Директор по совместительству

Некоторые люди называют меня занудой. Я предпочитаю термин «человек с устоявшимися принципами и низким порогом терпимости к идиотизму». В свои двадцать с небольшим я успел обзавестись привычками ворчливого пенсионера: я любил тишину, крепкий черный кофе без модных сиропов, пунктуальность и вежливое обращение. Моя манера общения часто казалась людям суховатой, но я всегда оставался в рамках приличий. Нахамить — это ниже моего достоинства. А вот тяжело и многозначительно вздохнуть — в самый раз. Единственным человеком, который пробивал мою броню вежливого ворчания, был Макс. Мой лучший друг, ходячий генератор неловких ситуаций, шуток за триста и неиссякаемой энергии. Мы сидели в нашей любимой кофейне. Я методично уничтожал свой эспрессо, а Макс, активно жестикулируя, рассказывал очередную байку с работы, попутно поедая какой-то невообразимый десерт со взбитыми сливками. — …И я ему говорю: «Слушай, мужик, если ты еще раз нажмешь эту кнопку, сервер ляжет быстрее, чем моя самооценка на школьной дискотеке!» — Макс хохотнул и ткнул в меня пластиковой вилочкой. — А ты чего такой кислый? Опять всю ночь читал свои умные книжки и бухтел на молодежь под окнами? — Я не бухтел, — спокойно парировал я, аккуратно промокая губы салфеткой. — Я вежливо попросил их убавить громкость музыки, аргументируя это поздним временем суток и законом о тишине. — Ага, тоном инквизитора, зачитывающего приговор, — фыркнул друг. — Слушай, ну нельзя же быть таким правильным! Ты скоро мхом покроешься. Тебе нужно расслабиться. Сходить в клуб, напиться, познакомиться с кем-нибудь. Именно из-за твоего характера, бро, ты до сих пор не можешь найти себе девушку! Женщинам нужны эмоции, драйв, а не ходячая энциклопедия этикета! Я замер. Медленно поставил чашку на блюдце. Затем мои глаза округлились, рот приоткрылся в немом крике, и я с максимально неестественной, шекспировской театральностью схватился обеими руками за сердце. — О, жестокий мир! — прохрипел я, скорчив лицо, полное муки. — Мое сердце! Оно разбито! Сражен стрелой жестокой правды от лучшего друга! За что-о-о?! Макс подавился тортом и закашлялся, уставившись на меня круглыми глазами. Пару секунд он пытался понять, не вызываю ли я скорую, но потом я не выдержал. Лицо мгновенно вернулось к привычному невозмутимому выражению, лишь уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Я отпустил грудь и поправил воротник рубашки. — Цирк окончен, билеты не возвращаются, — хмыкнул я. — Расслабься, Макс. Просто еще не нашлась та, которая смогла бы вытерпеть мой скверный характер и покорить мое сердце. А ломать себя и меняться ради непонятно чего или кого — нет уж, увольте. В этом нет никакого смысла. — Придурок, — с облегчением выдохнул Макс, отпивая воду. — Я чуть скорую не вызвал. Но актер из тебя — мое почтение. В этот момент колокольчик над дверью звякнул, и к нашему столику подошла Аня — девушка Макса. Полная противоположность моему другу в плане собранности, но такая же светлая и веселая. — Мальчики, не ссоримся! — она чмокнула Макса в щеку и плюхнулась на стул рядом с ним, улыбнувшись мне. — Привет, Ваше Ворчливое Величество. Опять учишь его жизни? — Пытаюсь спасти от деградации, — учтиво кивнул я. — Рад видеть, Аня. Остаток вечера прошел на удивление замечательно. Аня заказала себе чай, и мы просидели так еще пару часов. Они вдвоем травили байки, подкалывали друг друга, а я выступал в роли саркастичного комментатора. Мы играли в «шляпу», где мне пришлось пантомимой показывать «сингулярность» (что вызвало у ребят истерику), обсуждали какие-то глупые новости и просто наслаждались компанией. С ними я действительно отдыхал душой, даже если внешне продолжал строить из себя серьезного дядю. Когда на улице стемнело, мы решили прогуляться по парку, чтобы растрясти съеденные десерты перед тем, как разойтись по домам. Парк был полупустым. Фонари горели через один, бросая длинные тени на асфальт. Мы шли по аллее, Аня смеялась над очередной шуткой Макса, как вдруг из-за густых кустов сирени нам наперерез вышли двое. Типичные представители фауны спальных районов. Спортивные костюмы, капюшоны, бегающие взгляды. — Опа, какие люди, — скривился один из них, перегораживая дорогу. — Слышь, пацаны, мелочь есть? А телефоны посмотреть? Девушка может идти, а вы задержитесь. Я инстинктивно шагнул вперед, задвигая Аню себе за спину. Макс встал рядом, его обычная веселость как рукой сняло. — Ребята, давайте без глупостей. Мы просто идем домой, — спокойно, но твердо сказал я. — Дорогу освободите, пожалуйста. — А то что, интеллигент? — второй, более крупный, сделал рывок ко мне, замахиваясь. Я не был мастером спорта, но пару лет на бокс в студенчестве ходил. Рефлексы сработали быстрее мыслей. Я уклонился от неуклюжего удара и пробил короткий, жесткий хук ему в челюсть. Амбал охнул и пошатнулся. Краем глаза я увидел, как Макс сцепился с первым, повалив его на газон. — Ах ты ж сука! — прорычал амбал, восстанавливая равновесие. Он бросился на меня снова. Я приготовился блокировать, но вдруг почувствовал резкий, обжигающий холод в животе, который моментально сменился адской, пульсирующей болью. Мужик отшатнулся. В свете тусклого фонаря я увидел в его руке нож, с лезвия которого капало что-то темное. Моя кровь. — Валим! Валим, дурак! — заорал с земли первый нападавший, скидывая с себя Макса. Оба гопника сорвались с места и растворились в темноте парка. Я сделал шаг назад, чувствуя, как ноги становятся ватными. Опустил взгляд. Рубашка на животе стремительно темнела, пропитываясь багровым. — Эй... — только и успел выдать я, прежде чем колени подогнулись. Я рухнул на асфальт. Земля больно ударила по плечу. В ушах зазвенело. — Нет, нет, нет! — рядом тут же упал на колени Макс, его руки дрожали, пытаясь зажать мою рану. — Аня, скорую! Быстро! Держись, брат, слышишь?! Держись! Аня рыдала в голос, трясущимися руками пытаясь разблокировать телефон. Я попытался вздохнуть, но в горле забулькало. Изо рта вырвался кровавый кашель, обрызгав подбородок. Боль была парализующей, но сознание почему-то оставалось кристально ясным. Я понимал, что это всё. Слишком много крови. Слишком быстро уходят силы. Я с трудом приподнял слабеющую, перепачканную в крови руку. Макс замер, со слезами на глазах глядя на меня. Я дотянулся до его лица и, мазнув двумя окровавленными пальцами ему по лбу, оставил красную полосу. Прямо как мандрил Рафики из диснеевского мультика. — Симба... — прохрипел я, через силу натягивая на лицо кривую, слабую ухмылку. — Не профукай свою жизнь... Потому что мне... суждено... навеки остаться магом... Глаза Макса расширились то ли от ужаса, то ли от абсурдности ситуации. — Идиот... какой же ты идиот... — всхлипнул он, не понимая, смеяться ему или выть от горя. Я хотел сказать, чтобы они не ревели и что кофе сегодня был вкусным, но веки налились свинцом. Темнота мягко обхватила меня со всех сторон, заглушая сирены, крики Ани и голос Макса. Боль ушла. Осталась только пустота. Пустота пахла дорогим парфюмом, древесиной и легкой ноткой озона. Я резко открыл глаза и сел. Дыхание перехватило. Руки инстинктивно метнулись к животу, ожидая нащупать рваную рану и липкую кровь. Ничего. Под пальцами была плотная, приятная на ощупь ткань шелковой пижамы. Никакой боли. Я сидел на огромной кровати с балдахином в комнате, которая больше напоминала покои аристократа, чем палату реанимации. Тяжелые портьеры, массивный дубовый стол, идеальная, просто маниакальная чистота — ни пылинки. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, выровненными, казалось, по линейке. «Я в раю для перфекционистов?» — пронеслась в голове ироничная мысль. Я медленно спустил ноги на пушистый ковер. Голова немного кружилась, но в остальном я чувствовал себя превосходно. Даже лучше, чем до... инцидента. Ступая бесшумно, я подошел к высокому зеркалу в резной раме, стоящему в углу комнаты. И замер. Из зеркала на меня смотрел не я. Черты лица были острыми, хищными, аристократичными. Густые черные волосы зачесаны назад, небольшая аккуратная эспаньолка. Но самым странным был цвет. Моя кожа была пепельно-серой. Не бледной от болезни, а именно серой, уходящей в темный, почти графитовый оттенок. А глаза... Радужка отливала опасным, холодным красным цветом. Я моргнул. Отражение моргнуло в ответ. Я поднял руку — серая рука в зеркале повторила жест. — Твою ж... — пробормотал я. Голос тоже изменился. Стал глубже, бархатистее, с легкими властными нотками. Сохраняя остатки самообладания — паниковать не в моих правилах, — я отвернулся от зеркала и подошел к рабочему столу. Идеальный порядок. Стопка папок, дорогая перьевая ручка, ежедневник. И золотистая табличка, на которой аккуратным, строгим шрифтом было выгравировано: «Директор Сомбра. Кристальная Академия». Я медленно опустился в кожаное кресло, перевел взгляд с таблички на свои серые руки, затем на стопку документов, где верхний лист гласил: "Устав поведения учащихся. Новые поправки о жестком дисциплинарном взыскании". Я глубоко, очень глубоко вздохнул, потирая переносицу. — Ну, по крайней мере, здесь ценят дисциплину, — вслух произнес я, обращаясь к пустой комнате. — Но если это шутка, Макс, то декорации обошлись тебе слишком дорого.