Ты — мой прайд

      По утру, едва со стола после трапезы было убрано, Чимин, присаживаясь у оконца, за гребень берётся: гриву вычесать да в порядок привести. Феликс утварью гремит, перемывая всё в бадье с тёплой водой, и вздыхает маятно.       — Ты вчера совсем молчком, сегодня от тебя слова не дождёшься... Заболел? — мягко журит старший.       Следующий тяжкий вздох переходит в гундёж.       — Черепушка роем гудит, спасу нет. Сам себя не слышу... Вроде отпускает чуток, а потом сызнова начинается, — плюх ветоши в сердцах о воду красноречиво подсказывает, насколько расстроен опять младший.       — С озарёнными своими договориться не можешь?       Фырканье в ответ летит незамедлительно.       — Договорились вроде. Но так... Вилами на воде словно. Они обещали не ругаться меж собой, а я бегать перестану, — Феликс замолкает, а затем возмущением окатывает, да так громко, что Чимин едва не подскакивает на месте: — Ну куда мне столько?! Чимин! Двое, ляд их выдери! От одного всё кругом идёт, куда девать себя не знаю... Второй ещё.       — Нравится?       — Кто?       — Тэхён, спрашиваю, нравится? С Хëнджином-то и так уже понятно, что да.       Феликс стихает, уставившись на брата, и видит, как у того кроткая улыбка мерцает да бровки приподняты. Ну ты гля, мурчало интересом исходит недюжинным, даже издалека приглядываться не надо. Фыр-р-р...       — Не знаю я, Чимини... Он для меня чужой ещё пока, хотя от Джинни наслушался о нём многое. А то, что Заря к нему волоком тянет словно, так то пугает пока больше, — он семенит к брату, забыв про недомытую посуду, и присаживается рядом, вздыхая тяжко.       — Про Тэхёна хорошее только говорят, достойный альфа. Да и то, что к одному омеге столько лет любовь хранит, показательно очень... Голос у него такой, м-м-м... — Чимин с гребнем замирает, подбирая слово. — Тёплый, бархатный. Сам-то красивый небось?       — Очень... Что Хëнджина, что его — Заря в лоб поцеловала, щедро красотой наделив. Большой только...       Чимин хихикает и дальше пряди свои ластит.       — Да тут все... В кого ни ткнись, приходится едва не подпрыгивать, скажи? — не переставая посмеиваться, толкает старший брата локотком.       — Ага... Что не ягуар, то каланча...       Заливистый хохот обоих братьев истончает былое напряжение. Чимину радостно, что младший шутит, значит, всё не так плохо. Глядишь, дело на лад и пойдёт. А Феликс, утерев смешливую слезинку у самого краешка пушистых ресниц, выдыхает, чуя, как снова легчает на душе и вязкие думы потихоньку растворяются.       Он всё же заканчивает с грязными плошками, пока Чимин старательно сплетает косы. Вскоре скрипит дверь, и на пороге появляется Хëнджин. Буркнув приветствие, тот ставит на стол плетенку, от которой пахнет сливочной сдобой и молоком.       — Ты опять?! Куда столько? — ворчит Феликс, при этом любопытно заглядывая под расшитый лён.       — Свежее ж... Там на крыльце садок с рыбой ещё прохлаждается от Чонгука. А Тэхён на охоту ушёл, ближе к вечеру дичь притащит.       Отчёт Хëнджина под бухтенье Феликса заканчивается смешком старшего ирбиса:       — Так скоро избу менять придётся... Есть побольше хоромы на примете, зятёк?       — Есть. А зачем? Не нравится тут? — на полном серьëзе оглядывается по сторонам Хëнджин.       Чимин торопится ответить, пока тот и в правду не принялся их переселять. С этих станется...       — Зачем?! Столько снеди, что и раздобреть недолго. На охоту мы не ходим. Вот Тэхён мог бы Феликса с собой взять за дичью.       — В следующий раз — обязательно, — не теряется «зятек». — А ты что же, лапа, заскучал? Так ты скажи, дело всегда найдётся, — прищурив глаз, Хëнджин озарённого своего оглядывает с вниманием.       — Мне бы тоже какое-нибудь... — мечтательно тянет Чимин, перебивая брата, который только рот раскрыть и успел. — Вонхо даже не приходит, так хоть за травами в лес бы сбегать.       — Ага, сбегали уже разок... На вас медведей не напасёшься. И волос, которые я потом до проплешин на себе драть принимаюсь от волнения! — стрекочет ворчливо Феликс.       Хëнджин, задумавшись, что-то сам себе кивает и поясняет:       — У отты Вонхо столярная мастерская. Так что, пока в прайде тишь на болезных, он ему помогает там. К торгам готовятся. А товарища для сбора трав найти — не велика забота. Я бы сам с тобой пошёл, но сейчас к учебному стану отправлюсь, Чанбин всех, кто в силе, созывает.       — Драться будешь? — хмурит брови Феликс, глядя на ягуара. Тот едва стоит спокойно, перетаптываясь в нетерпении.       — Не драться, а учиться... Сегодня особо с интересом быть должно: старшие тоже придут.       Чимин задумчиво губу жуёт, слушая воодушевлённого Хëнджина, и с любопытством выспрашивает:       — И что же, совсем не боишься? Старшие альфы, явно ж не молодняк... Кроме тебя омеги есть ещё, кто так же рвётся бою обучаться?       — А чего мне бояться? Не убьют же... А коли проиграю в схватке, так то только возможность о своих недочетах вызнать. Кроме меня омеги редко приходят, если только поболеть за кого. Это в Южном прайде почти каждый воин, а здесь больше очаг хранят, хотя и не запрещает им никто. Надобности просто нет.       — Я баню топить собрался... — прикусывает задумчиво губу Феликс. — А то с тобой бы сходил, взор потешить.       — Так завтра тоже можно, коли не расхочешь, а баню топи покрепче: я после к вам приду. Как раз намятые бока отпарить надо будет. Ладно?       Хëнджин в тумане своего взгляда Феликса кутает до тех пор, пока тот головой встряхнув не кивает утвердительно, и мурчит ему тихонько:       — Так я пошёл?       — Так иди...       — Проводишь?       — Заплутать, не дойдя до тына, боишься?       — В глазах твоих уже заплутал, не выбраться теперь, лапа...       — Заря! Феликс, идите на двор ворковать! Ни стыда ни совести... — Чимин на них прикрикивает, а сам не может рот в кучу собрать, от улыбки аж скулы сводит.       

***

      Солнечные лучи ещё резвятся вовсю, когда Феликс, вывалившись из предбанника, утирает со лба пот и извещает, что веники он запарил и скоро можно идти мыться. А Чимин, будучи в звере, истоптал уж весь двор, належал бока на охлупне и даже поймал сороку, что по глупости замешкалась у кадки с водой. И ему даже не стыдно.       Чимин мается бездельем.       Услыхав, что баня почти готова, он со всех лап спешит в избу. Обратно уже выходит, сменив ипостась, и держит в ладони плетенку с чистыми рубахами и холстиной. Переступает с ноги на ногу на крыльце и только потом спускается потихоньку со ступеней.       Добравшись до предбанника и раздевшись, ждёт младшего, который всё ещё в избе задерживается, проверяя томящийся в горшочках ужин. Феликс сегодня наготовил побольше, памятуя о том, что Хëнджин, после учений на поляне, обещался к ним зайти попариться. А где баня, там, может, и на трапезу вечернюю захочет остаться.       Чимин косы расплетает и улыбается сам себе: младший тараторкой весь день ему слух радует, хлопоты развел, озарённых своих дожидаясь. А как же иначе: Тэхён тоже непременно зайдёт, коли на охоту ушёл, чтобы его, Феликса, омежью душеньку дичью порадовать.       Сам себе Чимин признаваться не хочет, но подспудно ждёт Чонгука. Заглянет ли? Или всё же вчерашний его выверт из горячих альфьих объятий заронил в вожаке обиду. Вряд ли... Чонгук не такой. Наоборот, упёртый же донельзя! Чимин уже понял, что фырканьем того остудить не получится, тот словно этим как раз и приманивается дюже прежнего.       Ох... Воспоминания жарких губ вожака и не менее жарких сильных рук снова всколыхнули в омеге дрожь, которую он полночи унять не мог. Феликс уж десятый сон разглядывал, а Чимин всё думами в дубовой роще обретался: касался шеи самыми кончиками пальцев, памятуя, как под ними кожа горела и искорками вспыхивала.       Рука сама тянется к метке, щупает упрямо совершенно сухой след, подёрнутый корочкой. И рокот альфий из головы всё так и не идёт ни в какую: «Давай вылижу...».       Чимин вздрагивает, понимая, что совсем ушёл мыслями в прошлый вечер и ночь, из-за чего вокруг разливается аромат того, к чему ожидаемо приводит подобное... Чертыхается, чувствуя, как становится влажным и твердеющим в определённых местах, и спешит уйти в парную, где сосновый и можжевеловый дух что угодно перебьют. Не хватало ещё от бестолочи хиханьки выслушивать.       Вскоре прогретые бревенчатые стены наполняются душистым паром, хлестким звучанием берёзового и липового веников, что в цепких ладошках держит Феликс, и его тихое мурлыканье сквозь сбивающееся от жара дыхание: «Чимини, повернись».       Сегодня у них всего три захода, на большее младший уговаривать не стал, так как сам едва дышит. Неожиданно умаялся так, что, старательно помогая выполоскать от мыльной пены гриву Чимина и окатив прохладной водой напоследок, выводит того расположиться на лавке в предбаннике отдыхать, пока сам будет мыться, и спешит вернуться в парную, пока силы остались.       Старший, промокнув влажный волос холстиной, ею же оборачивает разгорячённое тело и, откинувшись спиной о стену, понимает, что не хватает воздуха. Надо бы оконце приоткрыть, что почти под потолком в уголочке вырезано для сквозняка. Но он решает не мелочиться: младший ещё не скоро из парной покажется, так что и дверь нараспашку, коли он отворит, то только в радость — сразу полной грудью задышать можно.       Двигаясь неторопливо, ощупывая толстую дверь, толкает её, и вместе со звенящим прохладой весенним воздухом грудину затапливает альфьим ароматом. Разгорячённый, терпкий запах вожака после тяжкого труда в кузне перемежается с речным духом Тишицы. Отчего крылья маленького омежьего носа начинают подрагивать: Чонгук после ковки, видимо, в реке пытался отмыться.       Чимин так и застывает с распахнутыми дверью и слепыми глазами в оплëте мокрых дрожащих ресниц. За полдень уже давно перевалило, но света ещё предостаточно, чтобы различить высокую плечистую тень в нескольких шагах от него. Омега, не отнимая ладони от широкой деревянной ручки, тянет другую к холстине, что едва прикрывает его крутые бёдра, убеждается, что всё на месте, и решает прервать явно затянувшееся «молчание», которым его охаживает в данный момент вожак. Уж больно оно красноречиво «покусывает» его голые ноги.       — С чего это ты воды в рот набрал? Как не встретимся, так лишь молчанием своим меня привечаешь.       Покусывание ослабевает, а вот нагие плечи заходятся мурашками, прежде чем Чимин слышит альфий рокот:       — Причина всё та же, ничего не меняется, снежа. Краса твоя меня речи лишает... — и пока ирбис фырканьем не одарил Чонгука, тот продолжает: — С лёгким паром, стало быть. Проводить? Или ты ещё не закончил?       Чимин чуть хмурится, обдумывая предложение и кивает.       — Закончил. Обожди пока с провожанием... Одеться мне надобно, — неожиданно согласием бурчит омега и захлопывает дверь.       Чонгук сияет несдержанной улыбкой, вперившись в баню. Он уж некоторое время тут, на дворе, торчит скучающим пнём, выжидая того, как Феликс выпустит брата из душистых объятий парной. И ему даже вот свезло, что младший пока сам занят. Значит, есть у него возможность побыть наедине с омегой, что ворочает внутри него всё с небывалой силой.       Через тын вдруг впрыгивает Хëнджин, в пасти держа плетёнку, он подбегает к брату и, поставив ту наземь, уркает:       «Ты чего? Тоже париться пришёл?»       Чонгук хмыкает, оглядывая перетаптывающиеся в нетерпении мощные лапы младшего.       — Может, позже. А ты, смотрю, ждать не будешь... Озарённого своего совсем не жалеешь, так и решил смущением мальчишку скрутить.       Хëнджин фыркает.       «Нет, как ты, буду хороводы водить... Да и что такого, коли омеги вместе в бане моются?»       Из предбанника выходит Чимин, прерывая беседу, и застывает, прикрыв за собой, принюхивается и ведёт слепым взглядом туда, где сидит ягуар в ожидании. Пухлые губы ласкает крохотная улыбка, когда удаётся вновь разглядеть массивную тень зверя. И это не остаётся не замеченным. Чонгук приглядывается к белесым глазам и понимает, что Чимин смотрит прямо на его брата. Не в сторону, не поверх, а именно в саму морду. Любопытно...       — Зятёк пожаловал... — мурчит ирбис, оглаживая на себе длинную рубаху, что скрывает ладную фигурку аж до колен, и тянется к звериной связи. — Ты уверен, что не подождешь, когда Феликс домоется?       «Да не трону я его...» — рыкает уставший Хëнджин и двигается к двери. Мощная пасть вцепляется в ручку и дёргает, отворяя вход. Уже будучи внутри, он перекидывается и, протянув наружу руку, втягивает принесённую с чистым плетёнку за собой.       Чимин так и стоит задумавшись. Вмешиваться он точно не будет. Сами разберутся... Ему бы сейчас со своим ухажёром к чему-то прийти.       Чонгук снова забывает дышать и даже корит себя за это. Вот же дожили... Несмышленым альфёнком стоит с ноги на ногу перетаптываясь. Снежа румяный после бани, волос ещё не плетёный кружевным покрывалом устилает узкую спину, да так и тянет к нему прикоснуться. Чонгук встряхивается и себе в том не отказывает.       Чимин только и успевает почувствовать движение тёплого воздуха, что плотной шалью окутывает его со всех сторон вместе с запахом вожака, от которого хочется урчать. Альфа обещание проводить понимает как-то не так, как ожидалось: подхватывает одной рукой под ягодицы ахнувшего омегу, а другую торопливо запускает во влажные пряди. Так и идёт в сторону избы, перебирая оные, и взгляда, пышущего восхищением, не отводит ни на миг.       Чимин со стороны кажется сдавшимся такому положению дел, а изнутри всё клокочет рьяно то ли от того, что стыд совсем вожак растерял, то ли от силы в крепкой руке, что без особого напряга несет его по двору. Он упирается ладонями в широкие плечи больше для виду, конечно, но всё равно шипит в самое ухо наглому альфе:       — Чего начинается опять, Чонгук?! Как об стенку горох... Сам могу дойти, я ж не безногий, ляд тебя...       — Побалуй меня, снежа! Не ерепенься... Я, может, всю жизнь грезил омегу встретить, которого на руках носить захочется, не спуская, — перебивает ирбиса Чонгук, расплываясь в улыбке от удовольствия держать несопротивляющийся стан под упругий зад. Ладонь так и гуляет по шёлку волос, наслаждаясь густотой и гладкостью прядей. Лунным светом словно полотно соткано, чем не диво?!       Чимин рыкает обессиленно и наощупь зарывается в чонгуковы кудри, оттягивая их от негодования.       — Не хочу в избу... — ворчит в итоге. — К бревну неси, хочу на солнышке посидеть.       — Как скажешь, снежа... — урчит Чонгук, млея от хватки в своих волосах. Он вдруг представил себе, как омега станет за них тянуть по другой нужде. Той, что заставит сжимать не только его пряди, но и всё, до чего дотянутся сильные пальчики, и...       — Как скажешь... — дразнящее фырканье Чимина на сказанное альфой сбивает охальные мысли Чонгука, когда тот склоняется, чтобы усадить омегу на толстенное бревно, где тот привычно замирает, подставив красивое лицо навстречу ласковым лучам ещё не скатившегося в закат солнца. — Что-то я и не помню, чтобы ты послушным таким был, вожак. Я тебе одно, так ты словно и не слышишь, всё по-своему делаешь.       Чонгук в ногах омеги присаживается на корточки, вспоминая тот вечер, когда впервые увидел его без ирбисовой шкуры, и сызнова поднимает ладонь к струящимся серебром волосам. А затем пересаживается, устраиваясь рядом. Чимин этой заминкой пользуется и лезет в кармашек рубахи, что по шву удобно запрятан. Достаёт старый гребень, что ещё от уррты остался, и привычно намурлыкивая начинает холить свои волосы.       — Чимин...       — М-м-м?       — Я тебе подарок принёс. Примешь?       Рука с гребнем замирает, напев стихает совсем, и белёсый взгляд впивается Чонгуку в переносицу, отчего альфа снова ловит себя на мысли, что меняется что-то в чиминовом взоре.       — Так-то ты не особо спрашиваешь, когда тайменя мне таскаешь каждое утро... — бурчит, отворачиваясь, но заалевшие поверх банного румянца скулы спрятать не выходит.       — Так то же угощение просто, а тут...       Чиминово сердечко смущённо заходится в омежьем любопытстве, аж в ушах перестук стоит. Ему никто подарков не дарил, кроме бестолочи, что к праздникам новые рубахи притаскивал да бусы разок из малахита. Но то ж не то совсем. Чимин облизывается, смачивая пересохшие от волнения губы, и, повернувшись обратно, несдержанно спрашивает:       — А что же?       Мозолистая широкая ладонь обхватывает тонкое запястье, без лишнего щупа чуя бешеный стук под нежной кожей, отчего Чонгука мажет, как подлетка, впервые познавшего влюблённость в самого красивого омегу в прайде.       Чимин вздрагивает от касания тёплой ирхи , обвивающей его запястье, и следом чует вошканье с узелками, которые вяжет сразу альфа, скрепляя широкое обручье.       Омега, замерев осторожной кошкой, тянется пальцами другой руки и трогает украшение самыми кончиками. Ирха мягкая и тонкая, он, как северный житель, снова дивится тому, насколько нежным чудится этот кусочек выделанной кожи. Кожевники Снежных хребтов искусны в своём деле, ему ли не знать, но это точно не их работа. Скорее тех, кто проживает южнее. А может, он просто не знает всех умений ягуаров Западного прайда?       Чимин щупает дальше деля затаившееся дыхание с Чонгуком на двоих и охает несдержанно, когда пальцы касаются пластинок из руды. Их несколько и на каждой чуется узор. Пухлые облачка губ трогает маленькая искра улыбки, и с них срывается удивлённое мурканье:       — Снежинки?!       Альфа приосанившись не сводит цепкого взгляда с лица Чимина, впитывая любое изменение. Нравится ли? Доволен? Удивлён? Да, всё да! Чонгуку так хочется зацеловать эти губы, что беспрестанно облизываются самым кончиком юркого языка.       — Да, они... — только и может сказать.       Звонкий смешок скатывается с мягкости рта.       — Тёплые... — Чимин всё трогает не переставая, перебирая пальцами от одной к другой, и вдруг шмыгает носом, отвернувшись.       Вот только альфа всё равно успевает заметить промелькнувший солёный блеск в затянутых бельмом глазах.       — Эй, снежа... Ты чего? Не нравится? — вожак хмурится в непонимании. Неужто ошибся и прочёл с лица омеги неверно?       Чимин резко разворачивается всем телом к альфе и, смахнув набежавшую незвано слезу, рыкает, шлёпая по широкой груди растерявшегося от морозного вихря вожака:       — Ну чего болтаешь?! Конечно нравится, ясно же, что красивое... — он спотыкается на сказанном, чуя, как ладонь его накрывает горячая сверху и держит молча, давая высказаться дальше. — Видеть хочу, понимаешь?!       — Понимаю.       — Нет, Чонгук! Не понимаешь... И дай Заря никогда не узнаешь, каково это: всю жизнь на себя только полагаться и уверенным в себе быть в чем бы то ни было. Не бояться ничего и никого. Сам себе хозяин с подлетка. Да и до того — уррта так воспитывал, что всё и всегда сам. В крови у меня это сызмальства. Я по-другому и не знал никогда. А тут... Не вижу ни зги! Ни печь растопить без оказий, ни на альфу взглянуть, что нутро ворошит!       Чимин ладонью рот прикрывает, ахнув, что сорвалось с него лишнего, и вскочить уже хочет — до того стыдом пятки жжёт. Только его, конечно, никто не пускает. Чонгук подхватывает за талию и затаскивает к себе на колени, прижимая крепко, чтоб даже думать не смел сбежать.       — Пусти... — трепыхается Чимин упрямо, но без задору как-то.       — Не пущу. Никогда не отпущу... Ты просто устал, снежа. Это пройдёт. Зрячесть твоя вернётся обязательно. Уже возвращается же. Я прав?       Чимин обмякает в тёплых объятиях и, прижав пальцы к своим закрытым векам, отвечает хмуро, не увиливая:       — Тени появились. А вдруг так и останется? Не могу эту мысль никак отогнать...       Чонгук отводит с омежьего лица ладонь и гудит низко под самый подбородок, опаляя нежную кожу дыханием.       — Не останется... Куда терпение твоё подевалось, м? Нет, я не против, если ты хочешь пожалиться: то каждому из нас иногда полезно.       — Вот ещё! — бубнит омега, отворачиваясь в мнимой обиде и сфыркивая просохший совсем волос с лица. Плестись уж пора...       — Посмотри на меня, снежа, — шершавая ладонь ласково ложится на точеную челюсть, понукая повернуться.       Чимин поддаётся, в глазах мутно, и уходящий свет весеннего солнца позволяет совсем крохотную малость различить перед ним еле угадывающуюся тень Чонгука.       — Потрогай...       — Что? — омега хмурится в непонимании.       — Лицо моё потрогай... Говорят, у тебя руки чуткие дюже, — альфа целует самые кончики пальцев.       Смешинка искрит вновь на губах.       — Это кто ж такое говорит? — Чимин ёрзает на крепких, мышцатых бёдрах, устраиваясь поудобнее, забывая, что лишь в длинной рубахе сидит. От этого подол задирается чуть выше колен, но он этого так и не замечает: тонкие пальцы уже тянутся к лицу, которое альфа приветливо откидывает немного назад для лучшего щупа.       — Так омеги и говорят, которых ты смотришь по надобности... — успевает вымолвить Чонгук и затихает, когда его лба касается прохладный пальчик.       Чимин сосредоточен, чуть хмурится увлечённо, прикусывает губу клычком и дышит. Глубоко и как-то рвано, но дышит. В отличие от альфы.       Нежные касания самыми кончиками проходятся по разлету бровей, спускаются неторопливо по спинке крупного носа, поднимаются обратно и оглаживают дрожащие веки с густыми, но короткими ресницами. В кузне палятся, видимо, не успевая отрастать. Судорожный вздох скатывается у обоих, но Чимин не сдаётся и скользит дальше. Кожа альфы под его подушечками кажется горячей, чуть грубоватой от частого жара кузнечного горна, с мелкими шрамами... Высокие скулы, острая челюсть и неожиданно мягкие губы. Чонгук рыкает несдержанно, когда омега, совсем затихнув, ёрзает вновь, но пальцы так и не убирает.       — Чимин...       — М-м-м...       — Поцелуй...       Тишину нарушают только сверчки. Она затягивается, звенит и сбивает дыхание напрочь. Омежьи пальцы на чонгуковых губах начинают дрожать. Руки вожака сжимают тонкий стан нетерпеливо крепче, но и лаской не обделяют.       — Снежа... Поцелуешь?       Еле слышный выдох, а затем:       — Я.. Я не умею.       Рокот из груди Чонгука рвётся громче, до вздыбленных мурашек на распаренной коже. Чимин слышит, как альфа сглатывает.       — А хочешь?       — Хочу...