Ты — мой прайд

      — Ни один из вас не войдёт туда, пока угомонитесь, — Чонгук каждое слово рыком сдабривает, тыча пальцем в сторону избы, а затем, выдохнув, продолжает говорить спокойней, но властью в голосе всё же давит: — Идите по домам. Вернётесь, когда ипостась смените и себя в порядок приведёте. К тому времени и Феликс, глядишь, успокоится.       Тэхён шипит недовольно, но, развернувшись, первый покидает двор так же, как и попал в него. Хëнджин уркает, глядя на дверь избы, но брат его осаживает:       — Нет, Джинни. Не сейчас... Иди!       Младший фырчит возмущённо, но больше не спорит и тоже, мелькнув хвостом, перепрыгивает частокол.       — Заря! Где ж слова правильные для них сыскать, коли сам не знаешь, что делать?! — вскидывается Чимин и вымеряет шаг за шагом к крыльцу.       Дверь из избы распахивается, и в проёме появляется Феликс. Он одёргивает на себе рубаху и принимается отжимать косы, всё ещё напитанные водой из Быстрицы.       — Не надо. Не вам голову над тем ломать... — бубнит устало. — Сами разберёмся.       Чимин носом тянет и ожидаемо спрашивает, снижая в подозрении голос:       — Ты чего мокрый по самую макушку?       — Купался… Да не один, не заводись! — опережает Феликс, видя, как брат уж полную грудь волнения набрал.       Он спускается по ступеням торопливо и, задрав голову, сверлит пытливым взглядом Чонгука.       — Жив ли отта? А прайд?       Вожак оглядывает встревоженные озёра глаз и, кивая, успокаивает:       — Жив. Ранен только... И прайд — не все, но большинство альф уцелело. Омеги с котятами спустились с хребтов, все в здравии.       Феликс дрожит подбородком, ладонь к губам прикладывает, а затем порывисто кидается к вожаку, обнимая того крепко-крепко. Но тут же отскакивает, метнувшись к брату. Виснет у того на плечах и ревёт в облегчении. Чимин его сжимает, поглаживает и шепчет тихонько что-то своё, мурлыкающее.       Когда всё стихает, Чонгук отходит к бревну у завалинки и, присев, вещает оттуда.       — До заката в общем доме вас ждать буду. Побратимы, что к вам бегали, полный отчёт будут давать: как там оно всё. А затем решать будем...       

***

      Чуть позднее, когда Хëнджин выходит из своей избы, он вынужден замереть, так и не спустившись с высокого крыльца.       — Давай меж собой сначала обсудим, Яра...       Тэхён, стоя у последней ступени, кивает на лавку у бани и, не дождавшись ответа, шагает к ней первый.       Хëнджин подходит неторопливо, присаживается рядом и всё прокручивает момент в голове, как увидал бегущего со всех лап Феликса и альфу за ним. И как взъярило его это.       — Что нашло на тебя? Зачем гнал его через поселение? И отчего мокрый он весь? — один за другим вопрос срывается с пухлых губ, а изнутри рокот клокочет.       Тэхён, развернувшись, бровь вскидывает в удивлении и отвечает, недовольства в голосе не пряча.       — Ты меня за кого держишь? Мои мысли, может, и путаются с момента встречи с ним, но... — альфа фыркает, споткнувшись на слове, не зная, как обозначить свой порыв. — Он в воду свалился в Быстрице. Чуть не утоп... Я его вызволил, а он сбежал сразу.       Хëнджин в сердцах вскакивает с лавки, и недовольство Тэхёном тут же сходит на нет.       — Значит, неспроста меня страхом крыло... А я всё разобрать не мог: думал, что нервяк усилился, а то, что множенный он с озаренным, сразу и не разгадал... А ты... Тоже почувствовал что-то? Или так, мимо проходил?       Тэхён его за руку хватает и на лавку тянет обратно. Тот поддаётся и стихает под янтарным взглядом.       — Мимо... Гулял я поблизости, думы свои пытался в порядок привести, а потом вот так же, как тебя, страхом скрутило: резко, словно сердце сдавили.       Светлые глаза омеги затягиваются задумчивостью, и он, так и не выдернув ладони из альфьей, спрашивает:       — О чём мысли твои, Тэхён? Пришёл к чему-то?       — Я уйти хотел. В становище жить и вам не мешать. Вот к чему я пришёл было, но сейчас думаю иначе.       Хëнджин, поначалу дыхание затаив, замирает от сказанного, а потом понимает, что последним услышал, и ладонь свою возвращает, сжимая ею колено до боли.       — Вот как... Отчего же решение поменял, Тэ?       Альфа хмыкает, и в голосе грусть тихая, вроде совсем, а всё равно по ушам режет звоном колокольным.       — Разочаровал? Прости, но пока уйти не смогу. Ежели я его так чувствую, то сначала решить надо то, что с прайдом северным творится. Коли озарённый я его, то не смогу оставить. Не сейчас уж точно. Да и вести, что от Минхёка мы принесли, вовремя по местам всё расставили. Не до собственных забот сейчас.       Омега рядом с ним каменеет словно.       — С чего ты взял, что разочаровать меня должен? Ты что же думаешь, что рад я буду, если уйдёшь в глушь насовсем?! Нет же! — Хëнджин снова вскакивает и, глядя сверху вниз, сжимает ладони в кулаках, возмущённо продолжая: — У меня самого всё спутано, что в голове, что в сердце... И как бы я ни ярился тому, что мой Феликс оказалось не только мой, но и... Последнее, чего я хочу, чтобы ты ушёл!       Тэхён вспыхивает надеждой, с лавки поднимаясь, и уже спросить хочет, о чём там в сердечке у омеги стучит, как тот его перебивает, спрашивая:       — А что там в прайде? Плохо всё?       Альфа сникает, но затем, челюсти сжав, кивает, глядя прямо в любимые глаза:       — Зная Чонгука и всё, что там случилось, то вскорости нас ждёт поход. Сначала на совет в Срединные земли, а там... Как получится.       

***

             Уже за полдень минуло, а из озарённых к Феликсу так никто и не пришёл. Да он и не стал особо рассиживаться и выжидать гостей, которых, если уж совсем быть честным, он видеть не горит желанием. Зато Вонхо заглянул. Потоптавшись у порога, известил Чимина, что Сонхва к нему придёт. Смотреться опять...       Чимин тут же деятельность развёл, чтобы к приходу того всё готово было, но больше, конечно, с лавки указания раздавал, не желая под ногами у младшего мешаться, который желание изъявил сам всё подготовить: и воды, и чистое, и остальное.       Сонхва в этот раз не один пожаловал, а с альфой вместе. Чимин, принюхавшись, улыбкой обоих одаривает и омегу за собой манит в закуток знакомый. Сан, волнуясь, в светлице остается с Вонхо и Феликсом, хотя за парой своей так и порывается вслед пойти.       Оставшись наедине, Чимин руки моет да выспрашивает привычно, что да как.       — Травы хорошо мне помогают. Ещё бывает, что схватывает самый низ, но редко, — делится Сонхва, располагаясь на лавке. — Я спросить хочу... Можно нам любиться-то? Чуть с ума вчера не сошли оба, соскучившись... Но пришлось потерпеть, а Сан как узнал, что я к тебе ходил с жалобой, так и вовсе. Целует только. Боится дитю навредить, — омега хоть и сыплет откровениями, а волнуется заметно. Чимин присаживается рядом, коленку похлопывает, успокаивая, и мурчит тихонько:       — Правильно, что пришёл... И Сан твой молодец, что волнуется. Пусть лучше так: бережливость и забота сейчас — первый помощник. Ты рубаху повыше подними и портки снимай — трогать буду... — роняет смешок Чимин и дальше болтает: — А травки заваривай всё равно. Лишним не будет.       Чимин щупает не торопясь, угукает сам себе, хмурится немного, но потом на мягких губах улыбка зацветает, отчего Сонхва, не сводящий пытливого взгляда с ирбиса, вторит ему, выдыхая.       — Ладно ли всё?       — Ох, ладно, милый! — Чимин руки тянет к воде, омывает их и, не переставая улыбаться, делится: — Всего несколько дней прошло, а как поменялось всё... Теперь точно скажу: двойнятки будут. Сейчас расти станешь не по дням, а по часам.       Он с лавки встаёт, давая пространство омеге одеться, но тот и не шевелится. Зато всхлип слышен, да в воздухе отчётливый запах слёз растекается.       Чимин обратно присаживается и недоумевает.       — Ты чего же? Не рад?       Сонхва стихает, шуршит одеждой и отвечает:       — Рад! Очень. Просто... Слишком.       Ласковый смех кутает обоих.       — Заря щедра к вам, это ли не счастье... Альфу твоего позвать надо.       Едва Чимин то проговаривает, как дверь распахивается, и на пороге Сан уже тут как тут, проходит внутрь, буркнув: «Здесь я».       Ирбис отступает в сторону и, прежде чем выйти, советует:       — Любиться можно, только... — он чует, как теплеет скулами, но всё же смело продолжает: — Без вывертов... Ласково, в общем. Но то пока. А как детки внутри окрепнут, там и видно будет.       Чимин, выпалив всё, спешит из закутка, и уже за спиной слышится рокочущее «детки?» и счастливое мурчание в ответ «да, двое».       И, возможно, он впервые так остро чувствует потребность самому знать, каково это — носить в своём тёплом чреве котёнка?       

***

             В общем доме прайда шумно. Чонгук в ожидании ирбисов, которые должны вот-вот вместе с его младшим подойти, беседу с Чанбином ведёт. Тот ворчит, что молодняк снова на учебной поляне надо собирать, а то, его пока не было, от рук отбились совсем. Помимо них, старейшины меж собой тоже переговариваются в нетерпении узнать в подробностях, что там в Северном прайде и чем это всем сулит по итогу.       Наконец тяжёлая дверь отворяется, и входит Хëнджин, а за ним — Феликс с братом.       Всё стихает вмиг. Альфы с интересом оглядывают вошедших омег, пока Чонгук встаёт и, подойдя ближе, приветствует, как полагается.       Тэхён двигается на широкой лавке, Хëнджин это замечает и Феликса усаживает меж собой и альфой, но всё равно тягает его к себе поближе. Младший из ирбисов взглядом скачет по своим озарённым, волнуется, но быстро приходит в себя, вспоминая, где находится, зачем сюда вообще пришёл, да и лёгкое поглаживание омежьей ладони помогает.       Чонгук гудит низко почти у самого уха Чимина, волнуя тёплый воздух у бархатистой щеки.       — Позволь...       Чимин всё понимает сразу и, запрещая себе спорить, протягивает ладонь вожаку. Тот берёт её мягко, учтиво и ведёт омегу к своему месту поближе. Усаживает рядом и, оглядев притихших побратимов и старейшин, заводит речь о причине сбора.       А затем даёт слово Тэхёну. Тот кивает, бросает тревожный взгляд на Феликса и начинает рассказ.       — В ту ночь, когда Каджун в прайд вторгся, сцепились они почти сразу, как только стало ясно, что наследник в бега подался. Ему заранее донесли, что Минхёк сомнениями изошел и сына своего отдавать передумал. Вот тот и не стал срокам оговоренным следовать... И на север заявился едва ли не с половиной своего прайда. Битва была жестокой, и альфы из ирбисов понесли бóльшие потери, чем леопарды... — Тэхён замолкает, окидывая грустью омегу, что, вцепившись в ладонь Хëнджина, старательно держит лицо, не желая лить слезы перед посторонними, а затем продолжает: — Каджун вовремя отступил, хотя мог и победить: перевес был на его стороне. Минхёка пощадил с тем условием, что тот сына своего вернёт и ему, как и полагалось изначально, отдаст.       На последних словах Тэхён рычанием давится внезапно, что удивляет не только всех собравшихся, но и его самого. Всех, кроме Хëнджина. Тот тоже сидит, рык сглатывает из грудины рвущийся.       — Так вот... Каджун далёк от благородства, и все мы о том знаем. Ему прайд и не нужен, как и земли у хребтов: степным леопардам там не выжить. А вот те места, что с их землями граничат, — это он, считай, уже забрал. Отступил Каджун наперво потому, что Совет на него и так уже косо смотрит, а ежели он Северный прайд вожака лишит, так и на ответ нарвется от всех разом. Такое никто терпеть не будет. Минхёк просил две седмицы обождать, чтобы на лапах стоять крепко, и только тогда созывать всех в Срединных землях... Вот только...       Тэхён вдруг замолкает и взор снова на Феликса переводит, кулаки сжимая. Внутри клокочет всё, мешая следующее сказать.       Бухчо, сведя кустистые брови, грохочет в тишине большой светлицы, озвучивая заместо него:       — Каджун слишком много на себя берёт. Нахальства там и бесчестия на годы вперёд скоплено, это верно. Вот только правильно ли мы понимаем, что как ни крути, а он в своём праве?       Чонгук приосанивается и припечатывает одним словом, от которого во вновь накрывшей всех густой тишине таки срывается тихий судорожный вздох омеги, что рядом с ним сидит.       — Правильно.       Общий гвалт вожак не останавливает. Пока вокруг шумят, он находит под столом крепко сжатый кулачок Чимина и, накрыв его своей ладонью, поглаживает. Тот сидит ровный в спине настолько, что кажется, ещё чуть, и выгнется против воли, лишь грудь ходуном от частого дыхания, и губы сжаты в бешенстве.       — И что же? Отдашь моего брата Каджуну, вожак? — тихий голос сквозь порыкивание слышит только Чонгук.       Вожак похлопывает по руке омегу, но знает, что этим успокоить всё равно не сможет.       — Тихо! — звучит раскатисто, и почти сразу все замолкают. — Тэхён, это всё?       Друг смотрит на него, а затем переводит янтарный взгляд на Чимина и говорит то, чего никто не ожидает:       — Не всё... Минхёк при всём прайде признал Чимина как своего сына. Как старшего наследника.       И снова вязкая тишина накрывает всех присутствующих, а затем раскалывается злым:       — Ах он... Паскуда! — Чимин на мгновение теряет лицо, шипит диким зверем, и следом с пухлых губ скатывается смех. Отчаянный и горький...       Феликс, побледнев, оглядывается кругом, останавливается на Чонгуке и одними губами шепчет:       — Это... Плохо?       Вожак хмурится, давит в себе рык и ответить уж хочет, как его перебивают.       — Я озарённого своего никаким Каджунам не отдам. Пусть сначала меня перешагнет... — Хëнджин с места встаёт и с брата льда во взгляде не сводит, не заметив, как с ним одновременно поднялся и Тэхён.       — Сначала меня… — и глаза альфы к Феликсу прикипают. Ему всё равно сейчас, кто для кого кем станет. У него внутри всё сворачивает от нужды защитить своих омег. Он внезапно понимает, что пойдёт рвать глотки за любого из них. Даже если Хëнджин сам себя в обиду никому не даст, инстинкты ему кричат «защищать»! А уж глядя в небесные глаза Феликса, в которых сейчас страх и разочарование дрожат, потребность предназначенного альфы узлы в нём вяжет, искоренить любую опасность. И как бы их общая доля не сложилась, Тэхён в первую очередь будет думать только о здравии и благополучии этих двоих.       За столом из столетнего дуба звенит неверящая тишина, которую разбивает вожак.       — Сядьте! — и, убедившись, что его услышали, продолжает, обращаясь к старейшинам: — Да, у нас тут… озарённые. Из этого следует, что Каджун право на Феликса теряет. А вот то, что Минхёк Чимина признал наследником, даёт ему следующее, ибо договор две весны назад вёлся именно о наследнике, но его мы будем оспаривать, — Чонгук умалчивает, что первый этому выблядку хребет вырвет, если тот только лапы свои протянет к его снеже.       Феликс сгорает от стыда за отту, пряча лицо в маленьких ладонях. Как же так?! Всю жизнь нос воротил от Чимина, а тут вот как решил выкрутиться, спасая своего младшенького. Не нужна ему такая жертва... Чимин ему самая настоящая семья, ближе нет никого. И вот так вот с ним? Только когда нужда взыграла, к Чимину воззвал, зная, как тому брат важен. Тот ценой своего здоровья его спас, а мог вообще жизни лишиться. И всё мало... Теперь ещё и так изворачивается.       — Дела-а-а... — скрипит Хынсо и, моргнув мутным глазом, спрашивает: — Так, стало быть, готовиться надо к войне, Чонгук. Минхёк первый слово нарушил, и на это как раз Каджун давить станет. А тут у нас вон оно как... — старый ягуар шарит подслеповатым взглядом по троице напротив, а затем на Чимина перескакивает, прошамкав что-то беззвучно. То, что вожак за старшего из братьев-ирбисов сам горой встанет, только дурак не поймёт. А Хынсо себя дураком не считает.       Журчащий мёдом голос Чимина, в иное время искрящий насмешками, словно солнечными бликами, вдруг звучит надтреснуто-холодно, отчего присутствующих морозом пробирает.       — Не надо никакой войны. Феликса он не получит — и это самое важное. А ежели ему под хвостом свербит наследника минхëкова в пару заиметь, значит, так тому и быть.       Его колено под столом сжимают до боли, но он и бровью не ведёт. Глухой рык Чонгука мурашит колко по загривку, отчего заживающая метка начинает зудеть.       — Даже думать в ту сторону не смей! Большой совет через две седмицы, и мы найдём управу на Каджуна без подобных крайностей.       Чимин поворачивается к нему, смотрит белесым взглядом, отчасти радуясь тому, что хоть угадать может, куда его направить, чтобы точно в лицо глядеть, и, не моргая, цедит, старательно удерживая то, что при чужих сказать Чонгуку себе не позволит:       — Не хочу. Не хочу, чтобы кто-то погибал из-за меня. Лучше я, чем твой прайд, вожак.       Чонгук понимает, что сейчас спорить толку нет. Всё сказанное о чиминов норов разобьётся. Потому он обращается к Сану:       — Отправь два отряда с вестью о совете: один — на Восток, туда пятерых, молодых совсем только не надо, с головой холодной нужны, а второй — к южанам, туда троих хватит. Но я прежде Юнги письмо составлю с подробностями. И те, кто на Юг пойдут, пусть к отте Намджуна сначала наведуются, может, передать чего захочет. У нас есть две седмицы, чтобы просчитать любой исход.       На том и порешили.       

***

      Феликс по проулку шагает торопливо, только мимо баюнова тына проходит. К Тишице хочет спуститься в том месте, где кузня стоит. Чимин с ним не пошёл, хотя и порывался, но чонгуково твёрдое: «Останься, снежа, поговорить надо», звучало очень убедительно, и, удостоверившись, что младший в сопровождении озарённых домой отправился, остался с вожаком в роще у общего дома.       Да, озарённые за ним шагают след в след, и как бы не фырчал он на них, что нечего за ним шастать, те словно травы в уши напхали и не слышат. С разговорами, правда, не лезут пока — и на том спасибо. А Феликсу стыдом после вестей на совете всё ещё аж до пяток жжёт, вот он и торопится куда глаза глядят.       Оказавшись на пригорке у берега реки, он усаживается на траву и замирает взглядом на спокойном течении, искрящем в последних лучах уставшего за день солнышка. Вокруг всё зеленью пышет, жизнью, а у него изнутри всё киснет от вопросов, на которые нет ответов, а одного только желания их найти до смешного не хватает.       Может, стоит отпустить всё и плыть по течению тихонько, вон как Тишица? Он вспоминает, как тонул поутру и что в тот момент в голове его творилось, и сам себе на это кивает, приняв решение. В густых зарослях камышей жабы песнями меряются, и от всего этого вдруг такое спокойствие настаёт, что даже присевшие рядом молчаливо Хëнджин с Тэхёном кажутся само собой разумеющимся.       Молчание всех троих затягивается ненадолго. Тэхён, почувствовав наконец внутри покой, выдыхает, позволяя себе дышать полной грудью, и, обернувшись на омег, утверждает:       — Теперь можно и поговорить.       

***

      В дубовой роще тишь да благодать. Густющие кроны скрывают их от угасающего светила, отчего Чонгуку кажется, что омега перед ним, задумчиво оглаживающий ладонями вековой ствол дерева, — создание сказочное, не меньше. Вожак каждый раз, когда смотрит на Чимина, себе не верит, что краса такая бывает. Тонкая, манкая обжигающая вроде, но в то же время и резным морозным инеем словно писана. Он всё в глаза омеге глядит: тянет его в них окунуться с головой, но те слепым настом запечатаны крепко, того гляди и порезаться можно. Но он всё равно раз за разом в них ныряет, и так же раз за разом откидывает его. Только Чонгук сдаваться не намерен: всё равно придёт то время, когда растает в его руках снежа. Сам согреется и теплом своим делиться научится не только с братом. Хотя альфу и сейчас-то в жар бросает только от того, что стоит рядом и дышит с ним одним воздухом.       — Для чего меня с младшим не пустил? Помолчать мы с тобой и на разных концах деревни можем, — опять насмешничает Чимин, прислонившись ухом к огромному дубу. Глаза слепые прикрывает, слушает, как жизнь ворочается в этом великане. Его это баюкает: весь гнев и бешенство, что накрыло его там, в общем доме, почти на нет сходит. Он принятия ищет. Вот только вожак его всё время сбивает своим жгучим взглядом, что ласковым ожогом мурашит с головы до пят.       Марево альфьей силы и жара не заставляет себя долго ждать. Чимина окутывает им со всех сторон, особенно со спины, в которую упирается широкая грудь Чонгука. Низкий утробный рык в самое ухо окрашивает румянцем скулы в одно мгновение.       — Поговорить хотел без лишних ушей, снежа... Да вот снова налюбоваться не могу. Даже колючки твои льдистые и те манят, сворачивая с мысли.       Чимин замирает, забывая дышать, но вскоре скидывает с себя морок альфьего голоса и шепчет в ответ, почти не сбиваясь:       — И какие ж это мысли у тебя, вожак?       На талию ложатся крепкие ладони, Чонгук омегу к себе ближе подтягивает, уверенный, что скинет тот сейчас его своеволие, но нет. И, кажется, даже поддаётся, ослабляя кол, вбитый в стан ещё с момента общего сбора.       — В Срединные земли всем причастным идти придётся. Только ты, снежа, в голову себе крепко положи сразу, что не получит тебя Каджун.       Омега в руках Чонгука изворачивается и, задрав голову, с сожалением понимает, что свечерело настолько, что и тени в его глазах пропали: тьмой всё заволокло без малейших отличий. Он стоит, дышит альфьим жаром, а самому уткнуться хочется в эту грудь. Согреться наконец... Но он снова давит в себе желания неуместные и выдыхает вожаку прямо, как оказалось, в губы:       — А коли сделать ничего нельзя будет? Что тогда? Войной пойдёшь на Восточный прайд из-за слепого меченого омеги?       — Надо будет — пойду...       Смех омежий горько бьётся о чонгуковы уста, и ему вцепиться поцелуем хочется в насмешливую мягкость, но он держит себя в узде, лишь крепче сжимая звонкий стан в ладонях.       — Если всё же станется Каджун моей долей, то я его сам убью. Или сдохну... Только парой ему не буду, — всё же делится страхом Чимин. — Может, тогда договорённость минхëкова силу потеряет…       — Не смей даже думать о том, что Каджун тебя коснётся. Не бывать этому, ясно?! И не жри себя поедом... У меня есть чем на Восточный прайд надавить, и Юнги не откажется по носу выродка щёлкнуть. И если Каджун своё место вожака бережёт, то примет условия.       — Зачем тебе это всё, Чонгук? Только не говори, что так и не сворачиваешь с мысли меня своим сделать? Зачем? Разве омега вожака таким должен быть?! Сомневаюсь, что прайд радостью изойдет от твоего выбора.       Альфа возвращает омеге смех, раскатывая его по пухлым губам, которые настолько близко к его, что и комар не втиснется.       — Как же ты до сих пор не понял, снежа?.. Тебя в прайде уже приняли. А мне твоя слепота не мешает и не пугает, да и метка заживает, разве нет? Я же чую, что она пахнет уже не так рьяно... И... — Чонгук раздумывает самую малость, прежде чем решиться на откровение, и всё же просит: — Позволь помочь тебе с ней снова?       Чимин отпрянуть хочет, толкая в плечи, но куда там.       — Что значит «снова»? — а самого догадка обухом бьёт.       Чонгук сгребает его так, чтобы вырваться точно не получилось, и, уткнувшись под покрасневшее ушко, рокочет:       — Вылизывал тебя после медвежьей схватки, сладкого такого... Только метка горчила жутко. Но то ерунда совсем, коли помогло в итоге. Давай ещё раз вылижу, м? Чимин...       Ведёт вожака знатно от близости, особенно от того, как в руках его снежа дрожать начинает и не отталкивает больше. Он губами ведёт по коже нежной, спускаясь к шее, вдыхает морозный запах омеги, что ярче обычного становится, и зверя своего держит за пасть клыкастую, чтобы не вцепиться. Вот только Чимин тихим стоном срывает его наветы, и тогда он себя отпускает. Целует там же, где холил, и следом мазком широким проходится, добиваясь ещё одного стона, более звучного, чем раньше.       Но в следующий момент воздух вздрагивает, омега в его руках изворачивается, сменяя ипостась, и отпрыгивает, шипя и скалясь.       Чонгук пустые ладони сжимает в кулаки и опаляет горящим янтарным взором исчезающую в вечерних сумерках серебристую тень.