом вишни. «Black cherry», – прочитал он на банке. Алкоголь не чувствовался совсем, и на вкус напиток был как лимонад. Они сидели долго, уже стемнело, разговор тек непринужденно, атмосфера была теплой и дружеской. В какой-то момент перед Петей оказался еще один White Claw, но теперь со вкусом лайма. Он знал, что с такими напитками нужно быть аккуратным, что такой алкоголь бывает обманчивым, а опьянение от него – незаметным. Кто-то предложил прогулку, хотя перевалило уже далеко за полночь. Когда Петя встал, в голове немного гудело. Мысли шли будто медленнее, чем обычно, почему-то хотелось улыбаться и, раскинув руки, вдыхать горный воздух. Ощущение легкого опьянения было непривычным, но приятным. По телу разливалось тепло, и двигаться было легко. Группа шла по темной деревне, их громкие голоса разносились на всю округу. Они шутили, пританцовывали, Илья грозился показать выученный им недавно финт из брейкданса. – Alright, alright. I’ll do it straight on the ice, – согласился он, когда его начали отговаривать, и добавил, – but we should do something cool, let’s do something cool tonight!, – он приплясывал на месте, агитируя всех взбодриться. – Have you seen the Strawberry peak? – I mean, yeah, it’s just over there, – Илья ткнул на высокую гору, виднеющуюся вдали. – No-o, man, we can go to Fire Lookout! – You kidding! It’s genius, – вскричал Илья, и объявил, – we should all go! – Туда идти что-то типо полчаса, – проворчал Макс. – Party poopers can stay, – всплеснул руками Малинин, и Петя улыбнулся, наблюдая в нем лидера и душу компании, за которым все покорно пошли. Пожарная вышка стояла в лесу, располагаясь между двумя горными поселками, на самой вершине Клубничного пика, откуда открывался вид на всю долину Сан-Бернардино. Дорога к вышке была асфальтированной, поэтому идти было легко. Илья шел впереди, иногда подсвечивая фонариком. Спустя полчаса они вышли на плато, и перед ними выросла девятиметровая конструкция. А у подножья горы раскинулась долина. Занимался рассвет, и первые солнечные лучи уже ласкали горные пики, слегка покрытые утренним туманом. Все замерли, затаив дыхание. Петя тоже. С высоты было видно всю округу, а в золотой час рассвета освещение будто менялось каждую секунду, и хотелось смотреть, смотреть, смотреть, не отрываясь, чтобы ничего не упустить, ни единой черточки этого переливающегося пейзажа. Петя замер, ловя себя на мысли, что, наверное, вот он, один из таких моментов, в котором хочется остаться надолго, навсегда. И это было не весело и не грустно, это было прекрасно. Его вырвали из размышлений слова откуда-то из-за спины. – The Lookout is closed, – недовольно проворчал Эндрю, тыча в табличку у ступеней башни. Таблица указывала часы работы с девяти утра до пяти вечера. – Of course it’s closed, it’s fucking night, – раздраженно бросил Илья, – look at the view. Гуменник перевел взгляд направо и увидел, что Илья сидит с благоговейным лицом, так же, как и он не в силах оторваться от этого вида. Солнечные лучи красиво играли в его волосах, розово-золотой свет мягко ложился на его тонкий профиль, и Петя вновь подумал, что Илья похож на ангела. Позади них все собирались уходить. Их окликнули. Петя махнул рукой, отвечая, что придет позже. Он услышал, что Илья сделал то же самое, и через некоторое время голоса ребят стихли. Краем глаза Петя заметил, что Малинин медленно встал. В руках у него все еще была банка White Claw. Илья подошел к нему, сел рядом и протянул напиток. Петя отпил: – Малина, – с улыбкой констатировал он, повернув банку в руках, чтобы убедиться. – Малина, – усмехнулся Илья. Они помолчали. – О чем ты думаешь?, – вдруг спросил Илья. – О том, как прекрасно…что Господь в своей бесконечной мудрости сделал так, чтобы нам достаточно было просто просыпаться по утрам, – честно ответил Петя. – А что если мне…недостаточно? Что, если я не хочу просыпаться…один?, – последнее слово Илья произнес так тихо, тише шепота, что Петя сначала подумал, что ослышался. Но нет, он понял правильно. Взгляд Малинина так отчаянно прожигал его щеку, что он не мог ошибиться. Не поворачивая головы, Петя, наконец, сказал, так же тихо: – Тогда не засыпай. Илья вздохнул. Они говорили дальше – обо всем и ни о чем, совсем как по ночам, когда они созванивались сквозь восемь часовых поясов. Петя вдруг впервые обратил внимание, что Илья почти перестал вставлять английские слова и говорил по-русски совсем непринужденно. Он ничего не сказал, словно боясь спугнуть эту близость. Это ощущалось так правильно, что ему подумалось, что в данный момент они, наверное, сидели вот так вдвоем, на краю смотровой площадки, в каждой возможной параллельной Вселенной. И оба знали, что когда солнце взойдет, им придется встать и уйти, но сейчас… …это было не весело и не грустно. Это было прекрасно. *** Разговор не иссяк, просто затих, снова освобождая место для тишины между ними. Повинуясь какому-то наитию, Илья склонил голову Пете на плечо. Ветер слегка раздувал волосы Гуменника, и они щекотали Илье щеку. – Это теперь мое место, – произнес Илья, – я бы его переименовал. В Raspberry Peak. – Малиновый пик, – улыбнулся Гуменник, – мне нравится. Только это не твое место. – Почему? – Оно наше. И Илья почувствовал, что внутри разливается такая нежность, что он сейчас умрет. Его сердце не выдержит, и он растворится в этих розовых лучах рассвета. Он знал, что Петя выпил и чувствует себя более раскованно, чем обычно, но не мог не замечать, что Гуменник стал говорить, не думая, не выверяя слова, стал говорить, что придет в голову, вслух. И, может быть, Петя еще не осознавал этого до конца, но Илья видел, что Гуменник, наконец, доверяет ему. Может, не полностью, может, с опаской, но доверяет. Когда сидеть стало уже холодно, они встали и медленно пошли в сторону базы. Почти рассвело, пели птицы, но людей и машин на дороге еще не было. Деревня просыпалась поздно. Они шли бок о бок, и левая сторона лица Ильи все еще горела от прикосновения к Петиному плечу, помня теплоту и нежность, что разливалась по телу от этой близости. Рельеф дороги стал более пологим, и они вышли к частным постройкам, обнесенным оградой. Эта ограда была длинной, словно бесконечной, и конец ее терялся в дали. По всей длине вился плющ. Илья замедлил шаг. Он уже видел эту ограду и эту дорогу, усеянную мелкими камнями. И птицы пели так же, и ветер так же трепал его волосы. Но главное, Петя так же шел рядом. В его сне. Илья резко выдохнул, и сердце пропустило удар. Он остановился. Петя недоуменно обернулся. – Вещий сон, – только и произнес Илья. – Что? – Вещий сон. Ты хотел знать, что ты делал. Петя, кажется, понял. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, брови слегка поднялись вверх. Что-то похожее на осознание неизбежности скользнуло по его чертам, когда Илья сделал шаг вперед. Петя не отступил. Тогда Илья до конца сократил расстояние между ними, правая рука скользнула за голову Гуменника, зарываясь в волосах, окончательно срывая съехавшую резинку и распутывая пучок. Без тени сомнения, зная, что будет дальше, Илья смело прильнул к его губам, очерчивая контур острой скулы второй рукой. Петя ответил. Сразу. Поцелуй был тихий, медленный и без спешки. Илья знал, что никто не пройдет мимо, ведь во сне этого не было. Во сне у них было все время мира, и он попытался представить, что у них есть вечность и сейчас. При мысли об этом неконтролируемая улыбка тронула его губы, и язык Пети скользнул внутрь. Гуменник провел по его нёбу и слегка сжал его верхнюю губу между своими губами. Его руки, совсем как во сне, легли на талию Ильи и снова сжимали нежно, но сильно, словно никогда не отпустят. Все было точно, как во сне, и Илья мечтал, чтобы Господь был чуть помудрее и сделал так, чтобы можно было не просыпаться.