Астрофизика чувств

— Черт бы тебя побрал, молокосос! — уставился Майло на зачётный лист, уворованный у парня. — Ты не человек, слышишь? Ты монстр! Майло знал всего несколько учеников, которые стабильно получали сто баллов по инженерному моделированию. И все они были… странные. Те самые типы, что могли спорить о прочности сплава за обедом и при этом забыть поесть. Обычно у таких глаза стеклянные, пальцы вечно в чернилах, а в тетрадях вместо записей — сложные схемы, похожие на планы по захвату планеты. — Пфф… — парень лишь встряхнул плечами, зевнул и задумчиво почесал макушку. — Ничего такого, просто это мой любимый предмет. Он не любил ранние утра. Понедельники тоже не входили в список его жизненных симпатий. Особенно после ночей, когда в голове внезапно появлялась идея, и ты говоришь себе: «Соберу только черновую модель и спать», а потом часы показывают четыре утра, на столе лежит разобранный механизм, а ты почему-то сидишь с отвёрткой во рту и пытаешься понять, куда делась пружина. Сегодня было именно такое утро. Два часа сна. Может три. Если считать те пять минут, когда он случайно отключился лицом в чертёж. Если бы не его репутация, кто-нибудь из преподавателей давно устроил бы ему выговор. За сонный вид. За опоздания. За то, что он иногда засыпал на лекциях, сидя с открытыми глазами. Но когда ученик стабильно приносит сотни по программированию, физике и инженерке, учителя обычно смотрят на него, тяжело вздыхают… и решают, что пусть лучше спит. Экко лениво крутил в пальцах небольшой прибор. Размером с пейджер, потёртый металлический корпус, узкий экран и одинокая антенна, торчащая сверху как упрямая щепка. На вид вещица выглядела почти бесполезной. Слишком простая, чтобы привлекать внимание. Но именно в этом и был смысл. Одноканальный передатчик. Без сети. Без вышек. Без чужих ушей. Сообщение, отправленное с одного устройства, появлялось на втором таком же. Прямо и без посредников. Никаких логов, никакой истории. Только короткий сигнал и строка текста. Экко щёлкнул кнопкой, и экран на секунду вспыхнул тусклым зелёным светом. Связь была почти идеальной. Почти. Проблема заключалась в том, что таких приборов существовало ровно два. И второй… он потерял. Ну, технически не совсем потерял. Он нахмурился, вспоминая вчерашний вечер. Вернее, ночь. Когда он выбрался из мастерской далеко за полночь, с головой, забитой схемами, и карманами, забитыми деталями. Где-то по дороге к общежитию он умудрился зацепиться рюкзаком за ограждение, рассыпать половину содержимого и собрать всё обратно почти не глядя. Похоже, тогда один из приборов и остался лежать где-то между тротуаром и чьей-то удачливой находкой. Экко пожал плечами. Ну и ладно. Честно говоря, ему даже стало немного любопытно. Интересно, что сделает человек, который найдёт странную пищащую коробочку? Выкинет? Разберёт? Или будет нажимать кнопки, пока что-нибудь не произойдёт? Вообще-то он делал эту штуку не просто так. Она должна была пригодиться для проекта. Для одного очень конкретного человека. Того, кто умел попадать в неприятности быстрее, чем большинство людей успевают завязать шнурки. Экко уже открыл было крышку батарейного отсека, собираясь разобрать прибор и использовать детали где-нибудь ещё… …когда устройство вдруг коротко пискнуло. Экран вспыхнул мутноватым зелёным светом. На нём появилась одна единственная строка: «О, крутая штука. Она должна пищать, когда я нажимаю вот эту кнопку?» Экко секунду смотрел на экран. Потом медленно, почти не дыша, набрал ответ. Кнопки продавливались с мягким, едва слышным щелчком. Каждое нажатие отдавалось в подушечках пальцев лёгкой вибрацией. «Зависит от того, какую кнопку ты нажал.» День тянулся медленно, как расплавленная карамель, лениво сползающая с ложки и никак не желающая падать. Экко сидел на лекции, подпирая щёку рукой, и машинально крутил прибор в пальцах под партой. Преподаватель у доски что-то увлечённо объяснял про движение планет, но слова пролетали мимо него, словно метеоры, которые он даже не успевал заметить. Мысли упрямо ходили по кругу. Было бы интересно выяснить, кому именно попало устройство. Что это за ученик? Знакомы ли они? Разговаривали ли хоть раз? Лицей был большим, но не настолько, чтобы люди совсем не пересекались. Особенно если оба имеют привычку таскаться по мастерским, лабораториям и коридорам в самые странные часы. С другой стороны, в этом была и своя странная прелесть. Пока неизвестный оставался неизвестным, можно было просто наблюдать. Понять, что за человек сидит по ту сторону канала. Чем он живёт. Какие вопросы задаёт. Что первым приходит ему в голову, когда в руки попадает странный прибор. Экко тихо постучал ногтем по корпусу передатчика. Где-то в этом здании сейчас сидел человек, который, возможно, так же смотрел на маленький экран и думал, кто скрывается по другую сторону. Мысль была… занятной. Экко лениво набрал новое сообщение. «Раз уж ты нашёл эту штуку, ответь на один вопрос.» Он на секунду задумался, подбирая формулировку. «Где ты её нашёл?» Сообщение ушло. Ответ пришёл довольно быстро. «Хмм… возле лавки у мастерских. Там ещё кто-то рассыпал кучу железок. Я думала это мусор, но потом эта штука запищала.» Экко тихо хмыкнул. Значит, всё-таки там. «Думала». Значит, по ту сторону канала сидела девушка. Сам по себе факт был… неожиданным. Мастерские редко привлекали случайных прохожих, а уж тем более девушек. В основном там обитали одни и те же лица: любители роботов, одержимые олимпиадники, парочка старшекурсников, которые вечно пахли паяльником и кофе. Посторонние туда почти не забредали. А эта, выходит, не только забрела, но ещё и спокойно подобрала с земли странную пищащую коробку. И вместо того чтобы выкинуть её… начала нажимать кнопки. Экко задумчиво постучал ногтем по корпусу передатчика. Любопытная особа. Интересно, она из инженерного крыла? Или просто любит шататься там, где обычно что-нибудь взрывается? Он представил какую-нибудь аккуратную отличницу, случайно проходившую мимо… и сразу же отбросил эту мысль. Такие люди не подбирают неизвестные устройства с земли. Особенно возле мастерских. Нет, эта девушка явно была из другого типа. Из тех, кто сначала нажимает кнопку… а уже потом интересуется, что она делает. Экко ещё раз перечитал сообщение и чуть усмехнулся. Пальцы лениво застучали по кнопкам. «Любишь копаться в чужом мусоре?» Писк раздался почти мгновенно. Экко снова взглянул на экран. «Люди выбрасывают кучу классных вещей. И не понимают, что половина деталей в мастерских валяется просто потому, что кому-то стало лень чинить.» Экко невольно кивнул. В этом была доля правды. И сразу стало интересно — этот человек действительно просто случайно находит вещи или смотрит на мир иначе? «Я однажды нашла мотор от старого дрона, коробку с шестерёнками и почти целую плату. И все эти вещи можно использовать, если знать, как.» Экко медленно улыбнулся. Значит, она получает удовольствие не от самой раскопки, а от процесса — изучения, понимания, экспериментов. Следующая строка появилась через паузу: «Если честно, иногда мусор даже лучше новых вещей. Потому что он уже сломан. И именно это даёт свободу пробовать, разбирать, собирать снова, не боясь ничего испортить.» Он покрутил прибор в руках и усмехнулся. Где-то в этом здании сидела девушка, которая считала чужой мусор сокровищем. И похоже, именно она нашла его устройство среди своих трофеев. Он позволил себе немного помечтать, хотя понимал, что делает это только потому, что больше нечего делать на скучной лекции. Как она могла выглядеть? Экко пытался представить форму, силуэт, поведение. Возможно, темные волосы, аккуратная, сосредоточенная фигура, всё рационально и вымеренно, как будто человек рассчитывает каждое движение. А может быть — яркий, броский, хаотичный образ, который сразу притягивает взгляд. С точки зрения внешнего мира всё перемешано. Но внутри — методичный, любопытный ум, внимательный к деталям, которые другие проходят мимо. Экко сидел, почти как наблюдатель чужого вида с другой планеты, фиксируя возможности, вероятности, привычки. Почему человек делает то, что делает? Что заставляет его или её выбирать именно такие действия? И какие закономерности можно извлечь, не зная ни имени, ни лица? Он прокрутил прибор между пальцами и отметил про себя, что это упражнение полезно — анализировать, классифицировать, оценивать. Пока не нужно понимать чувства, только факты, поведение, последствия. В голове возникали гипотезы: внимательный или случайный? Методичный или импульсивный? Интерес к деталям настоящей науки или просто любопытство к предметам? И как всё это проявится в действиях с устройством, которое теперь оказалось у этого человека? Но из мира грёз его вырвал громкий возглас преподавательницы из коридора. Женщина, с чуть влажными глазами и дрожью в голосе, подошла к Экко и, как старосту, попросила помощи. Не опять, а снова. В коридоре всё прояснилось: Джинкс сидела с разбитым носом, хмурясь, но с каким-то странным удовлетворением на лице. Экко невольно вздохнул и позволил мыслям уйти в прошлое. Он вспомнил, как она издевалась над ним. Не раз. Маленькие, рассчитанные ловушки, подколки на виду у всего класса, моменты, когда он оказывался в смешной или унизительной ситуации именно из-за её выдумки. Всё это было тщательно спланировано, с легкой долей садистского удовольствия — и, к сожалению, всегда работало. Существование Джинкс в престижной школе казалось Экко почти абсурдным. Постоянные выходки, хаос вокруг её персоны — и при этом она спокойно сидела на уроках, как будто никто не замечает её шалостей. Но директор и учителя давно смирились с этим по двум причинам. Во-первых, её семья платила немалые суммы, чтобы руководство закрывало глаза на проделки дочери. Во-вторых… её ум. Феноменальный, по-настоящему редкий ум, который позволял ей побеждать в олимпиадах по физике на региональном уровне. Целыми днями она, казалось, просто «бьёт баклуши» и встревает в неприятности, а тут — очередной победитель. Абсурд. Чистый абсурд. Экко скривился, вспоминая, как Вай в последний раз говорила ему с едва скрытой угрозой: если Джинкс не закончит школу, если она снова «схалтурит» или устроит очередной хаос… «достанется» именно ему. Холодное, методичное любопытство пересекалось с раздражением. Она была врагом, и даже простой факт её существования в школе — полный хаос для любого, кто привык к порядку. Экко с раздражением перевёл взгляд на Джинкс, но что-то кольнуло, когда она тыльной стороной ладони стёрла свежую кровь с носа, размазав часть по лицу. Маленький хаос на её лице будто подчёркивал всю дерзость ситуации. В последний раз он видел её заплаканной и с разбитым носом, когда им было двенадцать. Тогда он без раздумий сорвался с места и вставил мерзавцу по самое не хочу. С тех пор многое изменилось. Теперь Джинкс не нуждалась в его защите — она сама создаёт хаос и смеётся над ним едва ли не чаще, чем он над собой. Ученик, с которым произошла передряга, уже умчался за угол, мелькая ногами, вероятно с разбитой переносицей или парочкой выбитых зубов. Экко видел это и невольно оценил последствия — ровно так, как всегда анализировал любую ситуацию, где она была замешана. — Вставай. Топай в медпункт и к директору, — сухо сказал он, голос ровный, без жалости. Но всё же протянул ей руку по старой привычке. Джинкс взяла его руку и легко опёрлась на неё, поднимаясь. Экко молча помог — всё те же движения, та же небрежная самоуверенность, из-за которой она вечно влипала в неприятности. — Ммм… спасибо, староста. А ты всегда так щедро раздаёшь инструкции? Отряхнув куртку, она задержала на нём взгляд чуть дольше, чем нужно. Уголок её губ дрогнул. Экко слишком хорошо знал эту улыбку — с неё обычно начинались её худшие идеи. Экко встретил её взгляд, не отводя глаз. — Нет, — спокойно сказал он. — Но ты, похоже, без моих инструкций вообще не функционируешь как личность. Он шагнул ближе и коротко махнул рукой в сторону коридора. — Всё, спектакль окончен. Топай в медпункт. И слегка подтолкнул её в спину, направляя к выходу. Длинные косы покачивались в такт ее шагов пока ходячее безумие не исчезло в лабиринте коридоров. Сон никак не приходил. Как старосте ему выделили личную комнату в общаге — или просто потому, что ни один ученик не выдерживал искр сварки, грохота и ночной движухи и постоянно жаловался коменданту. А взгляд всё равно норовил пристать к маленькому устройству в руке. Экко покрутил его, слушая знакомое пискание, и решился: набрал первое сообщение. «Ты там спишь?» но он сам уже давно зациклился на этой личности. Каждый раз с лёгким трепетом ожидая коротких сообщений, рассматривая каждое слово, каждую паузу, словно за ними скрыт целый мир. Он покрутил маленькое устройство в руках, прислушиваясь к тихому писку ожидая ответ. «Нет, не сплю. Просто лежу с этим странным шумом в голове… и решила посмотреть на экран вместо потолка.» Пока было всего пара догадок о том, кто это может быть. Экко составил в голове целый детективный план, отказываясь спросить напрямую — упрямство не давало сделать проще. Первый вариант — глава клуба робототехники, робкая девчонка по имени Лив. С виду тихая, но глаза у неё пылают при виде новых изобретений, будто внутри живут сразу две личности. Лично он почти не общался с ней, но мысль о ней то и дело крутилась в голове. Второй вариант… о нём он даже думать не хотел. Он снова взглянул на устройство и едва заметно улыбнулся. Внутренний детектив в нём взывал к внимательности, к наблюдению, к анализу. Кто бы это ни был, каждый сигнал и каждое сообщение теперь заставляли его вдумчиво оценивать каждую мелочь. Экко набрал: — Иногда проще смотреть на что-то, чем слушать собственные мысли. Она ответила почти мгновенно: «Да. Это как… мягкая пауза. Только тут всё ещё щёлкает и пищит, и это меньше раздражает, чем моё молчание.» Экко тихо усмехнулся. В этих словах не было нытья — просто взгляд на собственный мир, без «это ужасно». И именно в этом была странная близость, почти ощущение доверия. — А есть кому это всё рассказывать лично? — набрал он осторожно. «Нет. Люди заняты. Или думают, что я просто странная. Иногда я сама не понимаю, что хочу сказать, пока не начну это писать.» Экко приложил прибор к груди, как будто слушал пазл её мыслей. Это не просьба о помощи. Это приглашение к диалогу. — Тогда хорошо, что есть этот канал. Можно вместе разбираться, если захочешь. Экран мигнул: «Хорошо. Я попробую. И… спасибо.» Так началось их общение. Урывками между уроками, на переменах, иногда просто перед сном, когда город и общага погружались в тишину. Экко ловил каждое её сообщение, будто это были маленькие кусочки чужого мира, которые ему было разрешено собирать. Иногда она делилась мыслями о том, как её достала школа, правила, ожидания. Без жалоб, без нытья — просто наблюдения, констатация фактов, иногда с едва заметным сарказмом. Иногда рассказывала про свои любимые книги, необычные идеи, странные эксперименты с вещами, которые другие просто выбросили бы. Экко ощущал, как постепенно его завораживает и поглощает этот новый мир. Мир, который был одновременно логичен и хаотичен, строг и свободен, полный деталей, которые он раньше не замечал. Каждый её взгляд на вещи, каждая её мысль, обернутая в короткое сообщение, раскрывали перед ним другую реальность — непривычную, непокорную, но удивительно живую. И чем больше он узнавал, тем яснее понимал: это не просто переписка. Это маленький мост между ними, почти тайный, где можно быть собой, где можно наблюдать и размышлять, где каждый сигнал писка прибора звучал как приглашение заглянуть глубже. С каждым сообщением Экко всё сильнее ощущал, что этот мир стал для него важнее скучной лекции, шумной столовой или холодного коридора школы. Он словно впервые по-настоящему видел человека — не через привычные социальные маски, а через саму суть, через мысли, привычки, странные маленькие радости и тихие разочарования. И это завораживающее чувство наблюдения постепенно превращалось в что-то большее: в желание понять, защитить, а иногда даже — просто быть рядом, пусть и через писк маленького устройства. Однажды Экко всё же решился подойти к Лив, главе клуба робототехники, чтобы выяснить, не находила ли она случайно пейджер. Он почти был уверен, что это могла быть она, но нужно было снять последние сомнения. Лив, стоя перед ним, растерянно пожала плечами. Её аккуратная, продуманная реакция, каждая мелочь в движениях и взгляде, сразу выдала: это точно не она. Её мир был логичен, последовательный, предсказуемый. Она не искала приключений, не экспериментировала с вещами «просто так», не бросалась на что-то, не понимая последствий. Экко покрутил прибор в руках, прислушиваясь к его знакомому писку. Он понимал, что «его» собеседница жила совсем по другим правилам. Она действовала импульсивно, с яркой внутренней энергией, её мир был одновременно хаотичен и точен, словно сложная машина с тысячей шестерёнок, которая умудрялась работать без инструкции. Однажды на школьной перемене Экко заметил Джинкс в толпе. Она стояла среди группы девушек, разъярённо что-то доказывая, голос её был звонким и уверенным, а жесты подчёркивали каждое слово. Он понимал, что лучше лишний раз вмешаться, пока ситуация не дошла до драки, но не мог отвести взгляд — как будто предчувствовал, что сейчас она создаст ещё один маленький хаос, который нельзя будет просто игнорировать. — Моему парню нравится светлый цвет волос, и поэтому я решила покрасится, — повторяла одна из девушек, почти что заученно. — Да? Как мило… а ногу себе тоже отрежешь, если ему не нравятся девушки с двумя ногами? Может, ещё и личность перепишешь, чтобы ему было удобно? — Джинкс оскалилась, выглядывая из-под длинных ресниц, и расплылась в своей характерной чеширской улыбке. — Хахах, да, почему бы и нет. Но уверена ли ты, что он любит тебя, а не нарисованную куклу, придуманную у себя в голове? — продолжила Джинкс, уже с лёгкой угрозой в голосе, будто играя с балансом между шуткой и правдой. Девушка растерялась, едва сдерживая слёзы. Экко невольно отметил про себя: в этот раз мысль Джинкс была… почти здравой, пусть и преподнесённой в её фирменной резкой форме. — О, Экко, разреши наш спор, а тебе какие девушки нравятся? — спросила та самая блондинка, Рейчел, которая ещё минуту назад яростно спорила с Джинкс. Экко отметил про себя, что её натуральный тёмно-рыжий цвет волос до этого смотрелся гораздо органичнее, но сейчас его внимание было захвачено не этим. Рейчел ухватила Экко за локоть и, тихо посмеиваясь, затянула в свою компанию. Он ощутил лёгкое смятение, но не сопротивлялся — любопытство всё равно держало взгляд на Джинкс. Джинкс сначала побледнела, затем покраснела — от гнева, а может, от недоумения. Она закатила глаза, и её лицо исказилось в комичном выражении, будто это была последняя информация в её жизни, которую она хотела узнать. Экко тихо усмехнулся. Внутри что-то щёлкнуло — раздражение смешалось с неожиданным любопытством. — Ну… — он на мгновение замялся, будто выбирал слова, которые действительно отражают то, что чувствует. Потом тихо добавил: — Внешность не важна… главное, чтобы это был мой человек. Джинкс даже странно глянула на него, правую бровь чуть дернув вверх. — О, наш пай-мальчик опять дифирамбы расписывает, да? — подколола она, почти с улыбкой, но с лёгкой иронией. — Знаешь… — протянул он, подняв на неё глаза, в которых уже плясали смешинки. — Ты права. Не стоит меняться ради чужих ожиданий. Быть собой важнее. Он чуть склонил голову набок, разглядывая её так, будто только что сделал маленькое открытие, и добавил с лёгкой, почти ленивой усмешкой: — Рад, что хотя бы в этом вопросе ты на стороне здравого смысла. Джинкс на секунду уставилась на него так, будто пыталась понять, серьёзно он это сказал или просто красиво выкрутился. Потом фыркнула. — Смотри-ка… староста научился язвить. Она чуть склонила голову, разглядывая его с новым интересом. — Осторожнее, Экко. Ещё немного — и я подумаю, что у тебя есть характер. Экко усмехнулся уголком губ. — Не переживай. Для тебя стараюсь. Экко попытался вспомнить, в какой момент она перестала издеваться над ним физически. Раньше Джинкс делала это постоянно. То лезла с ним в драку, то придумывала какие-нибудь изощрённые формы пыток: могла обстрелять его камнями из самодельной рогатки, могла незаметно подлить какой-нибудь реагент на химии — после одного такого эксперимента у него на кистях остался настоящий ожог. Но где-то после окончания средней школы всё изменилось. Издевательства никуда не делись, но стали… другими. Больше слов, больше колкостей, мелкие шалости. Всё ещё неприятно, но уже без синяков и перевязок. Экко попытался понять, когда именно произошёл этот перелом. Наверное, после того случая. Он тогда не рассчитал силу и сильно толкнул её. За лето он заметно вытянулся и окреп, и в тот момент это сыграло против него. Джинкс отлетела назад слишком легко. Он до сих пор помнил, как внутри всё холодно сжалось. При всей своей ненависти к ней он вдруг по-настоящему испугался. Джинкс выглядела маленькой, почти хрупкой — хотя он отлично знал, что эта хрупкость во многом обманчива. Но всё равно. Он тогда первым шагнул к ней, почти автоматически, протягивая руку. Спросил, всё ли в порядке. Начал бормотать какие-то извинения, сам толком не понимая, что говорит. И вот это, кажется, удивило её больше всего. Школьная вечеринка была уже на носу. До неё оставалось всего несколько дней, и Экко поймал себя на мысли, что ждёт её не из-за музыки, не из-за шума и даже не из-за редкой возможности увидеть одноклассников вне школьных коридоров. Ему нужна была одна вещь. Ответ. Его комната сейчас мало напоминала комнату старосты. Скорее — рабочий уголок одержимого детектива из старых сериалов. На стене висела большая пробковая доска, почти полностью закрытая листками бумаги и фотографиями. Некоторые были соединены красными нитками, другие — обведены ручкой или отмечены вопросительными знаками. Кое-где были короткие записи — отдельные слова, обрывки фраз, наблюдения, которые он успел вытащить из их переписки. Экко стоял перед доской, нахмурившись и скрестив руки на груди. Он уже несколько минут молча разглядывал эту странную карту, словно надеялся, что если смотреть достаточно долго, недостающие кусочки мозаики вдруг сами встанут на место. Фактов было до смешного мало. Она любит экспериментировать. Её не пугает, что что-то может сломаться. Она часто одна. Её раздражают школьные правила. И… она думает примерно так же, как он. Последнее почему-то цепляло сильнее всего. Экко медленно провёл пальцем по одной из красных ниток, соединяющей две фотографии, и тихо выдохнул. С каждой новой перепиской он ловил себя на том, что ждёт её сообщений слишком сильно. Слишком внимательно вчитывается в слова. Слишком долго прокручивает в голове её ответы. Где-то за короткими фразами, иронией и странными наблюдениями он начал видеть не просто анонимного собеседника. Родственную душу. Кого-то, кто смотрит на мир под тем же углом. И именно это начинало немного пугать. Экко отступил на шаг и снова окинул взглядом доску. Что если он ошибается? Что если за экраном совсем другой человек? Не такой острый, не такой живой, не такой… настоящий, каким он её уже почти нарисовал у себя в голове. Он нахмурился сильнее. Мысль о возможном разочаровании должна была бы его остановить. Остудить это странное увлечение. Но почему-то происходило наоборот. Чем больше он сомневался, тем сильнее хотелось узнать правду. Экко перевёл взгляд на маленькое устройство в своей руке. Экран был тёмным. Он тихо усмехнулся и снова посмотрел на доску, на фотографии, на красные нити, на собственные заметки, которые всё ещё казались слишком расплывчатыми. — Ладно, — пробормотал он почти себе под нос. Школьная вечеринка внезапно перестала казаться просто вечеринкой. Это был шанс. Если не разгадать загадку окончательно, то хотя бы приблизиться к ответу. В самом уголке доски, немного в стороне от остальных фотографий и заметок, была приколота ещё одна карточка. Она не была соединена ни одной красной нитью, не имела пометок и словно выпадала из всей этой схемы. Фотография Джинкс. Экко сам не до конца понимал, зачем повесил её туда. Когда он перебирал снимки учеников, её фотография просто оказалась у него в руках. Он на секунду задержал на ней взгляд, а потом, почти не задумываясь, приколол к доске — но так и не решился включить её в эту странную карту своих догадок. Поэтому она и осталась в стороне, будто не принадлежала всему этому расследованию. Он снова нахмурился, рассматривая её. Нет. Эта девушка не была похожа на ту, с кем он переписывался. Точно не. Джинкс была слишком колкой, слишком шумной, слишком хаотичной. Их разговоры почти всегда заканчивались подколами, спорами или очередной мелкой войной. Она действовала резко, говорила ещё резче и, казалось, получала удовольствие от того, чтобы выводить его из равновесия. А та, по другую сторону устройства… Она была другой. В её словах чувствовалась странная ясность, наблюдательность, даже какая-то тихая рассудительность. Иногда она тоже отвечала колко, но это было иначе — будто она не просто бросалась словами, а тщательно выбирала их, словно разбирала мысли по кусочкам. Экко уже почти отвёл взгляд, когда одна мысль вдруг мелькнула так неожиданно, что внутри неприятно сжалось. А что если… Он замер. На секунду в голове всплыл совсем другой образ Джинкс — не тот, который он видел сейчас в школе. Не та дерзкая девушка, которая смотрела на мир с вечной насмешкой. Пау. Маленькая девчонка из далёкого детства с огромными глазами и вечно растрёпанными волосами, которая могла часами сидеть рядом с ним на полу, разбирать какие-нибудь механизмы и задавать бесконечные вопросы. Тогда в её взгляде тоже была эта странная смесь любопытства, упрямства и тихого восторга перед тем, как всё устроено. Тогда они были друзьями. Настоящими. Экко медленно выдохнул и снова посмотрел на фотографию в углу доски. Мысль казалась почти абсурдной. Джинкс и та неизвестная девушка из переписки слишком отличались друг от друга. И всё же почему-то от одной только возможности этого совпадения по спине пробежал холодок.