К чёрту Стратегию, я тебя люблю

Я найду слова свои.

Сам найду!

И сам

скажу.

А не хватит мне

Земли –

на созвездьях

напишу!

– Илюш, еще покороче делаем? Голос матери словно из тумана доносился откуда-то сверху. Мерный звук ножниц разрезал тишину, эхом разносясь по ванной. «Ты просто проигрывать заебался, но еще раз – переживешь». Да, кажется, так он сказал. Прежде, чем уйти. Что Илья переживет. Возможно, Гуменник переоценил его силы. – Илю-юш, короче будем? «В мою стратегию это не входит». Как будто в планы Ильи входило влюбиться в своего главного соперника. Всего этого вообще не должно было быть. И последний месяц перед предолимпийским сезоном он должен был провести, накатывая новые программы, а не пытаясь вернуть каскады, которые прыгал еще в юниорах. Отец не понимал, что с ним происходит. Звонил Арутюняну, но все было бестолку. В июле четверной аксель был, а в августе пропал, забрав с собой еще несколько квадов, которые то возвращались, то уходили – в зависимости от того, насколько удачный был день. Сегодня, например, в особенности неудачный. Ни одного трикселя в каскаде, пара кривых флипов…Илья вспомнил, как Петя, ухмыляясь, говорил, что ему достаточно двух удачных флипов, чтобы удостовериться в стабильности прыжка. – Илья!, – настойчиво прозвучал мамин голос, наконец, вызволяя Малинина из потока сознания. Он вздрогнул. Они были в ванной. Мама стригла его, как и десятки раз до этого. Илья сидел на стуле с полотенцем на плечах и невидящим взглядом смотрел в зеркало. Сфокусировавшись, он встретился с матерью глазами: – М?, – выдавил он. Глаза мамы вдруг приняли взволнованное выражение, и она, положив ножницы на раковину, обошла стул и села перед сыном на корточки. – Сынок, что не так?, – тихо спросила она, взяв его лицо в ладони и проводя большими пальцами по щекам. Совсем как в детстве, когда они с папой возвращались домой после неудачных соревнований, и Илья пытался делать вид, что все в порядке и он нисколько не расстроен. При отце получалось, но, стоило маме вот так подойти, и…Илья по-честному пытался держаться. Он успокаивающе качнул матери головой, и на секунду уголки его губ даже приподнялись в улыбке. – Все хорошо, – произнес он. И вдруг разрыдался так, как не плакал уже несколько лет. Он обхватил лицо руками и позволил плечам сотрясаться, пока полотенце обреченно не упало на пол. Илья рыдал, и каждый всхлип был похож на крик, который мог выразить лишь малую часть той боли, что он носил в себе больше месяца. Больше месяца с момента, когда Петя ушел, бросив его в темноте наедине с идиотской надписью «уходя, гасите свет». Ушел – и словно и вправду погасил в Илье что-то. Что-то прекрасное, что проснулось в нем и что он еще толком даже не успел, черт возьми, понять. Мама куда-то пропала, Илья даже не заметил, что она выходила, пока она не вернулась с каким-то деловитым видом. Она несла два бокала и бутылку вина, а также плед. Прижав бутылку к телу и перехватив бокалы одной рукой, он взяла сына за плечо и повела в гостиную к дивану. Илья послушно пошел за ней. Сев на диван, мама притянула его голову к себе на колени и накрыла их ноги пледом. Илья перевернулся на спину и увидел над собой ее любящие глаза. В этом взгляде читалось, что мать любит его безусловно, вне зависимости от того, что он ей расскажет. Или даже если не расскажет ничего – она не перестанет смотреть на него так. Потому что это его мама. И если Илья не может рассказать даже ей, значит, он совсем одинок, и нет никого, к кому он мог бы пойти. Поэтому, переведя взгляд в потолок, он произнес: – Я не могу тренироваться. Не могу делать прыжки, – его мать это знала, Илья был уверен, что они с отцом только это и обсуждают по ночам, когда они с сестрой уходят по своим комнатам. Но он продолжал, – я не могу делать свою работу. То единственное, что от меня требуется. Я всех подвожу. Мама шикнула на него, как бы говоря: «Не то говоришь, не так думаешь». Слезы снова начали скапливаться в уголках глаз. В повисшей тишине мама налила им по бокалу вина. Илья сел, свесив ноги, пригубил напиток. Обвел взглядом комнату, потом отпил еще. И еще. И вдруг бросил в пространство гостиной то, что вертелось у него в голове по ночам, не давая спать: – Мам, мне кажется, он убил ту единственную часть меня, что я в себе любил. – Илья!, – испуганно воскликнула мама, забирая бокал из его рук и поворачивая его плечи к себе обеими руками, – не смей такое про себя говорить, ты что! – Мам, – усмехнулся Илья, – ты что, не слышишь? Это он. Не она даже. Руки матери притянули его ближе в объятия, и Илья почувствовал, что рыдания конвульсиями снова прорываются наружу. – Прости меня, прости, – шептал Илья, – но это он. Это парень, мам! – Ш-ш-ш, сынок, я знаю. Я знаю, Илюш. – Откуда?!, – Илья ошеломленно вскинул глаза, высвобождаясь из объятий. Мама нежно и даже как-то иронично улыбалась. – Ты никогда особенно хорошо не скрывал своих эмоций. Особенно на льду. Особенно для меня. – И ты знаешь…кто это?, – все внутри Ильи похолодело. – Догадываюсь, – с той же легкой улыбкой ответила мама. Сердце Малинина зашлось в панике. – А другие? А папа? – Нет, – мама положила руку ему на бедро, успокаивая, – только я. – Но как?! Мама покачала головой, все так же улыбаясь, и отпила вина, подавая бокал Илье. – Илюш, в обычное время тебя не заставишь говорить по-русски, а тут ты несколько месяцев с кем-то по полночи треплешься в спальне исключительно на русском. Да и потом…Рафаэль звонил. – Что?! Он знает?!, – если Арутюнян знал, это конец. Значит, знали все. Значит, у Пети могли быть проблемы. – Догадывается, – аккуратно ответила мама, – вы двое не особенно скрывались. Это неважно. Никто об этом не узнает, поверь. Важно, что ты чувствуешь. Как долго это продолжается? Илья растерянно молчал. Сказать правду сейчас означало признаться матери во всем. Рассказать их с Петей секрет. То, чего не знал никто. Что медленно отравляло его изнутри. – Илья? – Ну…, – и он решился, – что-то типа…год, наверное? Мама откинулась на спинку дивана, залпом допивая вино. Налила себе еще. Молчание длилось долго. Илья внимательно следил за ней взглядом, а, когда она посмотрела в ответ, он увидел, что их история, как пазл, сложилась у нее голове и без рассказа в деталях. Его мать сопоставила все моменты за последний год в памяти и уже знала, что происходит, пусть и не вникая в подробности. – Что произошло между вами на сборах? – То, что и должно было, наверное, – горько бросил Илья, тоже допивая свой бокал. Вино постепенно притупляло боль. – Илюшенька, – начала мама, и ее голос болезненно прервался, – пойми, иногда так бывает: правильный человек, но неправильное время… Ее слова резали по-живому. Илья зажмурился. Мать зарылась рукой в его только что остриженный ежик волос, поглаживая успокаивающими движениями. А потом прошептала: – Россия – суровая страна. Там трудно…таким, как он. Трудно? А Илье не трудно?! Он был готов, чтобы им было трудно вместе, а Петя…Петя решил, что им легче, когда каждый сам за себя, чертов эгоист. Вся обида на Гуменника вдруг вылилась наружу, и Илья закричал: – Почему ты защищаешь его? А мне не трудно? А мне не больно? Знаешь, – он задохнулся от всхлипа, но продолжил, – знаешь, что он сказал? Он сказал, что спорт важнее, что это неважно, кто я, когда на кону Олимпиада! Сказал, что все это не входит в его «стратегию»! Что я не вхожу в его стратегию, мам! Он боится проиграть, боится быть слабым больше, чем хочет быть со мной! Он трус! В момент, когда он произнес, потоком, все эти фразы, крутившиеся, не переставая , словно пластинка, у него в голове – стало легче. Немного отпустило. Теперь кто-то еще знал. Что Петя трус. И что он ушел. И что Илье было очень больно, невыносимо больно. Со вздохом, без злобы, мама внезапно сказала: – Убью я твоего Петю, – и отпила вина. – Нет!, – тут же взвился Илья, сам не понимая, почему протестует. – Ну а что ты хочешь, чтобы я сказала, как твоя мать, услышав, как он поступил?, – она снова слегка улыбалась, гладя волосы Ильи, который вернул голову к ней на колени. Улыбалась, словно умиляясь его молодости. – Я люблю его, мам, – прошептал Илья, и рука в волосах замерла. – Он об этом знает?, – чуть более напряженно спросила мама. Илья мотнул головой. – Ты ему не сказал? – Я…не успел, он ушел, он…, – слезы снова вырвались наружу, затекая в уши, – видишь, я уже его защищаю, хотя не должен… Закрыв лицо руками, Илья отрывисто всхлипывал. Дверь в гостиную бесшумно приоткрылась, и в щель протиснулось счастливое лицо отца. Они с сестрой только что приехали с тренировки. Мать также бесшумно состроила угрожающее лицо и махнула ему рукой, чтобы он вышел, и отец спешно ретировался. Илья ничего не заметил. – Вы спортсмены, Илюш, – тихо сказала мама, – вы ставите всю свою жизнь на карту. Поставить на ту же карту любовь...страшно. Тем более в России. Петя не привык делить риски. А ты сделал все, что мог. И, возможно, это еще и не конец. Если он умный, а из того, что я про него знаю, он умный, он вернется за тобой. За вами. И Олимпиада ваша никуда не денется. Илья знал, что, скорее всего, мама говорила это, потому что она его мать. Или потому что говорить было больше нечего. Что тут скажешь? Но все равно, впервые с того ужасного дня, который оставил кровавую засечку у него на душе, что-то внутри отпустило. Немного, не полностью, как бы показывая, что до прежней легкости еще далеко, но стало чуть лучше. И Илья в первый раз за месяц уснул спокойно у мамы на коленях. Совсем как в детстве. *** Судорожно хватая ртом воздух, Петя вскочил в постели. Сердце заходилось в бешеном ритме, как после спринта. Первые секунды он пытался понять, где он. Ну да, комната, Питер, его квартира. Все, как всегда. Обычно. И все не так. Слишком темно, тени падают не так, слишком тихо на улице. Он полежал, ожидая, пока отпустит, и потянулся за телефоном. Пять утра. До будильника больше двух часов, но облегчения не было. Петя знал, что не уснет. Да и погружаться обратно в сновидения тоже не хотелось. Потому что это повторялось раз за разом, каждую ночь. Один и тот же сон. Он бежит наперегонки, обходит соперников – быстро, уверенно, ловя привычное чувство эйфории от приближающейся победы. Чувствует, как дышат в спину, но не оборачивается, только ускоряясь. Приходит к финишу первым. Вокруг люди, оглушительный шум, его поздравляют, и он смотрит по сторонам. Где соперники? Вокруг никого. Он пришел к финишу один. Он бежал один все это время. Петя открывает рот, чтобы крикнуть толпе: «Вы что слепые?! Вы не видите, что у меня не было соперников, что я один бежал? Я не мог проиграть!». И не может издать не звука. Ему надевают на шею эту глупую медаль, а он пытается увернуться, словно это удавка…и просыпается. Рефлекторно взяв телефон, он проверил уведомления. Пусто. Это была новоприобретенная привычка. Несмотря на то, что говорят, будто избавиться от новой привычки и вернуться к старой легче, чем наоборот, Петя не мог заставить себя снова включать режим «не беспокоить», когда ложился спать. Раньше его телефон всегда стоял на беззвучном по ночам. Раньше…до Ильи. А теперь Ильи не было, и Петя продолжал просыпаться от глупых рекламных рассылок на почту или от неаккуратных сообщений незнакомых людей ни свет ни заря, но не мог убрать звук, словно оставляя эту единственную ниточку, собственноручно обрезав все остальные. Петя вставал теперь раньше, раньше приезжал на каток, лучше разогревался перед тренировкой. Выйдя на лед, он сделал обычную раскатку и зашел на первый прыжок. Уже привычно чиркнул по льду рукой на приземлении, заработав крик от тренера. Тоже уже привычный. Он не знал, что с ним происходит. Все показатели были в норме. Особенно для начала сезона. Но почему-то вернулись недокруты, отсюда неизменная рука на приземлении на начальных попытках на каждой тренировке. Первые недели после отпуска было просто плохо. Он списывал на межсезонье, на отпуск, до поры до времени игнорируя то, что модель показывала вероятность совсем других результатов. Но потом стало хуже. Прыжки рассыпались, и Петя падал так, как давно не падал, словно никогда не умел прыгать то, что всего пару месяцев назад исполнял почти без усилий. Весь сентябрь он летал во все стороны, пугаясь сам и пугая весь тренерский штаб. Программа не собиралась, а до этапа Гран-При оставалось все меньше времени. Петя начинал паниковать, потому что знал: его тело знает, как правильно, но он почему не может ему верить. Что-то разладилось, и он не мог понять, что. Дайнеко сначала молчала. Потом долго пыталась выпытать у него, что происходит. Потом стала ругаться: – Гуменник, еще раз бросишь прыжок вот так, и, считай, для тебя лед окончен! – Петя, ты ополоумел? Тебя, может, в группу начинающих отвезти, где учат технике падений? Ты что творишь?! Она реагировала резко, но Петя видел страх в ее глазах. Страх, растущий с каждым падением. Страх, что однажды он упадет так, что больше не встанет. И Петя бесился, что она тоже не верит ему и не верит в него, что она боится за него, но ничего не мог исправить. Сегодняшняя тренировка ничем не отличалось от предыдущих. Дайнеко чем-то была занята с Владом, тот летал по льду, наращивая свой арсенал день ото дня. На Петю тренер отвлеклась только в момент, когда он с грохотом приземлился на ход вперед, раскрывшись раньше положенного на четверном лутце. В ее глазах был неподдельный испуг, она дернулась, приложив руку к сердцу. – Петя, прекращай! Если ты хочешь убиться – давай не на тренировке! Ты с ума сошел – передумывать в прыжке?! Это опасно! В чем проблема держать группировку, ну, Петь?, – она скользила к нему без коньков, в бутсах, придерживаясь за борт. И почему-то это короткое, очевидное для любого, кто занимается фигурным катанием больше года, замечание подняло в нем злобу, которую Петя не смог и не захотел унять. Он злился на Дайнеко, злился, что она ничем не может ему помочь, что она много лет его тренирует – и все равно за месяц не нашла нужных слов и замечаний, чтобы найти, что же он делает не так. – ДА Я ПЫТАЮСЬ!, – заорал он на весь лед. Так громко, что Влад, привыкший, что орут обычно на него, замер, как олень в свете фар, на другой стороне катка. Тренер смотрела на него, спокойно, словно рано или поздно ожидала такой реакции. А потом сказала: – К сожалению, не существует доказательств, что ты пытался. Единственное доказательство, что ты пытался – это когда у тебя получилось. А я неделями вижу одно и тоже. Так что пытайся лучше. И Петя увидел, что и Дайнеко тоже злилась на него. Что она понимает: есть что-то, что мешает ему работать, что мешает ему быть прежним. Она была ему почти как мать, и ее ранило, что он не хочет рассказать ей, что произошло, а она ничем не может помочь. Но никто не должен был знать. Илья был как джин в бутылке, которого Петя запечатал и убрал, и чем быстрее его глупое сердце смирится с тем, что того, по кому оно тоскует, больше нет – тем лучше. Со своими демонами Петя привык бороться в одиночку, поэтому терпеливо ждал, пока они сдадут свои позиции. Но они не отступали. Словно наказывая его за что-то, они возвращались перед каждым прыжком и шептали на ухо, сбивая, заставляя ошибаться. Бывали дни, когда Петя мог с ними бороться, но каждый раз он знал, что завтра они вернутся. И будут шептать: «А что если?…если ты ошибся? Ну вот его нет – и лучше тебе? Лучше тренируется? Как результаты? Лучше? Лучше? Ошибись, ошибись, упади». И Петя падал. Гуменник пошел на заход по-новой, и они снова шептали, особенно громко, перекрывая все мысли. Будто увидев себя со стороны за секунду до прыжка, Петя знал, что вылетает под углом, что лучше остановиться, вообще не прыгать, и все равно взлетел. Следующее, что он помнил, это звонкий удар, раздавшийся, казалось, где-то внутри мозга, и стук зубов, ударившихся друг о друга, когда его затылок отрикошетил ото льда. Секунду он лежал. В сознании, но в мозгу все еще разносился звон. Он поднял руку к затылку. Сухо, крови нет. Выдохнул. Со всех сторон от него доносились звуки тормозящих лезвий. Первым раздался голос Влада: – Петь, голова?! – Нормально, – промямлил Петя, пытаясь встать. Получилось лишь опереться на локоть. Дикиджи был бледный, стоял над ним, уперев руки в колени, остальная группа стояла чуть поодаль. – Нет, не нормально. Ты плашмя ебнулся. Встать можешь? Влад помог ему встать. Голова слегка гудела, но в целом и правда было нормально. Дайнеко методично распорядилась отвести Петю в медпункт, но в ее взгляде Петя уловил, что это последняя капля. Еще один такой номер, и она заговорит о том, чтобы сниматься с Гран-При. В медпункте провели обычные процедуры, посветили фонариком в оба глаза, проверили координацию, зачем-то измерили температуру и сказали завтра на катке не появляться. Когда Петя вышел, Влад сидел в коридоре уже с вещами и ключами от Петиной машины. – Едем. Меня тоже отпустили, – коротко сказал он, и они молча пошли к парковке. По дороге Влад, кося глаза в сторону пассажирского сиденья на светофорах, с опаской поглядывал на Петю. Будто, несмотря на то, что физически Гуменник практически в порядке, Влад понимал, что психологически ему давно нужна была помощь, и просто не знал, как подступиться. Зато Петя знал, что делать. Едва войдя в квартиру, он достал компьютер, открыл модель. Он просто что-то упустил, просто не учел какой-то фактор, или несколько. Шаря взглядом по столбикам и цифрам, он бормотал: – Что-то не работает, где-то я просчитался. Я убрал все аномалии, что не так? Что не так? – Петь, – запротестовал Влад, пытаясь закрыть крышку ноутбука, – тебе нельзя эти гаджеты сейчас… – Нет, я должен знать. Я сделал все правильно, я… Петя лихорадочно, сам не зная, что ищет, просматривал свои записи. Он был прав, он поступил правильно, так что он не учел? Что было не так? Это сводило его с ума. Внутри все было словно наэлектризовано, голова все еще гудела, и шум отвлекал. Влад дернул его за локоть, снова попытавшись отлепить от экрана, и Петя взорвался: – ДА ЧТО НЕ ТАК?! ЧТО Я, ТВОЮ МАТЬ, СДЕЛАЛ НЕ ТАК?!, – компьютер полетел в стену. Петю трясло, он повторял одну и ту же фразу раз за разом, носясь по комнате, пока, наконец, не упал на кровать. Подняв голову, встретил ошеломленный взгляд Влада, что впервые увидел его таким. Его друг поднял компьютер, молча положил на стол, и сел. Сглотнул, глядя на Петю, словно боялся его. Или боялся за него. Влад тоже за него боялся. Как и тренер. Вот, каким он стал. Слабым. А должен был стать сильнее, должен был стать…прежним. Вдруг неожиданно, снова словно со стороны, будто это чужой голос, Петя услышал свой смех. Он смеялся, закинув голову. Смеялся нехорошо, не по-доброму, как обычно, а сам с собой. «Это бесы во мне смеются. Победили», – подумал он. – Я идио-от, – протянул он, сквозь смех, – я идиот. И опрокинулся на постель, закрывая глаза. Влад, все также молча, накрыл его одеялом и сел обратно. Петя провалился в сон без сновидений. Он проснулся через пару часов от жары. Пуховое одеяло и плед были натянуты до ушей. Влад позаботился. И никуда не ушел. Сидел все так же, в профиль, у стола в телефоне. Петя перевернулся, обозначая свое пробуждение, и краем глаза заметил, как Дикиджи напряженно вскинулся, убирая мобильный. Все еще с опаской. Блять, напугал Владика. Пете стало стыдно за свой срыв. Стыдно, что он, похоже, эгоистично не подумал о том, каково это – наблюдать, как он разваливается. Влад не заслуживал этого зрелища. – Живой?, – только и спросил Дикиджи. – Угу, – ответил Петя и замолчал. Влад кивнул и снова уставился в телефон, давая Пете время прийти в себя, и словно делая вид, что ничего не помнит, что ничего не было. Влад умный. Всегда был умным. Петя продолжал смотреть в потолок. Гуменник всегда думал, что это он умный. Что он знает, как правильно. И выйдя из тренажерного зала он, конечно, как всегда, знал, что прав. Но разве тот, кто прав, просыпается в пять утра каждый гребаный день от тревоги с сердцем, стучащим где-то у горла? Разве того, кто прав, предает собственное тело? Илья сказал: «Я ведь давно уже не просто твой соперник», и Петя помнил его чуть приподнятые брови и немного усталые черты лица. И глаза – единственное, что выдавало еще теплящуюся надежду. А потом эта надежда погасла, когда Петя выпалил все, что ему было сказать, испугавшись, что Малинин может произнести что-то, после чего пути назад не будет. И Илья принял это…Не разозлился, не обиделся, просто принял. Будто знал заранее, что Гуменник сейчас сделает, и все равно стоял и ждал. И тут Петя понял: Илья не просто стоял там и ждал удара. Он давал ему шанс. Он дал ему шанс не уходить. А Петя ушел. Он говорил себе, что Илья знал правила. Илья сказал, давно: «I know you will fuck me over». И Петя сыграл по правилам, потому что знал – Илья сильный, он справится. Переживет. «А я? Переживу?», – вдруг пронеслась мысль, едва взгляд Пети упал на разбитый экран компьютера на столе. Не успев остановить себя, сам не понимая, как произнес вслух то, что сидело в голове уже много дней, Петя внезапно разрезал тишину словами: – А может мне закончить? Со спортом? Влад уронил телефон. В попытке выиграть время наклонился и стал шарить под столом. Потом медленно поднялся и сказал – утвердительно, без вопроса: – Ты же это любишь. – Люблю…А может, просто привык? Как ты понимаешь, что любишь фигурное катание? Влад задумался. По-настоящему, секунд на десять. И произнес: – Ну…многие говорят: я люблю спорт, потому что жить без него не могу. Чушь, по-моему. Они через год уходят и спокойно себе живут, – развернув стул, Влад обратился лицом к другу, – я вот даже не думаю о спорте каждое утро, когда просыпаюсь. Могу неделями об этом не думать, просто механически делаю свою работу. Ненавижу ее иногда. И все равно…я знаю, что спорт всегда где-то там. В моей жизни. Что бы я ни делал. Как, ну не знаю…как палец на ноге. Он есть – и все. Я могу ведь и без него жить – ну что это, один палец? Я почти никогда специально о нем не думаю. Но если его не будет – всё. Моя жизнь не будет прежней. Будет продолжаться, конечно…как-то…Но не так. Петя молчал, они с Владом редко делились мыслями о спорте, и так слишком много времени проводили на катке. Но сейчас ему казалось, что друг говорит что-то очень-очень важное и даже не совсем про спорт. Влад, тем временем, продолжал: – Я это, кстати, понял, когда влюбился. Реально. Сказал себе: я не знаю, будем мы там вместе или нет, но она всегда будет в моей жизни. И все. Просто люблю – и никуда от этого не деться. Странно это. Вроде выглядишь так же, встаешь по утрам, зубы чистишь, собираешься, а внутри – не прежний. И катаешься даже по-другому. Представляешь, что она смотрит. Влад вдруг замолчал и на секунду задумался. – А какой вопрос был?, – переспросил он, чеша в затылке. Не слыша последней реплики друга, Петя, приподнявшись в кровати, сказал: – Но ведь это же плохо? Что ты не прежний? Влад уставился на него, словно впервые видел. – Вот ты, Петь, вроде умный, а никак не поймешь. Люди почему-то думают о любви в категориях хорошо-плохо, – Дикиджи изобразил руками роботизированное движение, словно разрубая пространство, – а любовь она просто есть. – Ну если до этого было хорошо, а потом по-другому – значит плохо?, – не унимался Петя. – Ты и правда идиот, Гуменник, – неверяще покачал головой Влад. – А ты когда умным таким стал?, – парировал Петя. – Эх, да я не умный, девушка у меня умная, – с улыбкой заметил Влад. Они помолчали, а потом Дикиджи медленно произнес: – Бегство – это не победа над собой. Повисла тишина. Словно почувствовав, что сказал нечто слишком серьезное, Влад встал и, шлепнув Петю по ноге, бросил: – Ну ладно. Отдыхай. Петя махнул рукой, и Влад вышел. *** В комнате было темно. И тихо. Петя лежал без сна, и слова Влада проносились в его голове, словно друг все еще был с ним в комнате. «Просто люблю – и никуда от этого не деться», «внутри – не прежний», «…что бы я ни делал…» – она все равно где-то там. Аномалия. Одними словами. Ее можно убрать, устранить, сделать так, чтобы модель больше ее не видела. Но выдрать с корнем – нельзя. Этому нельзя сопротивляться, с ней невозможно бороться, потому что другими словами…да, другими словами, люди зовут ее… Любовь… Петя впервые не остановил свою мысль на полпути, не заменил ее чем-то другим, безопасным. Да, любовь. Не страсть, не похоть. Любовь. Она не входит в Стратегию, да разве она должна? Разве она не больше всей этой глупой модели? Разве она не снесла ее в одиночку, разломав годы работы, годы тщательного сведения этих глупых циферок? Мысль оформлялась, принимала очертания, а потом вышла на поверхность, и гул в голове перестал: «Я люблю его…Просто люблю. И никуда от этого не деться», – подумал Петя и зажмурился, словно ожидая, что сейчас будет хуже, что сейчас лавина чувств, эмоций, сомнений поднимется в нем, наказывая за распоясавшиеся мысли. Но ничего не было. Наоборот, впервые за долгое время, стало тише. Он вышел на лед через день, начав с двойных прыжков и каждый раз прислушиваясь – вернутся ли бесята? Но было так же тихо. После нескольких пролетных тройных Дайнеко дала добро на четверной. Тулуп вышел отличный, и Петя искренне улыбнулся на выезде, проверяя след от конька – докрученный, чистый. Хотелось петь, хотелось кричать – так, чтобы весь мир услышал, но лучше – чтобы только один человек. Кричать, что он все понял и что он идиот. Что он такой, черт подери, идиот…И если еще не поздно, он обязательно скажет это Илье. Скажет…Но как? Мысль пришла к нему во вращении. Он резко остановился, мотнул головой, приводя вестибулярный аппарат в норму, и помчался к борту, где стояла тренер. – У меня есть идея для показательного. – Ну?, – Дайнеко недовольно оторвалась от своих записей. – Вам не понравится, – с улыбкой произнес Петя. И, видимо, было в его улыбке что-то такое, чего тренер не видела уже очень давно, поэтому, спустя секунду, уголки ее губ тоже приподнялись, а в глазах мелькнула нежность. – А когда мне нравилось?, – усмехнулась она, – выкладывай.