К чёрту Стратегию, я тебя люблю

Мне без тебя так трудно жить:

Все — неуютно, все — тревожит…

Ты мир не можешь заменить.

Но ведь и он тебя — не может.

Пока Илья существовал в укромном месте в голове у Пети, пока воображение заменяло реальность, было легче. Пете нравилось гадать, что делает Илья в этот самый момент, представлять его лицо, движения, голос, когда Малинин занят самыми повседневными, маленькими делами на протяжении дня. Это все, что оставалось. Илья пропал, исчез отовсюду, из всех соцсетей, на весь остаток межсезонья. Выходили только запланированные промо-видео и предзаписанные интервью. Не знать, как он, было одновременно и мучительно, и успокаивающе. Успокаивало то, что Петя не мог определенно сказать, что Малинину плохо, и это на толику помогало заглушить чувство вины. Ведь если Петя не получал подтверждений, что Илья страдает – значит, был шанс, что ему хотя бы нормально, что он держится. Илья был будто в суперпозиции Шредингера: пока Петя его не видел, он одновременно и был, и его не было. А значит, можно было представить его любым, чем Петя и занимался. Так было легче. С началом сезона все поменялось. Едва Петя увидел Малинина на видео с американского этапа Гран-При, внутри что-то остановилось. Илья был красивым, неизменно прекрасным, и…он не был несчастным, он не был даже…нормальным. Илья выглядел счастливым. Он был собой, таким же, как и до Пети, таким же, как и пару месяцев назад. Он вышел из тени сразу в лучи софитов и вспышки фотокамер, навстречу направленным ему в лицо микрофонам, снова окунувшись в свою привычную среду внимания и обожания, в которых купался и чувствовал себя, как рыба в воде. Новая программа Илья была чем-то противозаконным: от самой постановки, показывающей его размашистые движения в лучшем свете и дававшей похвастаться акробатическими навыками на льду, и до костюма, в котором Малинин был абсолютно божественен. Рубашка с манжетами и воротом, черная приталенная жилетка, и, главный атрибут образа, на вороте и кое-где на рукаве – кровь. Он катался под песню «I’m Not a Vampire», но, вопреки названию, со своей бледной кожей и изящными чертами лица, будто списанными с портрета эпохи романтизма, Илья выглядел словно принц, застывший навеки в своем самом прекрасном облике. Петя смотрел на случайно выхваченные фотографом кадры и дивился тому, как драматично и величественно Малинин выглядел на каждом из них. Его экспрессивные позы, развевающиеся волосы, тревожно-вдохновенное выражение лица… Хотелось представлять его не на льду, а, как какого-нибудь героя картин Делакруа или Гойи, где-нибудь в скалах или на руинах замков во время бури, когда вокруг лунный свет и бушующая природа. В самой песне были мрачные слова, и Петя лишил себя шанса узнать, что же сам Илья вкладывал в этот текст. У него заныло внутри при мысли о том, что, если Малинин и захочет этим поделиться, Петя узнает лишь вместе со всем остальным миром. I'm going straight to hell And I'm taking you down with me Эти строчки пугали Петю. Он не знал, стоял ли за ними какой-то личный смысл, но последние месяцы он сам чувствовал себя именно так. Сам погружался все дальше в какое-то темное место, лишь надеясь, что Илья чувствует себя иначе. Был ли это способ Малинина сказать, что и он тоже тонет? When did I become so cold? Была ли эта улыбка, с которой Илья стоял в микст-зоне, принимая комплименты, фальшивой? Малинин никогда не скрывал своих эмоций, он, как говорят американцы, wore his heart on his sleeve, поэтому Пете было трудно представить, что он притворялся. Его Илья, подумал вдруг Петя и отдернул себя – он больше не имел права так даже думать – просто Илья, которого Петя знал (которого Петя, как оказалось, всего лишь глупо и безумно любил) давно бы уже показал свое истинное настроение. Раздраженность, усталость или досада нет-нет да прокрались бы в его черты. Петя бы заметил. Но он смотрел и не находил даже малейших признаков той боли, что чувствовал сам. If home is where my heart is Then my heart has lost all hope Слова песни были единственным, что заставляло сомневаться в общей картине. А может, Илье просто понравился мотив да и только, и Петя искал скрытый смысл там, где его не было. Интервью, которое Малинин дал сразу после проката, попалось Пете случайно. Он увидел картинку превью, на которой Илья улыбался своей знаменитой кривой дерзкой ухмылкой, совсем по-прежнему, и не смог не кликнуть на видео. Илья делился своей интерпретацией произвольной программы, рассказывая, что его герой пытается избавится от своей темной сущности, выбирая светлую сторону. По всему выходило, что по задумке кровь на костюме принадлежала не Илье, а кому-то другому, его жертве. Про саму песню он не распространялся, и интервьюер решил, что настал подходящий момент для перевода темы. – The landing on the quad Axel was a bit sloppy today. What do you feel is needed to gain more consistency on this jump? Малинин слушал внимательно, его глаза играли живым, задорным блеском. К концу вопроса, однако, Петя уловил раздражение в том, как Илья отвернул голову и резко вздохнул, словно устав отвечать на одни и те же вопросы про четверной аксель. – Well, consistency is something every athlete aspires to achieve on every jump. We all try various things to get it but we’re not robots. I train hard, and when I step on the ice I trust my training and my coaches, – Илья замолк на секунду, а потом продолжил, уже громче, – as to my «sloppy» landing…I haven’t seen anyone in the world do the landing of this jump in competition at all. Except for…, – тут он развел руками и жестом указал на себя, как бы говоря: «Я единственный, кто в принципе приземлял этот прыжок на соревнованиях. Спросите меня, когда кто-то другой хотя бы попытается». И это было правдой. Петя почувствовал, как по лицу расползается улыбка. Илья был прежним. Словно перешагнул, пережил, оставил позади свою «темную сторону». Оставил позади Петю и все, что было в тренажерном зале. Гуменник перемотал видео. Вспышки камер, все смеются, Илья дерзко смотрит в камеру, прямо ему в душу, в последний раз и покидает комнату. Даже если это был фасад, он выглядел неприступно. Петя не знал, когда Илья успел его построить, еще меньше он понимал – как. Тревога тяжелым грузом осела где-то в груди, потому что, похоже, к моменту, когда стена, что Петя так кропотливо выстраивал, наконец, пала – Малинин уже успел отстроить свою. Надежную, непробиваемую, такую, о которую страшно было разбиться. Потрясенно опустив телефон на грудь, Петя лежал на кровати, и в голову с мазохистским злорадством забирались вопросы: «Ну и зачем? Зачем ты заставил его закрыться, а сам потерял осторожность, впустил его внутрь? В чем стратегические причины такого решения?». Но стратегических причин не было. Ни одной. Они с Ильей будто поменялись местами: Гуменник снял все засовы и был абсолютно уязвим, а Илья, наоборот, стал тем, кто закрыл для Пети с его глупой любовью свои наивные, широко распахнутые объятия, которые тот все равно не заслужил. Стратег внутри него лихорадочно, поскальзываясь на пыли и обломках, пытался отстроить эту стену из руин обратно, но все разваливалось. Больше себя обманывать Петя не мог. Но Илье его правда была, кажется, уже не нужна. *** – Ilia, how does it feel to be the first one in the world to ever land a quad Axel? Маленькая девочка лет 10 мнется с ноги на ногу, теребя в руках маленький конек, что Илья только что подписал. Десятый вопрос об одном и том же за один только «Meet&greet». Он вздохнул и с натянутой улыбкой ответил что-то общее. Кто-то говорил, что дети чувствуют фальшь, что ж, ну и пусть. Малинин понимал, что это глупо – злиться на ребенка, у которого только что сбылась мечта встретить кумира, но ничего не мог поделать. Он так, черт возьми, устал, что подгибались колени. На льду было тяжело, но хотя бы не нужно было притворяться. А под камерами, при фанатах, при журналистах нужен был другой Малинин: тот, что с трейдмаркой после фамилии, тот, что Бог Квадов. Иногда он слышал свой голос будто со стороны, понимая, что говорит заученные фразы, которые все ждали услышать. Чувствовал будто ведет себя словно подглядел за кем-то со стороны и теперь лишь слепо копирует движения. Его маска не сползала лишь потому, что он настоящий сидел (вернее, лежал ничком) где-то внутри, не в силах подняться. Сползи эта маска, и все бы увидели то, что его отец и мать видели каждый день, едва дверь в заполненное людьми помещение закрывалась и камеры выключались. *** Родители стояли за бортиком на первой же тренировке после возвращения со второго этапа и вполголоса переговаривались, наблюдая за тем, как Илья в который раз срывал прыжок. – Боже мой, как же он устал, – тихо сказала Татьяна будто сама себе. – Я не понимаю, что с ним происходит, – упрямо вскинув голову и сложив руки на груди, заметил Роман, – вечно нужно орать, подгонять…иногда все делает, просто приходит на тренировку, и я молчу, любуюсь, а иногда вот так. Он может же все! Ненавижу орать на него, – вздохнул отец. Тем временем, Илья зашел-таки на прыжок, но упал и теперь просто лежал, смотря вверх. – Илья!, – крикнул отец, – чего лежим?! Не получилось, значит, надо переделать, – и добавил, обращаясь уже к жене, – он как будто издевается надо мной. Татьяна молчала, продолжая смотреть на сына. Тот снова упал, и она зажмурилась, словно ей дали пощечину. Сбоку от нее, Роман уже разразился тирадой: – Это медленно, Илья! Ты не вкручиваешься! Мне нужен взрывной толчок, активнее плечом, нужно приложить усилие, – отец прыгал у борта, имитируя движения, – ты не взлетаешь, ты взмываешь! Разме-е-ренно так, как на двойной – мы с мамой успеем чаю выпить, пока ты сгруппируешься! Прервав тираду мужа, Татьяна вдруг резко бросила: – Рома, прекрати. Он сегодня ничего не сделает тебе, – она плотнее укуталась в плед, – ему сейчас нужны родители, а не тренеры. И отец замолчал. Медленно повернулся к жене, словно вдруг осознав, что она имеет в виду и, наконец, признавая то, о чем догадывался уже какое-то время. Дело не в технике, не в том, что он, как тренер, бессилен, а в чем-то, что произошло вне льда. В чем-то, что жена с сыном обсуждают уже больше месяца, закрывшись от него в спальне. В чем-то, о чем Татьяна просила не беспокоиться. Лицо его болезненно дернулось: он был бессилен не как тренер, а как отец. Были вещи, с которыми Илья всегда шел к матери, и Роман доверял жене, но смотреть на сына, не зная, что с ним, было невыносимо. Он перевел взгляд на лед. – Он развалится на финале, да?, – профессиональным тоном, словно консультируясь с коллегой, спросил он жену, так же, как и сын, надевая маску. С болью прикрыв глаза, Татьяна быстро кивнула. – И мы ничего не сделаем?, – в выбранный профессиональный тон проскользнуло отчаяние. – Он сам все сделает…когда будет правильное время. Не трогай сына. Знать и не вмешиваться – для тренера не было ничего труднее. Не знать и не вмешиваться – не было ничего больнее для отца. Неописуемым образом Роман Скорняков переживал обе ситуации одновременно. *** Сколько Петя катался, жеребьевка всегда казалась ему весьма странным мероприятием. Иногда он думал, что можно было бы использовать обычный рандомайзер, чтобы определить порядок выступлений в короткой программе, в особенности когда в финале Гран-При участвует лишь шесть человек. И все же он понимал, что спортсмены – народ суеверный и навряд ли захотят отдавать свою судьбу машине. Поэтому сейчас все участники сидели в красиво украшенной зале в ожидании, пока каждого не вызовут тянуть свой номерок. Петя делал это десятки раз в своей жизни. И никогда не волновался так, как сейчас, даже на Олимпиаде. Он ждал. Ждал, когда спину обдаст горячей волной от чужого взгляда, что последует сразу за звуком хлопнувшей двери. Петя знал, что Илья где-то здесь, где-то в этом самом здании. В теории, конечно, на жеребьевку можно было и не приходить – просто попросить кого-то вытянуть за тебя номер. Но Малинин всегда приходил. Для него это было шоу, показ мод. Илья одевался смело, даже экстравагантно, и Петя улыбнулся про себя, вспомнив его наряд на церемонии вручения наград международного союза конькобежцев после чемпионата мира. Илья выиграл тогда, несмотря на то, что «мир» проиграл – ISU не оставили семь четверных без внимания. Малинин явился в топе-безрукавке из черной сетки и в широких штанах, поверх которых была надета черная юбка. Петя не смыслил в моде, но знал, что это было определенное высказывание. С чемпионата мира, казалось, прошла вечность, но Гуменник помнил то липкое чувство на подиуме, от которого хотелось поежиться, когда ему вешали очередную золотую медаль на шею. Оно не покидало его с тех пор, преследовало во снах последние месяцы. Он помнил, как его едва ли не вывернуло в туалете, с этой медалью в руке, при одном взгляде на грустную, не доходящую до глаз, улыбку Ильи, что стоял по правую руку, на втором месте. С тех пор до Пети дошло, что дело тогда было давно не в победе и не в поражении. Дело было в том, что Илья и правда давно перестал быть его соперником. Хлопнула дверь, и послышалось много голосов, мужских и женских. Судя по акценту, вошла американская сборная, вся разом. Но Петя боялся обернуться, потому что среди всего этого гомона он слышал лишь один тембр, словно его слух улавливал только одну частоту. Он окаменел, а голос все приближался. Наконец, Илья сел за три ряда от него, с краю. Петя не видел его, лишь чувствовал, словно какая-то ультрачастотная волна доносилась до него. Температура в комнате поднялась градусов на десять разом. Церемония началась. Имя Ильи прозвучало первым, и Петя вздрогнул. Момент, который он представлял несколько месяцев, настал. Он увидел его. Решительным шагом Малинин прошествовал к столу. Петя жадно отмечал любые детали, доступные взору: крепкая спина, благо сегодняшний топ снова не оставлял простора для воображения, коротко подстриженные волосы (Илья, кажется, вернул натуральный русый цвет), уверенная походка, гордо вздернутый нос. Непрозрачные конверты были сложены стопкой на столе, и Илья, недолго думая, уверенно схватил один из них. Резким движением вскрыл, показывая цифру официальному лицу. Первый. Как и всегда в таких случаях, в зале послышался смех. Катать первым с одной стороны – удача: чистый лед, сразу после разминки, меньше нервов. С другой: судьи могут придержать баллы, главные соперники выступают позже, да и в целом волнительно открывать разминку сильнейших. Илья смеялся вместе со всеми, старательно избегая взглядом место, где сидел Петя. Гуменник отчаянно пытался вглядеться в знакомое лицо, будто этим мог заставить Илью повернуться. Его вызвали следом. Он встал, уже чувствуя себя неуютно под следящими за ним взглядами. Выбрал конверт, лежащий с самого краю стола, и разорвал линию перфорации. Шестой, последний. И снова хохот. Вместе с залом, кажется, сама судьба смеялась над ними. Взгляд Пети метнулся к Илье. Тот сидел, понурив голову и не смотря на место действия. Это длилось всего мгновение, пока Малинина кто-то не толкнул в бок. Илья моментально ожил, разражаясь почти, почти, искренним смехом и снова надевая ту самую улыбку, что не доходила до глаз. И вдруг, впервые увидев Илью вживую, Петя понял, что это не более, чем маска. Не более, чем игра на камеру, к которой Малинин был приучен с детства. Петя же знал, что, когда ему действительно смешно, Илья подается вперед всем телом и его голос повышается почти до писка, что он не трясет ногой, нервически дергая пяткой, когда смеется искренне. Да, это была не более, чем маска. Как, как Петя не заметил этого, всю осень просматривая каждое видео с ним? Он сел на свое место, а Илья так и не посмотрел на него ни разу, покинув зал сразу после окончания церемонии. *** Разминка перед короткой прошла до странного спокойно. Илья катался от прыжка к прыжку, словно онемев. Отец за бортом тоже вел себя странно: не делал замечаний, лишь показывая палец вверх на каждом выезде. Он вообще последнее время был будто сам не свой: не орал, не заставлял перекатывать программу, а во всех его замечаниях, и без того редких, будто сквозило какое-то сочувствие. Словно мама рассказала ему что-то. Но Илья знал, что если мама обещала не рассказывать – можно быть спокойным за свой секрет. Вероятно, отец просто чувствовал, что что-то изменилось в сыне, и решил пока не нагнетать. Все шесть минут Илья чувствовал, где находится Гуменник, словно единое магнитное поле связывало их. Фигуристов с детства учат следить за местоположением людей на льду, но это было другое. Илья двигался по льду, и просто знал, где Петя. Знал, что он делает, что прыгает и сколько между ними метров. Как и тогда, на жеребьевке, он инстинктивно чувствовал, когда Петя был с ним в одной комнате, пусть и избегал смотреть на него. Они пересеклись еще несколько раз: в раздевалке, в коридорах, когда параллельно давали интервью. Илья увидел, заметил: Петя осунулся, под глазами залегли тени. Конечно, он держался прямо, как и всегда, но выглядел плохо. Илья вспомнил, как, однажды, когда они с отцом были в Мадриде на каких-то юниорских соревнованиях, тот потащил его в музей Прадо. И там Илья запомнил лишь одну картину: «Христос, несущий крест» Эль Греко. Он помнил страдающий взгляд наполненных слезами глаз да длинные пальцы человека на картине, обхватывающие древко креста. Петя напоминал ему этот образ. День короткой программы принес лишь один повод для легкого удивления: Влад Дикиджи выбился в тройку лидеров, уверенно исполнив сложнейший прыжковый контент и заняв третье место, дыша в затылок Илье. Петя был первым. Влад так радовался на церемонии награждения малыми медалями, что Илья невольно позавидовал. Дикиджи был его ровесником и вышел на международный уровень лишь в прошлом году. Его радость была такой незамутненной, что хотелось встряхнуть Влада за плечи. Илья помнил себя два года назад. Куда делась его радость? Он усмехнулся: а чему радоваться? Тогда второй – сейчас второй. А Петя…Петя первый. Только вот выглядел олимпийский чемпион в двадцать два года так, будто ему лет сто: скорбный взгляд, опущенные по бокам руки, словно ему это совсем не надо. Илья знал, что Петя боялся проиграть, боялся быть слабым. Но сейчас он этого страха не видел, он вообще не видел, чтобы Гуменник проявлял хоть какие-то эмоции. Психолог Ильи, к которому его записала мама, называл подобный случай потерей мотивационной доминанты, или состоянием, когда главная цель вдруг теряет вес и тело не понимает ради чего напрягаться. Илья не надеялся, что Петя заговорит с ним: Гуменник сказал все, что хотел. И все равно всякий раз, когда он отворачивался, он спиной чувствовал этот интенсивный, словно вопрошающий взгляд. Лишь однажды Илья обернулся, на церемонии после короткой программы – достаточно резко, чтобы заметить, как Гуменник бегло отвел глаза в сторону. Малинин не имел ни малейшего понятия о том, что того на уме: сожалел ли он том, как поступил? Или, наоборот, был рад, что сделал правильный выбор? Но человек напротив был нечитаем, и лишь круги под глазами отражали следы его тревог по ночам. А Петя…Петя честно, десятки раз за сутки, хотел подойти к Малинину, и однажды, после короткой программы, ноги даже понесли его к нему – в неподходящее время, в неподходящем месте, как будто они с Ильей хоть что-то в этой жизни делали в подходящее время и в подходящих местах. Постояв секунду в нерешительности и так и не придумав, что сказать, Петя развернулся и пошел в обратном направлении до того, как Малинин его заметил. Да и сам Илья скорее всего сказал бы ему убираться. Гуменник не знал, что сказать ему. Он знал лишь, как. Через лед, через музыку – и по другому Петя не умел. *** Не-ет, отец определенно вел себя странно: вместо обычного воинственного напутствия вдруг объятия и «чтобы ни случилось, ты мой сын, и я люблю тебя». И этот озабоченный взгляд, что нисколько не внушал уверенности. Илья вышел на старт и оглядел арену. Каждый раз, словно впервые, он слышал этот рев и думал: им все равно. Все равно упадет он или снова поставит рекорд. Все равно. Они пришли за зрелищем, и им в любом случае будет весело. Гуменник или Малинин? Сможет ли кто-то другой навязать конкуренцию? Люди приходили смотреть на них, будто на мартышек в цирке. Дикиджи прокатал необычайно чисто, и Татьяна Тарасова разразилась похвалой в его адрес. Влад только начинал и выступал некой «темной лошадкой», а потому удивил всех высококлассным прыжковым набором и радовался в Kiss&Cry как ребенок, увидев лучшие баллы в сезоне. Следом шел Малинин, комментаторы нагнетали: – Ну а сейчас, друзья, пожалуй, лучшее, что нам может показать современное мужское катание. Малинин против Гуменника. И Илья уже на льду. Смотрим. На первые полминуты программы голос прервался, а потом: – Сорван четверной аксель, снова мы не увидели этот прыжок на важнейшем старте. Программа шла дальше. – Еще одна «бабочка», будто проклятие какое-то лежит на Илье. Прекрасно получался этот каскад на этапе Гран-При… – Недокрут ставят судьи на последнем прыжке, много мелких ошибок сегодня допускает Малинин… Едва заканчивается музыка, комментаторы выдвигают теории: – Что-то происходит с Ильей на важнейших стартах, вот уж действительно, как говорят, какое-то проклятие, как только за бортом появляется Гуменник. Татьяна Анатольевна, прежде, чем Петя выйдет на лед, скажите – он колдун? – Никакой он колдун, – с обычной резкостью отвечает Тарасова, – никакой не колдун. Просто атлет высочайшего профессионализма. И вообще так, как катался сейчас Илья, нельзя кататься на таком уровне. Надо уметь собираться. Надо брать и делать. Петя это умеет, как никто другой, понимаете? Взять и сделать, чего бы это ни стоило. Потому что профессионал. – Что ж, пожелаем удачи Петру Гуменнику. Он держит серию из более чем пятнадцати побед подряд, причем без единого падения. Без единого срыва. Феноменальный фигурист, и феноменальную стабильность он показывает. *** Петя стоял, склонившись над раковиной. Он знал, что все ждут очередного чистого проката, знал, что комментаторы в трансляциях сейчас ставят на его победу. Потому что Илья сорвал первый же прыжок. А потом еще какой-то элемент – этого Петя уже не видел, он ушел со льда и слышал лишь разочарованный вздох болельщиков у себя за спиной. Он знал, что пора выходить на старт, что через несколько минут его очередь катать, но не мог сделать ни шагу. В воображении стояло лицо Ильи в Kiss&Cry: наверное, сейчас Малинин пытается сдержать слезы и отворачивается от отца, что обеспокоено смотрит в его сторону. Наверное, Илья сейчас щурится, пытаясь разглядеть непривычно низкие баллы, и линзы, что он носит, совсем не помогают из-за завесы слез перед глазами. «Из-за меня», – подумал Петя и двинул ладонью по раковине, глядя себе в глаза в зеркало. Илья страдал все это время, пока Петя смотрел его интервью, трусливо убеждая себя в том, что у него все в порядке. Ни хрена у него было не в порядке. Ни хрена не в порядке, ни у одного из них. Из-за него. Выйдя, наконец, на старт Петя краем уха услышал, что Влад обошел Илью по сумме двух программ. Перевел взгляд на экран: в зоне, где сидел текущий лидер, Владик в шоке закрывал лицо руками. Петя улыбнулся. Влад так рад, словно это имеет значение. Его друг был бы рад любой медали с финала Гран-При. *** Комментаторы привычно затихли, пожелав лидеру российской сборной удачи. Напоследок поддев его главного оппонента, Тарасова бросила: – А вот сейчас, смотрим, как нужно кататься. Он приучил нас к этому высочайшему уровню, к этой стабильности. Удачи, Петя. Программа пошла, но буквально через несколько секунд коллега Тарасовой, наплевав на взятую тишину в эфире, взревел: – ПАДАЕТ!!! Падает Петр Гуменник! И через полминуты снова: – Снова падение, не покорился четверной флип сегодня Пете, – уже суше, насторженней. К концу программы комментатор выдает длинный монолог: – Боже мой, господа, что мы только что посмотрели? Что происходит сегодня на арене?! На четвертый сезон победоносной серии мы видим, что Петр Гуменник, оказывается, умеет падать. – Это было что-то необычайное сейчас. Словно вернулись в старое доброе мужское катание: кто меньше упадет, тот и победитель, – едко заметила Тарасова. Петя сидел в Kiss&Cry, и им овладело странное чувство: он смотрел на самые низкие баллы в своей карьере за последние четыре года и не испытывал ужаса, что всегда охватывал его, когда он представлял в голове подобный сценарий. Вот это случилось: его кошмар претворился в жизнь. То, чего Петя всегда боялся, от чего бежал, наконец, случилось. А он смотрел замедленный повтор своих падений и чувствовал какое-то мазохистское наслаждение. Словно он заслужил это. Вот он заходит на первый лутц: как обычно, в размеренном ритме взлетает, группируется и даже приземляется, а потом, будто кто-то ударил его под колено, обрушивается на лед, не борясь за выезд. Потом снова падение, уже жестче, и Петя помнил, как попытался затормозить рукой, чтобы не влететь в борт. Посмотрел на свои пальцы: под ногтями скобочками оставался еще не растаявший снег. Тем временем Петя на экране совершил ошибку в третий раз, на этот раз степ-аут. Он смотрел на себя со стороны и не мог оторвать глаз: он не анализировал ошибки, не пытался понять, что случилось, а как будто наслаждался своим распадом. Петя словно наказывал себя, причем по второму кругу – сначала на льду, а теперь просматривая свои падения. Он разрушил себя, этим все и должно было увенчаться. Ну Илья же сказал: I'm going straight to hell And I'm taking you down with me Дальше показали те прыжки, что у Пети все же получились. К концу программы он собрался. Петя помнил, что пронеслось в его голове в тот момент: нужно попасть в топ-3, дабы выступить в показательных. Победа уже не имела для него никакого значения, она была недостижима, ему нужно было лишь заслужить право еще раз выйти на лед на этих соревнованиях. Повтор закончился, и показали итоговую таблицу. Недалеко от Пети, в зоне текущих лидеров, Влад медленно осознавал, что сейчас произошло. Несколько раз переспросил соперников, а потом, наконец, понял: он первый. По привычке помчался к Пете поделиться радостью, крича нечто нечленораздельное и радостно прыгая к другу в объятия, едва не снося его с ног. Потом смущенно отстранился: – Петь, извини, я знаю, что мне повезло…, – Гуменник ожесточенно замотал головой, не соглашаясь, – ты как сам? – Я в порядке…буду. Ты молодчина, Владик, ты заслужил. Дайнеко смотрела на них с выражением человека, который не знал, плакать или улыбаться. Петя, впервые за три года упустивший первое место, обнимал друга, но думал лишь об одном: он второй, а значит, все-таки участвует в показательных. И, если честно, это было единственное, что его волновало. *** Непривычно. На втором месте Петя все равно был вровень ростом с Владом, но было непривычно. Его друг стоял на верхней ступени пьедестала, то и дело поглядывая на золотую медаль, висящую на шее и, из уважения к соперникам, на которых не было лица, старался стянуть довольную улыбку. Силой опуская уголки рта и раз за разом закусывая нижнюю губу, Владик все равно ничего не мог поделать с торжествующим блеском в своих глазах. Петя поглядывал на него и не мог не улыбаться сам: Влад действительно думал, что Гуменник разозлится на него за победу. В раздевалке Петя, кажется, тысячу раз сказал другу, что это нормально – радоваться своей победе, но Дикиджи заладил, что Петя сам не свой, что с ним не все в порядке, и что он, Влад, этим воспользовался. Но Петя был искренне рад за друга. Если кто и заслуживал победы, пока они с Ильей запутались в своих чувствах, так это Влад. Снова мельком кинув взгляд на друга, Петя вдруг заметил, что Илья тоже повернул голову. Секунда, и их взгляды, наконец, встретились. Петя сглотнул, глядя в голубые глаза напротив, сквозь Влада. Все затихло, мир остановился: Илья смотрел неотрывно. Холодно. When did I become so cold? Холод и будто презрительная насмешка были в этом взгляде. Петя их заслужил. Он продолжал смотреть. Тут веки Ильи дрогнули, и он увидел: на секунду лицо Малинина отобразило всю боль последних месяцев, все слезы, на которые Петя обрек его. I'm going straight to hell And I'm taking you down with me Неужели это то, что Петя сделал? Утащил Илью за собой в личный ад? Он так боялся поражения, так бежал от него, что не понял: его обманули. Какому-то глупому, незначительному, бездарному человеку удалось убедить его, что любовь идет рука об руку с поражением, со слабостью. И Петя поверил! Поверил и забыл, что корреляция не означает зависимость. То, что что-то произошло один раз в жизни, не означает, что это повторится вновь по тому же сценарию. Из того, что Петя наблюдал эмпирически, зависимость, если и была, то обратной: без Ильи было хуже. Было плохо, почти невыносимо. If home is where my heart is Then my heart has lost all hope А что, если Илья потерял надежду? Да и откуда ей взяться, если Петя сам все для этого сделал? Ком в горле собрался молниеносно, будто все эти месяцы только ждал этого момента. Еще мгновение, и Петя бросился бы к Илье, умоляя не терять надежду, умоляя дать ему шанс. И в ту же секунду Влад посмотрел на Петю и прошептал: – Петя, хватит. – Что?, – едва слышно переспросил Гуменник, разрывая зрительный контакт и чувствуя, как внутри что-то оборвалось. – Да что вы оба прожигаете меня взглядом с двух сторон? Петя промолчал. Они двинулись на круг почета. *** Вечером они сидели с Владом у Пети в номере. Доделывали костюм Дикиджи к гала. Новый чемпион Гран-При из лишней скромности не мог даже представить, что пройдет в показательные, и теперь долепливал к рубашке последние стразы. Стояла тишина, оба слишком устали, чтобы говорить. – Петь, – вспомнив что-то, вскинул голову Влад. – М?, – отозвался Гуменник, вешая готовую часть костюма на спинку стула. – Они же тебе не разрешили «Раммштайн» катать? – Да пусть в жопу себе засунут свои разрешения. – Это понятно, но…, – Влад помялся, – а если опять вызовут? Я никогда не спрашивал, но что они тогда сказали? – Да ничего…хорошего, Влад, – отмахнулся Петя, – они же козлы, ты знаешь. – Знаю. Но…, – Влад снова остановился, подбирая слова, – в этот раз все хуже может быть. – В этот раз? Глаза Влада забегали, и он пошел ва-банк: – Петь, я же не слепой. Все как-то слишком далеко зашло, нет? Ты сам, блин, не свой! – Я не представляю, о чем ты, – Петя отвернулся, складывая одежду, но голос предательски дрогнул. Влад ухватился за это. – Петь. Гуменник молчал. – Пе-еть, – протянул Дикиджи. – Да что «Петь»?! – Поговори с ним, ему же тоже хуево, я вижу. – Влад, не так все просто. – А по-моему все так просто и есть. Хотя нет, проще, конечно, страдать и кататься, как говно. Петя резко развернулся и столкнулся с прямым взглядом друга. Гуменник открыл было рот, но захлопнул его, лишь набрав воздуха. Убедившись, что ему внимают, Влад отчеканил: – Ты же «Раммштайн» для него придумал, да? В общем, что бы ты там ни задумал – делай. Потому что – как там? Лучше жалеть всю жизнь, чем…Нет! Лучше сделать один раз и пожалеть, чем не сделать и жалеть всю жизнь, так? – Так, – усмехнулся Петя. *** Закончив свой номер, Илья пытался отдышаться в подтрибунном помещении. Петя вышел на лед следом за ним, и Малинин вспомнил, как полтора года назад в Сайтаме так же стоял и смотрел его новый показательный. Тогда Гуменник выбрал Muse, вложив в тот номер личную историю, а потом, той же ночью, приоткрыл Илье фрагмент этой истории, лишь в общих чертах. Сегодня Малинин мельком увидел в программке гала, что Петя катал под «Раммштайн». Это был новый номер. Будет ли он продолжением истории? Надежда, глупая и слабая, поднималась у Ильи в груди вместе с вопросом: а что если Пете все еще осталось, что сказать ему? Погасили свет, Гуменник стоял в центре катка, низко опустив голову и закрыв глаза. С первыми нотами музыки его осветил одинокий луч света. Послышались слова песни на немецком. Ну конечно, на немецком, это же «Раммштайн». Илья никогда не понимал любви Гуменника к этой эксцентричной крикливой музыке. Но эта песня была…другой – медленной, плавной, даже нежной. Это не меняло того, что Илья все еще не понимал ни слова, но заставляло вглядываться в движения человека на льду, ища смысл. Мотив развивался, накалялся, музыка была все громче, а Петя все набирал скорость, не теряя плавности движений. К середине программы, когда Гуменник зашел во вращение, Илья посмотрел по сторонам и увидел, что рядом с ним стоит парень из немецкой сборной. Ухватившись за безумную идею, моментально возникшую у него в голове, как за соломинку, Малинин спросил: – What this song is about? Can you translate? – Ah, it’s…, – парень задумался, вслушиваясь в припев, – ohne dich…kann ich nicht sein, – едва шевеля губами повторил он про себя и, наконец, произнес, – ya, ya…it’s like «without you I cannot be». – Without you I cannot be?, – потрясенно переспросил Малинин, – are you sure? – Ya…yes, – недоуменно и даже несколько обиженно отозвался парень. «What the hell…», – уже шепотом на выдохе вырвалось у Ильи…И в ту же секунду бабочки роем поднялись глубоко внутри, трепеща так сильно, что Малинину пришлось отвернуться ото льда в попытке скрыть робкую улыбку, расцветающую на лице вместе с разливающейся внутри надеждой. Без тебя я не могу… Петя что, сошел с ума? У Ильи же не выдержит сердце, если это ничего не значит, если он все это себе придумал. А если нет? Тогда тем более не выдержит. Ему надо было знать: что Петя имел в виду этим номером? Это ли он хотел сказать взглядом, которым одарил Малинина во время награждения? Что не может без него? Илья вернул взгляд на лед и замер. Петя стоял очень близко к тому месту, где находился Малинин. Он видел его. Он смотрел на него. Смотрел прямо в глаза, начиная дорожку шагов, отталкиваясь от борта. И в глазах Гуменника было столько всего…Илья не понял, что конкретно, но понял, что это не «ничего». Прости? Не уходи? Подожди меня? Я идиот? Я не могу без тебя? Все сразу? Илья не мог этого знать. Но знал лишь, что весь этот большой перформанс был для него. И каким-то непостижимым образом, после всего, что было, сейчас для него этого было достаточно.